Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

– Вот твой меч, Отче, – сказал он. – Спи спокойно. Мы продолжим.

Жданко стоял рядом и молчал. По его щеке скатилась слеза – одна-единственная. Он смахнул её быстрым, злым движением.

_

Тур прибился к лагерю одним из первых – ещё в те дни, когда хоронили павших после отступления. Он был неразговорчив, держался особняком и говорил только о деле. Олегу доложили о нём как об умелом охотнике – он приносил дичь чаще, чем кто-либо другой, и никогда не возвращался с пустыми руками. Князь велел не трогать парня: такие люди, говорил он, сами находят своё место.

Туру было едва ли двадцать. Он двигался по лесу так, словно родился с луком в руках – бесшумно, уверенно, как зверь. Олег иногда наблюдал за ним: за тем, как он читает следы на снегу, как слушает лес, как замирает на месте, превращаясь в изваяние, прежде чем спустить тетиву. В этом была своя красота – суровая, холодная, но настоящая.

– Где ты научился так охотиться? – спросил его однажды Олег, когда они сидели у костра после особенно удачного дня.

Тур помолчал, глядя в огонь. Потом ответил – коротко, скупо, как всегда:

– Дед научил. Он был охотником. Говорил: «Лес – это не место. Лес – это живой. Если ты его уважаешь – он тебя кормит. Если нет – убивает». – Тур усмехнулся. – Я уважаю.

– И давно ты один? – спросил Олег.

– С тех пор, как деревню сожгли. – Тур поднял глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на застарелую боль. – Я был в лесу, когда они пришли. Выслеживал лося. Вернулся – а там пепел. Ни матери, ни сестры. Никого. С тех пор один. – Он помолчал. – Думал, так и сдохну в лесу. А потом встретил ваших. Лют сказал: «Идём, там князь, он людей собирает». Я и пошёл. Не потому, что поверил. Просто… некуда было идти.

– А теперь? – спросил Олег.

– А теперь… – Тур запнулся. – Теперь вижу: вы не просто собираете. Вы делаете что-то… настоящее. Я не умею говорить красиво, княже. Но я умею охотиться. И пока я здесь – мяса будет.

Олег кивнул. Он не стал говорить лишних слов. Этот парень не нуждался в словах. Ему нужно было дело.

В тот день, в середине января, Тур ушёл в лес, как обычно, затемно. Он взял с собой лук, стрелы и короткий охотничий нож – всё, что было нужно. Следы на снегу вели к старому оврагу, где, по его словам, держались лоси.

Солнце уже сползло за верхушки сосен, и небо на западе налилось густым, багровым, нездоровым закатом. Олег стоял у ворот лагеря и смотрел на тропу. С ним стояли Лют и Добран – оба молчаливые, напряжённые.

– Если к темноте не вернётся – идём искать, – сказал Олег.

– В такой темноте не найдём, – ответил Добран. – Только сами заплутаем.

– Найдём. Он не мог далеко уйти.

Но искать не пришлось. Когда последний свет заката уже догорал над лесом, из-за деревьев показалась фигура. Сначала – просто тень. Потом – человек. Он шёл медленно, хромая, опираясь на лук, как на посох. За его спиной волочилась волокуша с огромной, тёмной тушей.

Тур.

Олег бросился к нему первым. Подбежал, подхватил под руку, помог дойти до бревна у костра. Только сейчас он разглядел: левая нога охотника была перевязана какой-то бурой, пропитанной кровью тряпкой, и он ступал на неё с трудом, морщась при каждом шаге. От него пахло кровью, потом, зверем и лесом – запахом человека, который только что вышел из схватки.

– Ты ранен! – выдохнул Олег.

– Ерунда, – отмахнулся Тур, но голос его дрожал от усталости. – Лось боднул. Молодой, здоровый… Я его выслеживал с утра. Хороший след взял у оврага, долго шёл. А когда подошёл добить – он вскочил. Думал, всё. Рог прошёл рядом с бедром, разодрал ногу. Но я всё равно его взял. – Он слабо улыбнулся и кивнул на волокушу. – Мяса хватит на неделю. Может, больше.

