Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Глава 7. Хлеб и железо

«Быть сытым, когда неприятель голоден – это мастерство силы.»

– Сунь-цзы, «Искусство войны»

Олег проснулся с одной мыслью, которая не давала покоя уже несколько дней: еда. Её было слишком мало для того, что он задумал.

Всё остальное уже двигалось – пусть медленно, со скрипом, но двигалось. Доброга ковал мечи с новой сталью, и его подмастерья, ещё неделю назад качавшие меха с недоверием, теперь работали споро, почти весело. Тихон перебирал восточную стену, и с каждым днём линия новых брёвен росла, перекрывая старую гниль, как новая плоть закрывает рану. Дружина училась держать строй, и Стоян, вечно хмурый Стоян, вчера впервые за всё время процедил сквозь зубы: «Толково учишь, княже». Это была почти похвала. Даже Добрыня Лукич, старый боярин, согласился ехать во Владимир с грамотой – и это было, пожалуй, самым большим дипломатическим успехом Олега за всё время.

Но еда – еда оставалась нетронутой. А еда была основой.

Олег знал это не из книг – из жизни. Из прошлой, армейской жизни. Однажды, в разведбате, их группа попала в отрыв от основной части. Трое суток в лесу, без пайка, без связи, с одним фляжным запасом воды на четверых. На вторые сутки голод стал таким, что дрожали руки. На третьи – они ели сырые коренья и молодую кору, и командир группы, старый капитан Громов, сказал тогда: «Война – это не только стрелять. Война – это жрать. Нет еды – нет войны». Он запомнил эти слова на всю жизнь.

Стены без хлеба – это декорация. Мечи без хлеба – это бесполезный металл. Войско без хлеба – это толпа, которая разбежится при первом же слухе о голоде.

Он стоял на крыльце своего дома и смотрел, как над Окой поднимается утренний туман. Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже наливалось бледной желтизной – нежной, почти прозрачной, как первый слой мёда на свежем хлебе. Ветер, спавший всю ночь, только начинал просыпаться – он трогал верхушки берёз, шевелил дымы над крышами, приносил с реки запах тины и мокрого песка. Где-то далеко, на пристани, перекликались рыбаки – их голоса, низкие и гортанные, плыли над водой, как утренний звон. Скрипел колодезный журавль – размеренно, с оттяжкой: скрип-пауза-скрип. И каждый звук был отчётливым, ясным, словно воздух здесь обладал особой прозрачностью.

Олег вдохнул полной грудью. Воздух пах рекой, дымом, влажной землёй и чем-то сладковатым – может, зацветающей липой. Пахло жизнью. И, как всегда в последние дни, – смертью. Они были рядом, эти два запаха, и разделить их не мог никто.

Он задумался о том, что каждое его действие сейчас – это не просто подготовка. Это уравнение. Каждый новый меч, каждый новый запас, каждый новый воин – это минус у врага. Не сейчас. Потом. Когда они придут.

Вот Доброга выковал первый меч по-новому. Это плюс один к шансам выжить. Вот Тихон укрепил восточное прясло – ещё плюс. Вот дружина научилась держать строй – ещё плюс. А если я сейчас налажу запасы – это будет плюс ко всем плюсам.

Голодная армия не воюет – она разбегается. Если я хочу, чтобы мои люди продержались в лесу хотя бы месяц, у них должна быть еда. Много еды. Такой, которая не портится. Такой, которую можно унести с собой.

Он вспомнил, как в прошлой жизни читал трактат о военном деле – кажется, Сунь-Цзы или кто-то из римлян. «Армия идёт на брюхе». Простая истина, которую забывают все, кто никогда не воевал. А он воевал – пусть и в другой жизни, в другом мире, в других условиях. Но принцип был тот же: без снабжения нет победы.

Значит, сегодня – еда. А завтра – наконец лес. Лют и Щур ждут. Корней готов. Пора уже идти смотреть место для убежища. Но сначала – еда.

– Жданко, – позвал он.

– Здесь, княже. – Парень возник на пороге почти мгновенно, будто ждал за дверью. Судя по крошкам на бороде, он только что завтракал – и прервался на полуслове. – Слушаю.

– Найди мне Еремея. Старого тиуна. Он ведает княжескими житницами. Пусть придёт в терем.

– Еремея? – Жданко почему-то улыбнулся. – Это который с ключами? Он, княже, старый-престарый. Ещё при князе Глебе Ростиславиче зерно считал. Он, наверное, старше всех в Рязани.

– Вот и хорошо. Старые – они надёжные. И зерно помнят. Веди.

Жданко исчез, только сапоги простучали по брёвнам. Олег остался на крыльце. Он стоял и смотрел, как солнце, наконец поднявшееся над лесом, заливает улицы золотистым светом. Лучи скользили по крышам, по частоколу, по дымам, и город, ещё минуту назад серый и сонный, вдруг ожил, засветился, заиграл красками. Мокрые от росы брёвна блестели, как полированное серебро. Лужи на мостовой, оставшиеся после вчерашнего дождя, отражали небо – голубые заплатки на тёмном дереве.

Интересно, что сказал бы мой научный руководитель, если бы увидел меня сейчас? «Туров, вы же историк, а не интендант». А я ему ответил бы: «Историк – это тот, кто знает, как всё было. А интендант – тот, кто делает так, чтобы всё было иначе».

Он усмехнулся и пошёл в терем.

Еремей пришёл через час.

Олег ждал его в трапезной – небольшой горнице с низким потолком и длинным дубовым столом, за которым обычно собирались на совет. На столе стояла миска с кашей – пшённой, сдобренной конопляным маслом, – и горшочек мёда. От каши шёл пар, густой и сладковатый, и запах этот смешивался с запахом воска от свечей и старого дерева, из которого были сложены стены.

Когда Еремей вошёл, Олег сразу понял, почему Жданко улыбнулся. Старый тиун действительно был стар. Очень стар. Ему было, наверное, лет семьдесят, а может, и все восемьдесят – в этом времени возраст определяли не по паспорту, а по тому, гнутся ли колени и помнят ли глаза. У Еремея колени гнулись плохо, но глаза помнили всё. Он был сухим, как прошлогодняя щепка, с длинной седой косой, убранной под войлочный колпак, и лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Морщины были глубокими, словно кто-то провёл по лицу резцом, и в них, казалось, застряла мука всех княжеских амбаров. Глаза у него были выцветшие, водянистые, но цепкие – такие глаза бывают у людей, которые всю жизнь считали чужое зерно и привыкли замечать каждую пропавшую горсть.

Одет он был в простой кафтан тёмного сукна – добротный, но старый, с протёртыми локтями и выцветшим воротом. Под кафтаном виднелась холщовая рубаха, пожелтевшая от времени. На поясе висела связка ключей – больших, кованых, с бороздками, – знак его должности. При каждом движении ключи позвякивали: сухой, деловитый звук, похожий на осенний перестук веток. Сапоги у Еремея были стоптанными, с заплатками на голенищах – видно, что старик не нажил богатства на своей должности.

Он вошёл, поклонился – низко, но с достоинством, – и замер у порога, не решаясь пройти дальше. В горнице пахло кашей и воском, и Еремей, кажется, немного оробел от этого запаха – от княжеской еды, от княжеского присутствия. Его пальцы, сухие и узловатые, теребили край пояса – жест, выдающий волнение.

– Проходи, Еремей. Садись.

– Благодарствую, княже. – Старик прошёл к лавке и сел – не на всю лавку, а на краешек, словно боялся занять много места. Руки сложил на коленях, голову чуть наклонил. Ключи на поясе звякнули в последний раз и затихли.

Олег смотрел на него и думал: вот человек, который знает о Рязани больше, чем любой боярин. Он помнит, сколько зерна было при Глебе, сколько при Ингваре, сколько сейчас. Он знает, куда уходит каждая четь. Он – хранитель сытости. И если я хочу, чтобы мои люди не умерли с голоду, я должен говорить с ним на его языке.

– Скажи мне, Еремей, – начал он, – сколько у нас зерна? Всего. По всем житницам. Я хочу знать точные цифры.