Ульяна уже бежала к нему с корзиной трав. За ней спешили помощницы – кто с чистой тряпкой, кто с горячей водой. Тура усадили, укутали войлочным плащом, начали разматывать повязку. Рана оказалась рваной, глубокой, но кость, по счастью, была цела.

– Дурак ты, Тур, – сказала Ульяна, промывая рану настоем трав. Голос её дрожал, но руки двигались уверенно и спокойно. От настоя пахло горьковато и резко – тысячелистник, зверобой, что-то ещё, известное только ей. – Один на лося пошёл. А если бы он тебя не в ногу, а в живот? Кто бы тебя тащил?

– Никто, – честно ответил Тур. – Так и лежал бы. Но пронесло же. – Он поморщился, когда Ульяна начала накладывать швы – неловко, грубо, но надёжно. – Ты, это… поаккуратнее, тёть Ульяна. Я ж не мешок с зерном.

– Терпи, – отрезала она, но уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. – Будешь знать, как одному на лося ходить.

– Буду, – согласился Тур. Потом повернул голову к Олегу, и его глаза, всё ещё блестевшие от пережитого, стали серьёзными. – Знаешь, княже… когда я шёл по лесу, я думал: зачем всё это? Зачем мы мёрзнем, голодаем, бьёмся? Зачем я тащу этого проклятого лося через весь лес? Ведь можно было просто лечь и замёрзнуть. Тихо. Без боли. И всё.

– И что? – спросил Олег, присаживаясь рядом.

– А потом я увидел свет. – Тур помолчал. – Наш свет. От костра. И понял: мы живы. Мы охотимся. Мы дерёмся. Значит, всё не зря. Всё не зря, княже.

– Не зря, – подтвердил Олег. Он положил руку охотнику на плечо, и Тур, вздрогнув, поднял глаза. – Отдыхай. Ты заслужил. Ты накормил лагерь.

Тур кивнул, закрыл глаза и почти сразу провалился в сон – глубокий, без сновидений, какой бывает только после смертельной усталости.

Nочью Олег снова стоял у ручья на своём обычном месте. Это стало ритуалом – каждый вечер, перед сном, приходить сюда. Смотреть на воду. Слушать лес. Думать.

Звёзды были яркими, пронзительно-яркими, как в детстве – в той жизни, которая теперь казалась далёкой и почти ненастоящей. Млечный Путь тянулся через всё небо широкой, туманной рекой, и где-то там, на востоке, наверное, всё ещё горели костры Орды. Тысячи костров. Десятки тысяч.

Но здесь, в «Медвежьем углу», теплилась своя, отдельная жизнь. Люди мёрзли. Болели. Умирали. Но продолжали жить. Продолжали охотиться. Продолжали строить. Продолжали верить. Отче ушёл, и его место заняла Ульяна – вдова, которая никогда не училась на лекаря, но умела перевязывать раны. Тур, раненный лосем, тащил добычу через лес, чтобы накормить лагерь. Жданко вернулся из разведки и принёс меч – последнюю волю старого монаха. Жизнь продолжалась.

Олег поднял голову и посмотрел на звёзды. Снег под ногами скрипнул.

Зима – это не враг. Зима – это испытание. И мы его проходим. Медленно. Трудно. С потерями. Но проходим. У нас есть тёплые землянки, которых нет у монголов. У нас есть войлочные плащи. У нас есть лыжи – пусть пока неуклюжие, пусть самодельные, но они работают. У нас есть воля. И мы ещё себя покажем.

Он повернулся и пошёл спать. Завтра предстоял долгий день. А послезавтра – ещё один. И ещё. И ещё. Пока не придёт весна. Пока не придёт время ударить

Глава 21. Маскировка

Февраль вступил в свои права. Морозы немного отпустили. По ночам уже не жгло лицо, как прежде, а днём с веток капало, и дыхание не висло паром. Но снега стало больше. Он валил почти каждую ночь, укутывая лес тяжёлым белым покрывалом. Ветви сосен гнулись под его тяжестью, а тропы, что с таким трудом расчищали люди Тихона, к утру снова заметало – не отличить от целины. Снег скрадывал звуки, и лес стоял тихий, затаившийся, словно ждал чего-то. Дозорные кутались в войлочные плащи и вглядывались в темноту. Морозный воздух обжигал лёгкие, и пар от дыхания оседал инеем на бородах и ресницах. Время от времени кто-то из них притоптывал, чтобы согреть ноги, и снег отзывался знакомым, почти родным скрипом. Но лес был тих. Монголы не появлялись.