Еремей пожевал губами. Глаза его на мгновение остекленели – видно, старик мысленно обходил амбары, пересчитывал чети и кади, трогал мешки, заглядывал в закрома. Олег почти видел эту картину: тёмные, пахнущие зерном клети, сухие половицы, пыльные лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели, и старик, медленно идущий вдоль закромов с берестяной биркой в руке.

– В княжеских житницах, княже, ржи – триста четей. Овса – двести четей. Пшена – сто. Гречи – пятьдесят. Ещё есть горох, но его мало – четей десять, не больше. Ячмень – двадцать четей. Вот и всё.

Олег мысленно перевёл чети в понятные ему килограммы. Четь – это примерно два пуда, пуд – шестнадцать килограммов. Значит, триста четей ржи – это около девяти с половиной тонн. Овса – около шести тонн. Пшена – три тонны. Гречи – полторы. Итого – около двадцати тонн зерна.

Двадцать тонн. Для одного человека – немыслимо много. Для города с окрестными сёлами, который должен прокормиться в осаде, – мало. Очень мало. Если начнётся осада, этого хватит на пару месяцев. А осада может длиться дольше. Гораздо дольше.

Он вспомнил цифры из своей книги – той, что осталась в ноутбуке. Взрослому мужчине нужно около полукилограмма зерна в день. Женщине и ребёнку – меньше. Но если считать грубо: пять тысяч ртов – это две с половиной тонны в день. Двадцать тонн – на восемь дней. Восемь дней! А если осада продлится месяц? Два? Три, как в Козельске?

Нет. Этого не хватит. Нужно больше. Нужно много больше.

– А мясо? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Рыба? Овощи? Что ещё есть?

Еремей удивлённо поднял брови – кустистые, седые, похожие на двух гусениц, выползших погреться на солнце. Он недоумённо переглянулся с пустотой, потом снова посмотрел на князя.

– Мясо, княже, не запасают. Его вялят по осени, но понемногу – для себя, для дома. Не для войска. Рыбу солят в бочках, это да. Но соли уходит много. Овощи… – он запнулся, словно прикидывая, стоит ли говорить правду. – Овощи есть, но мало. Капуста, репа, лук. Всё в погребах. Но если осада – их не хватит надолго.

Олег кивнул. Это уже лучше, чем «нет вообще», но всё равно плохо. Овощи в погребах – это хорошо, но они не лежат месяцами. Капуста и репа сохраняются до весны, но если осада затянется, их съедят за месяц.

– А что ещё? – спросил он. – Грибы? Ягоды? Сушёная рыба? Мёд?

Еремей пожевал губами, перебирая в памяти. Олег заметил, как его пальцы – сухие, с набухшими суставами – шевелились, словно пересчитывая невидимые запасы.

– Грибы сушат, княже, но немного. Кому как. Ягоды тоже. Мёд – у бортников, но он в сотах, не всегда собран. Это не княжеское, это людское. Если брать – людям не останется. А они не отдадут, не попросив серебра.

– А если я заплачу? – Олег подался вперёд, опираясь локтями о стол. – Если я дам серебра за грибы, за ягоды, за мёд? Скажут «берём»?

Еремей задумался. Он почесал переносицу – жест, который выдавал напряжённую работу мысли.

– Скажут, княже. Если серебро будет – скажут. Только много не будет. Грибы – они в лесу, их не напасёшься. Ягоды – летом, на солнце, сохнут быстро. Мёд – тот вообще в цене. Наберётся, может, два десятка пудов, если всё скупить. Но…

– Что – но?

– Но, княже, – Еремей наконец поднял глаза, и в них мелькнула та самая цепкость, которую Олег заметил сразу, – если ты начнёшь скупать всё подряд, люди догадаются. Зачем князю столько еды? К чему он готовится? Гостомысл узнает – и тогда всё. Он тебя вмиг остановит.

Олег сжал челюсти. Старый тиун был прав. Если он начнёт скупать продовольствие открыто, это будет сигналом. Гостомысл поймёт, что Олег готовится к чему-то серьёзному, и начнёт мешать. А Юрий, который пока на его стороне, может дрогнуть под давлением бояр.

Значит, нужно действовать тихо. Не через рынок – через доверенных людей. Через Корнея, через Родю и Луку. Через тех, кто не задаёт вопросов.