Олег стоял у ручья и смотрел, как вода, не замерзавшая даже в самые лютые холода, журчит под толстой коркой льда. Он опустился на корточки, пробил лёд пальцем и поднёс к губам ледяную каплю. Вода пахла снегом, хвоей и вечностью – тот самый запах, который он впервые почувствовал много месяцев назад, когда только попал в этот мир. Теперь он стал привычным. Почти родным. От воды поднимался пар, и этот пар, смешиваясь с морозным дыханием леса, окутывал берег лёгкой дымкой, делая его похожим на сказочное место из старых преданий. Ветви сосен, отягощённые снегом, нависали над водой, и иногда, когда порыв ветра был особенно сильным, с них срывались белые облака снежной пыли, оседая на плечах и на ресницах.

Олег думал о том, что зима – их союзница. Она дала им время. Время, чтобы отстроиться. Время, чтобы собрать людей. Время, чтобы подготовиться. Но весна приближалась, а с ней – неизбежные стычки. И к этим стычкам нужно было быть готовыми.

Мы не можем воевать с ними в открытую. Нас слишком мало. Но мы можем стать невидимыми. Можем научиться бить из темноты и исчезать. Можем превратить лес в наше оружие.

Он повернулся и пошёл к лагерю. Сегодня ему нужно было поговорить с Евпатием. И этот разговор обещал быть непростым.

Лагерь просыпался. Из землянок тянуло дымом, но снаружи ничего не было видно – подземные дымоходы работали исправно, рассеивая дым в кронах сосен. Только лёгкое марево над верхушками деревьев выдавало присутствие людей, но его можно было заметить лишь с близкого расстояния. Люди выходили на работы – кто к Тихону на строительство, кто к Доброге в кузню, кто к Ульяне в лекарскую землянку. Олег шёл по лагерю и думал о том, как сильно всё изменилось за эти недели. Из кучки перепуганных беглецов они превратились в общину. В маленькое, но крепкое поселение, которое с каждым днём всё больше напоминало дом.

Первым делом он заглянул к Еремею. Старый тиун сидел в своей землянке-складе и что-то писал на бересте. Рядом с ним, на низкой лавке, сидел Вячко – мальчишка лет двенадцати, которого Еремей взял в помощники после гибели его отца. Мальчишка старательно выводил палочки на своём куске бересты, то и дело поглядывая на учителя. В землянке пахло зерном, сушёными грибами, дымом и мёдом – густой, тёплый, живой запах.

– Как запасы? – спросил Олег, садясь на свободную лавку.

– Держимся, княже, – ответил Еремей, не отрываясь от письма. Его пальцы, сухие и узловатые, ловко держали писало. – Зерна – на месяц, если экономить. Мяса – на две недели, но охотники приносят ещё. Вчера Тур принёс двух зайцев, сегодня обещал кабана. Соли – достаточно. Грибов сушёных – целый мешок, яблок – два. С голоду не помрём.

– А что с новыми людьми? Им хватает?

– Хватает. Но если ещё придут – придётся урезать паёк. – Еремей отложил писало и посмотрел на Олега. – Ты поэтому ищешь людей?

– Да. Чем больше нас, тем больше шансов. Но и ртов больше. Надо искать баланс.

– Баланс найдём, – сказал тиун. – Было бы что делить. А пока – вот, гляди. – Он протянул Олегу бересту. – Я тут подсчитал, сколько нам нужно на месяц вперёд. Если будем охотиться и рыбачить – протянем.

Олег пробежал глазами по цифрам. Еремей был педантичен, как всегда. Каждая горсть зерна, каждый кусок мяса, каждая щепотка соли были учтены. Даже примерные сроки, когда закончатся те или иные припасы, были помечены.