– А если я дам тебе серебро, – сказал он, – и ты купишь всё это тайно. По крупицам. Через людей, которым я доверяю. Сделаешь?

Еремей долго молчал. Он смотрел на стол, на кашу, на свои руки. Пальцы его теребили край пояса – нервно, быстро. Олег терпеливо ждал. Наконец старик поднял голову, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

– Сделаю, княже. Ежели ты мне доверяешь – сделаю. Только… – он запнулся, – только это не быстро. И недёшево. А главное – тайно. Очень тайно. Если кто узнает – нам конец.

– Значит, никто не узнает. – Олег взял со стола кусок бересты, на котором заранее набросал схему. – Гляди сюда. Вот это – мясо. Режешь тонко, вот такими полосками. Солишь крупной солью. Вывешиваешь на сквозняке, но не на солнце, чтобы не пересохло. Через седмицу оно высохнет и станет как дерево. Будет храниться месяц, два, три. Без соли дополнительной. Без погреба. Без холода. Его можно грызть просто так. Можно крошить в кашу. Можно варить – получится бульон.

Еремей взял бересту, прищурился, поднёс к самым глазам – видно, зрение было уже не то. Он долго разглядывал схему, шевеля губами, и его палец, сухой и узловатый, водил по линиям, запоминая каждую чёрточку. В горнице было тихо, только свеча потрескивала да где-то за стеной мычала корова.

– А не сгниёт?

– Не сгниёт. Я… – Олег запнулся. Чуть не сказал «я пробовал». – Я слышал об этом от сведущих людей. Из южных земель. Там так делают. Степняки вялят мясо уже сто лет, и ничего – живы.

– Из южных… – Еремей пожевал губами, обдумывая. Его глаза, выцветшие и водянистые, сузились в щёлочки. – Ну, южным виднее. У них сухо.

– Вот и я о том же. У нас летом тоже сухо. Давай попробуем. Возьмём один кусок – небольшой. Засолим. Повесим. Через седмицу посмотрим. Если получится – будем делать много. Если нет – что ж, потеряем один кусок.

Еремей долго молчал. Он вертел бересту в руках, и его пальцы – сухие, узловатые, с набухшими суставами – подрагивали. Олегу показалось, что старик боится. Не князя – перемен. Перемены в его возрасте были страшнее любого врага.

– Добро, княже, – сказал он наконец. – Попробуем. У меня в клети как раз есть свежая говядина – вчера забили. Сегодня ж и начнём.

– И вот ещё что, – добавил Олег. – Грибы. Ты сказал, их варят или жарят. Но можно иначе. Отложи часть. Нанижи на суровую нитку. Повесь на чердак, где ветер гуляет. Пусть висят. Если не сгниют – будем сушить много. Понял?

Еремей посмотрел на него долгим взглядом. В его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство – как будто старый пёс, всю жизнь ходивший по одному маршруту, вдруг увидел новую тропу.

– Понял, княже. – Он поднялся, поклонился, и ключи на его поясе звякнули – теперь уже как будто веселее. – Завтра доложу.

Когда старик ушёл, Олег откинулся на спинку лавки и прикрыл глаза. Ну вот. Ещё один шаг. Маленький. Но если получится – к осени у нас будет мясо. И грибы. И яблоки. И всё это не сгниёт.

Главное – чтобы получилось.

День пролетел в заботах.

После разговора с Еремеем Олег снова пошёл на стены – проверить, как движется работа. Солнце уже поднялось высоко и припекало плечи. Улицы были полны народу: бабы несли корзины с бельём, мужики вели лошадей под уздцы, мальчишки бегали стайками, поднимая босыми пятками пыль. Пахло навозом, дымом, свежим хлебом и рекой.

У восточной стены кипела работа. Тихон с мужиками уже перебрали почти половину прясла. Брёвна, ещё вчера лежавшие во дворе, теперь стояли в стене – ровные, плотно пригнанные, пахнущие смолой так сильно, что этот запах перебивал все остальные. Смола блестела на солнце янтарными каплями, и казалось, что стена дышит – тёплая, живая, новая.