– Ты молодец, Еремей. Без тебя мы бы пропали.

– Знаю, – проворчал старик, но было видно, что ему приятно. – Иди, княже. У тебя дел много.

Олег вышел и направился к строительной площадке. Тихон с мужиками ставил новую землянку – уже пятую за эту зиму. Брёвна были обтёсаны и подогнаны, стены поднимались на глазах. Пахло свежей щепой, смолой и мужским потом. Тихон стоял наверху, на срубе, и командовал, прищурив свой вечный левый глаз:

– Давай, давай, поднимай! Ровнее, ровнее! Вот так. Теперь закрепляй. Нет, не так – в паз, в паз загоняй, не видишь, что ли?

Мужики, кряхтя и переругиваясь, поднимали очередное бревно. Олег подошёл и встал рядом. Тихон заметил его и спустился, вытирая пот со лба.

– Сколько ещё? – спросил Олег.

– Эта – последняя в этом ряду, – ответил Тихон. – Потом ещё две – и пока хватит. Людей много, места мало. Но мы справляемся. Вот, гляди, княже, – он указал на свежий сруб, – двойные стены, как ты велел. Между ними – мох. Тепло будет, как в печке. И дымоход подземный уже готов. Осталось крышу настелить и дёрном завалить.

– Еремей говорит, если ещё придут – паёк придётся урезать.

– Придётся, – согласился Тихон. – Но это лучше, чем замёрзнуть в лесу. Ты правильно делаешь, что ищешь людей, княже. Мы тут все это понимаем. Каждый новый человек – это новые руки. А руки нам нужны.

– Нужны, – кивнул Олег. – Особенно те, что умеют работать.

Он пошёл дальше. Заглянул в кожевенную мастерскую, где Добромысл с сыновьями выделывал шкуры – в воздухе висел запах дубильной коры и мокрой кожи. Заглянул в гончарную, где братья Сбыслав и Горазд крутили круги – их руки были перепачканы глиной, но горшки выходили ровные, один к одному. Заглянул в лекарскую, где Ульяна поила больных отваром из трав – пахло мятой и зверобоем, и этот запах успокаивал. Старик, которого она выхаживала ещё две недели назад, теперь сидел на лавке и сам держал кружку – отвар из хвои и ягодная толкушка сделали своё дело. Увидев Олега, он кивнул и слабо улыбнулся.

– Жив, – сказал Олег.

– Жив, княже, – ответил старик. – Спасибо твоей лекарке. И тебе.

Везде кипела работа. Везде люди были заняты делом. И от этого на душе становилось спокойнее.

Он прошёл к землянке, где жили новоприбывшие, и остановился у входа. Оттуда доносился детский смех – звонкий, заливистый, совершенно неуместный среди этого снега и холода. Олег заглянул внутрь. Девочка лет трёх играла с деревянной куклой, которую ей кто-то вырезал из сосновой коры. Её мать сидела рядом и улыбалась – впервые за долгое время.

– Княже, – сказала она, заметив его, – спасибо тебе. За всё.

– Не за что, – ответил Олег. – Это не я. Это все мы.

– Нет, – покачала она головой. – Ты нас собрал. Ты нас спас. Мы это знаем. Все знают.

Из дальнего угла поднялся старик – тот самый, которого Лют привёл из оврага, где четверо замёрзли, не решившись развести огонь. Старик был ещё слаб, но уже мог ходить, и глаза его смотрели ясно.

– Княже, – сказал он, подходя, – дозволь слово.

– Говори.

– Когда мы в овраге сидели, я думал – всё, конец. А теперь… – Он замолчал, подбирая слова. – Теперь я живу. И я хочу помочь. Я старый, но я знаю лес. Я знаю, где ещё могут быть люди. За Проней, в верховьях, есть несколько деревенек – маленьких, лесных. Монголы туда могли не дойти. И ещё – есть старая заимка у Чёрного болота. Там охотники зимовали. Может, кто уцелел.

Олег запомнил это. Он поблагодарил старика и вышел. На улице его уже ждал Жданко.