Ров тоже понемногу углублялся. Землекопы, нанятые Тихоном, работали споро – восемь мужиков, по пояс голые, в одних портах и лаптях, выбрасывали наверх мокрую глину, тёмную, как кровь. Глина шлёпалась о траву с глухим, тяжёлым звуком, и вокруг уже вырос целый вал – чёрный, блестящий на солнце. Запах от рва шёл густой, землистый, с примесью речной тины – видно, докопались до водоносного слоя.

– Княже! – окликнул его Тихон, вытирая пот со лба. Лицо его было красным от натуги, в бороде застряли щепки, но выглядел он довольным. – Гляди: ещё седмица – и восточная стена будет как новая. А там и за южную возьмёмся.

Олег окинул взглядом работу. Стена действительно преображалась. Старые, трухлявые брёвна лежали в стороне грудой, новые стояли ровно, одна к одной, и частокол больше не казался дырявым ртом.

– Добро, – сказал он. – Успеем до осени?

– Ежели людей хватит – успеем. – Тихон прищурился, глядя на солнце, словно вычисляя, сколько дней осталось до дождей. – Май – хорошее время. Земля мягкая, день длинный. До темноты работаем. Если бы ещё Гостомысл не мешал…

– А что Гостомысл?

Тихон сплюнул в сторону – коротко, с отвращением. Олег заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие топорище.

– Да пока ничего. Но человек его тут крутился утром. Стоял, смотрел. Я его не гнал – пусть смотрит. Только он не просто смотрел, княже. Он запоминал. Кто работает. Сколько. Где. И ещё он меня спрашивал: «Что, Тихон, серебро княжеское тратишь? Не боишься, что нечем будет расплатиться?» – Тихон оглянулся через плечо, словно проверяя, не стоит ли кто за спиной, и добавил тише: – Я ему сказал: «Князь платит, я работаю. Моё дело маленькое». Он ничего не ответил, только усмехнулся. И ушёл.

Олег нахмурился. Значит, боярин не успокоился. Следит. Собирает сведения. И уже начал давить на людей – проверяет, кто из них за князя, а кто за боярина.

– Если что – сразу мне говори, – сказал он. – Не терпи. Я не дам тебя в обиду.

– Скажу, княже. Не сомневайся. – Тихон кивнул и вернулся к работе. Через мгновение его голос уже перекрывал шум стройки: «Куда бревно потащил, криворукий? Сюда давай!»

Олег постоял, глядя, как мужики поднимают бревно на верёвках – слаженно, с криками «раз-два, взяли!», – и подумал о том, что это, наверное, и есть его главная работа сейчас: давать людям то, что им нужно, и не мешать делать своё дело.

Я не строитель. Не кузнец. Не плотник. Я – организатор. Моя задача – чтобы у них было всё: серебро, люди, время. А остальное они сделают сами. И сделают лучше, чем я.

Под вечер он зашёл в кузню. Доброга, как всегда, был на месте. В горне ревело пламя – ровное, белое, жаркое, – меха работали исправно, и воздух в кузне был густым, горячим, пахнущим окалиной и углём. На наковальне лежал новый клинок – уже закалённый в масле, отшлифованный, с ровным, чистым лезвием, которое блестело в отсветах горна, как зеркало.

– Гляди, княже, – сказал кузнец, протягивая меч. – Третий за неделю. Раньше я такие редко делал. А теперь – как по маслу.

Олег взял меч, взвесил в руке. Баланс был хорошим – клинок не перевешивал, рукоять легла в ладонь как влитая. Кожа на рукояти была обмотана тонким ремешком – не скользила, не натирала. Он провёл пальцем по лезвию – острое, как бритва.

– Добро, Доброга. Очень добро. Сколько таких сможешь сделать?

– Ежели люди будут и уголь – десяток в седмицу. Может, больше. – Кузнец говорил с гордостью, но без хвастовства. – Я подмастерьев учу. Журавль уже сам куёт, я только поправляю. Прохор – тот пока меха качает, но и он научится. Васятка – мальчишка ещё, но уголь таскает исправно. Работа идёт.

– Учи. И вот ещё что. – Олег положил меч на наковальню. – Мне нужны не только мечи. Мне нужны наручи. Лёгкие. Кожаные, с металлическими полосами. Чтобы лучник мог стрелять и не бояться, что ему перерубят руку.

Доброга нахмурился, прикидывая что-то в уме. Его пальцы, сложенные на фартуке, шевелились, словно он уже работал. Потом он глубоко вздохнул – вздох мастера, который понимает, что работы прибавилось, но не жалуется.

– Наручи – дело нехитрое. Кожа, железные пластины, заклёпки. Сделаем. Я такие для Мирослава Иворовича делал, когда он ещё молодой был. Только он их на половцах порубил – так больше и не просил.

– И наконечники для стрел. Бронебойные. Узкие, гранёные. Чтобы пробивали кольчугу.

– И это сделаем.

– И ещё… – Олег помедлил. – Котлы для смолы. Медные. Большие. Чтобы на стенах стояли.

Доброга почесал затылок – жест, который Олег уже заметил у него и у Тихона. Все мастера чешут голову, когда думают. Потом усмехнулся в бороду. Усмешка вышла кривая – не от насмешки, а от удовольствия.

– Княже, ты меня завалил работой. Но я не жалуюсь. Работа – это хорошо. Работа – это жизнь. Я когда без работы сижу – болеть начинаю. Спина ноет, руки дрожат. А как в кузню приду – всё проходит.

Олег хлопнул его по плечу – плечо было твёрдым, как дубовая доска, – и вышел на воздух.

На следующее утро Олег ещё не успел допить утренний взвар, как в дверь постучали. Стук был тихим, неуверенным – так стучат люди, которые боятся принести дурную весть.

– Войди.

В горницу бочком протиснулся Еремей. Вид у него был расстроенный и какой-то даже виноватый. Ключи на поясе звякали жалобно, словно извинялись вместе с хозяином. В руках старик держал кусок бересты, завёрнутый в тряпицу.

– Княже… – он запнулся. – Ты это… не гневайся.

– Что случилось?

Еремей развернул тряпицу и положил на стол кусок мяса. Вернее, то, что от него осталось. Мясо было покрыто зеленоватой слизью, источало кислый, тошнотворный запах, и в складках его копошились мелкие белые черви. Запах ударил в нос – резкий, гнилостный, сладковато-отвратный, – и Олег невольно отшатнулся. Еремей, заметив это, виновато попятился, прикрывая лицо краем рукава.

– Сгнило, – сказал Еремей убитым голосом. – Я всё сделал, как ты велел: нарезал тонко, засолил, повесил в клети на сквозняке. А сегодня пришёл – а оно вон что…

Олег взял кусок бересты, на котором старик делал пометки. Тот добросовестно записал всё, что делал: «Резано в полдень. Солено крупной солью. Вешано на сквозняк, в тень. Через день – повернуто. Через три дня – появился дух. Через пять дней – зелено и черви».

Олег задумался, глядя на гнилое мясо. В прошлой жизни он сам вялил мясо – научился в одной из экспедиций, от старого археолога. Тот сказал тогда: «Главное – не соль. Главное – воздух. Воздух должен быть сухим и всё время двигаться. Если воздух стоит – мясо гниёт. Если воздуха много – мясо сохнет».

Он вспомнил, как они с тем археологом резали мясо тонкими полосками – не толще мизинца, – и развешивали на специальной раме, обтянутой марлей от мух. Рама стояла на сквозняке, и мясо сохло, а не гнило. Через неделю оно было готово.

– Где ты его вешал? – спросил он.

– В клети, княже. Там, где зерно храним. Там сквозняк хороший – от двери до оконца.

– А мухи там были?

Еремей задумался. Он почесал переносицу, припоминая, и кивнул:

– Мухи? Да, княже. Лето же. Мухи везде.

– Вот они-то и виноваты. – Олег перевернул мясо берестой. – Мухи садятся на мясо и откладывают яйца. Из яиц выводятся черви. Мясо гниёт. Надо, чтобы мухи не садились.

– А как их не пустишь? – удивился Еремей. – Они ж летают. Их не запрёшь.