– Княже, там ещё люди пришли. Из тех, кого Корней нашёл. Говорят, знают места, где могут быть выжившие.

– Пусть расскажут.

Олег выслушал новоприбывших. Один из них, молодой парень по имени Микула, рассказал о брошенной деревне на Оке, где он спрятал свою семью перед тем, как уйти за помощью. Другой, старый охотник с обветренным лицом, поведал о ските отшельников в глубине леса – туда, по его словам, могли уйти монахи из разорённых обителей.

– Добро, – сказал Олег. – Жданко, собери отряд. Пойдёшь с Микулой. Проверишь деревню на Оке. Корней пойдёт со стариком – проверит заимку у Чёрного болота. Третий отряд – к скиту. Лют поведёт.

– А я? – спросил Щур, который вертелся рядом.

– Ты останешься. Будешь помогать Добрану с обучением. Людей надо учить, и ты тоже будешь учиться.

Щур вздохнул, но спорить не стал. Он уже привык, что князь всегда знает, что делает.

Отряды уходили в лес один за другим – уже третья волна поисков за эту зиму. Каждый раз они возвращались с новыми людьми, и каждый раз Олег провожал их с одним и тем же чувством: тревогой пополам с надеждой.

К полудню Олег собрался с духом и пошёл к тренировочной площадке. Евпатий гонял воинов – и своих, и Олеговых. Они уже сработались, стояли в одном строю, и различить, кто чей, было почти невозможно. Мечи звенели, щиты трещали под ударами, пар валил от разгорячённых тел, и снег под ногами был истоптан до земли. Мирослав, ещё прихрамывающий, но уже твёрдо стоящий на ногах, сидел на бревне у края площадки и наблюдал за тренировкой. Он пока не мог держать меч, но уже рвался в строй.

Коловрат стоял в центре, широко расставив ноги, и командовал зычным голосом:

– Ещё раз! Щит – вперёд! Меч – сверху! Не заваливайся! Держи спину! Ещё раз!

Воины, взмокшие несмотря на мороз, повторяли упражнения. Олег подошёл и встал рядом, наблюдая. Евпатий заметил его и кивнул.

– Твои парни уже лучше, чем были, – сказал он. – Но до моих им ещё далеко.

– Научишь, – ответил Олег. – У нас есть время. Пока зима.

– Зима кончается, – заметил Евпатий. – Через месяц – распутица. А потом – сухо. Монголы снова пойдут.

– Знаю. Поэтому я хочу поговорить с тобой.

Они отошли в сторону, к старой сосне. Олег долго молчал, подбирая слова, потом заговорил:

– Ты воюешь честно. В открытую. Лицом к лицу. Это достойно уважения. Но против монголов это не работает. Их больше. Они быстрее. Они бьют из засад, отступают, заманивают. Если мы будем воевать с ними в открытую, нас перебьют за один бой.

– Я это уже слышал, – нахмурился Евпатий. – Ты предлагаешь прятаться? Бить из-за угла? Это не воинское дело.

– Это дело живых, – ответил Олег. – Мёртвые не воюют. Мёртвые не мстят. Мёртвые не защищают своих близких. А мы хотим жить. И мстить. И защищать. Значит, мы должны воевать так, чтобы враг нас не видел. Чтобы он боялся каждого дерева. Чтобы каждый шаг по лесу был для него последним.

– Красиво говоришь, – хмыкнул Евпатий. – Но как ты собираешься это сделать? Твои люди не умеют прятаться. Они умеют рубить. Да и то – не все.

– Умеют не все, – согласился Олег. – Но у нас есть те, кто может научить. Лют. Ты его знаешь. Он годами прятался в лесах от княжеских дружин. Он умеет быть невидимым. Умеет запутывать следы. Умеет двигаться так, что даже зверь не услышит. И Добран – твой следопыт. Он умеет находить. Вместе они могут сделать наших воинов такими, что монголы их никогда не увидят.

– Лют? – Евпатий прищурился. – Разбойник? Ты хочешь, чтобы мои воины учились у разбойника?