– Надо обтянуть место, где висит мясо, тонкой тканью. Или марлей. Или… – Олег запнулся. Марли здесь не было. – Или частой рыболовной сетью. Чтобы воздух проходил, а мухи – нет.

Еремей слушал, и в его выцветших глаза загорался огонёк понимания. Он уже не выглядел испуганным – он выглядел заинтересованным. Его сухие пальцы сжались на краю стола, и он подался вперёд.

– Сетью, значит… – пробормотал он. – У меня есть старая сеть. Мелкая, для раков. Можно попробовать.

– Попробуй. И ещё: режь мясо тоньше. Вот так, – Олег показал пальцами – толщиной с мизинец. – Тогда оно высохнет быстрее, чем мухи успеют отложить яйца.

– Тоньше… – Еремей кивал, запоминая. – Тоньше, сетью, на сквозняке. Понял.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но Олег остановил его:

– Погоди. У тебя есть ещё мясо? Для второго раза?

Еремей обернулся. В его глазах мелькнула тень вины – будто он что-то утаил и теперь боится, что его поймали.

– Есть, княже. Второй кусок. Тоже засолил, на всякий случай. Его я ещё не вешал. Думал – вдруг первый испортится, тогда второй повешу.

– Молодец, – сказал Олег. – Повесь его, но с сетью. И тоньше режь. И смотри – через седмицу доложишь.

– Добро, княже. – Старик ушёл, и ключи на его поясе звенели уже не жалобно, а деловито.

Олег посмотрел ему вслед и усмехнулся. Первый блин комом. Но зато теперь у Еремея есть личный опыт: он попробовал, у него не получилось, он понял почему. Это дороже любых наставлений. Человек, который один раз ошибся и нашёл причину, никогда не забудет урока.

И теперь он будет стараться вдвое. Потому что старикам важно чувствовать, что они ещё на что-то годны.

Он взял кусок гнилого мяса берестой и выбросил в помойное ведро. Запах ещё долго стоял в горнице – кислый, сладковатый, тошнотворный. Но Олег не злился. Это была полезная неудача.

Вечером Олег снова сидел у себя в горнице и писал на бересте. Свеча потрескивала, тени плясали по стенам. За окном темнело, и звёзды уже зажигались над частоколом – яркие, холодные, равнодушные. Пахло воском, дымом и рекой.

Список вырос:

Кузня – меха работают. Мечи – три за неделю. Наручи – в работе. Наконечники – в работе. Котлы – в работе.

Стены – восточное прясло почти готово. Тихон молодец. Гостомыслов человек замечен – следит. Тихон держится.

Дружина – учения каждый день. Стоян хвалит. Люди учатся.

Запасы – Еремей пробует вялить мясо. Первый кусок сгнил из-за мух и толстой нарезки. Второй – с сетью и тоньше. Ждать результат. Грибы – пока не начинали, но нитки заготовлены.

Лес – завтра идём смотреть место. Корней, Родя и Лука готовы. Лют и Щур – согласились показать схроны. Завтра выступаем.

Гостомысл – пока тихо. Но человек его у стены был. Следит. Ждать удара.

Добрыня Лукич – уехал во Владимир с грамотой. Молиться, чтобы доехал.

Олег отложил писало и потёр глаза. Усталость наваливалась тяжёлой, тёплой волной. Он уже привык к этому телу, но иногда оно всё ещё напоминало о себе: саднили плечи после кузни, ныла спина после стен, горели ладони. Но это была хорошая усталость. Это была усталость человека, который делает дело.

Каждое действие – это плюс. Каждый новый меч – это минус у врага. Каждый новый запас – это минус у врага. Каждый новый воин – это минус у врага. Я не могу победить. Но я могу сделать так, что их победа будет стоить им слишком дорого.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на ночное небо. Звёзды мерцали над частоколом – холодные, равнодушные, вечные. Где-то там, за Воронежем, стояли шатры монгольского авангарда. Где-то там решалась судьба Рязани.

А завтра – лес. Завтра он наконец увидит то место, куда можно будет увести людей. Завтра он сделает ещё один шаг.

А пока – шаг за шагом. Мясо на сквозняке. Грибы на нитке. Мечи в кузне. Брёвна на стенах. Всё это – капли. Но из капель состоит море.