– Я хочу, чтобы твои воины выжили. – Олег посмотрел ему прямо в глаза. – Давай проверим. Прямо сейчас. Тридцать человек – твоих и моих – против одного Люта. Даём ему час форы. Если они найдут его – я признаю, что ты прав. Если нет – ты признаешь, что прав я.

Евпатий долго смотрел на него. Потом усмехнулся.

– Тридцать против одного? Это будет легко.

– Попробуй.

Весть о предстоящем испытании разнеслась по лагерю мгновенно. Воины собирались на площадке, переговаривались, обсуждали. Кто-то шутил, кто-то был настроен серьёзно.

– Тридцать на одного? – говорил Жданко, поправляя перевязь. – Да мы его за час найдём. Лес не такой уж большой.

– Ты Люта не знаешь, – отвечал ему Корней. – Он в лесу как рыба в воде. Я с ним ходил – он двигается так, что снег не скрипит.

– Да ладно, – отмахивался Жданко. – Мы его всем скопом. Окружим – и всё.

– Окружите, – усмехнулся подошедший Щур. – Если найдёте. Я с ним пять лет в лесу прожил. Знаешь, сколько раз нас искали? И ни разу не нашли. Пока я сам не оплошал.

– Вот именно, – подхватил один из дружинников Евпатия. – Ты оплошал. А мы – нет.

– Посмотрим, – сказал Щур и отошёл.

Через час тридцать воинов выстроились на краю лагеря. Люди Евпатия – те, кто пришёл с ним из Чернигова, закалённые в боях дружинники, – стояли плечом к плечу с людьми Олега. Здесь были и те, кто сражался на стенах Рязани, и те, кого привели из лесов – вчерашние смерды и охотники, уже успевшие взять в руки оружие. Все они перемешались, стояли единым строем, и Олег, глядя на них, подумал, что это и есть его армия. Не Евпатия. Не Олега. Общая.

– Задача простая, – сказал Евпатий, прохаживаясь перед строем. – Найти человека в лесу. Это Лют. У него нет оружия, только нож. Он не будет нападать – только прятаться. Кто найдёт – награда. Кто не найдёт – будет учиться скрытности по-настоящему. Каждый принесёт зверя, добытого без оружия. Тетерева, зайца, куницу, горностая – кого угодно, лишь бы живьём или силком. Пока не принесёшь – стоишь в дозоре без смены. Это не наказание. Это учёба. Потому что если ты не можешь подкрасться к тетереву – ты не сможешь подкрасться к монголу. Вопросы?

По строю пробежал гул. Воины переглядывались. Кто-то присвистнул.

– Тетерева? – переспросил Жданко. – Да к нему подкрасться сложнее, чем к монголу!

– Вот и учись, – ответил Коловрат. – Вперёд.

Воины ушли в лес. Олег и Евпатий остались ждать. Мирослав, сидевший на бревне, покачал головой и усмехнулся.

– Тридцать на одного. А я ставлю на одного.

Интерлюдия. Лют

Лют сидел на ветке старой сосны и смотрел, как внизу проходят воины. Ветка была толстой, надёжной, и снег на ней лежал нетронутым – Лют забрался на дерево по соседнему стволу, не оставив следов. Он не просто прыгал с ветки на ветку – он проложил целый путь поверху, перебираясь с дерева на дерево там, где кроны смыкались. Внизу, на снегу, не осталось ни единой вмятины. Снег под ним был холодным, но он не чувствовал холода – привык. Он слился с деревом, стал его частью. Его серый плащ, измазанный сажей и глиной, делал его почти невидимым на фоне коры. Даже дыхание он замедлил – пар выходил тонкой, едва заметной струйкой.

Их было много – он насчитал тридцать. Все при оружии, в кольчугах, с луками. Они шли цепью, прочёсывая лес, и говорили вполголоса. Их голоса разносились по лесу, отражаясь от стволов.

Тридцать. Против одного. Князь верит в меня. Посмотрим.

Снег в лесу был глубоким и рыхлым – февральский снег, слежавшийся за долгую зиму, но ещё не превратившийся в сплошной наст. На открытых местах, куда попадало солнце, он покрылся твёрдой коркой, которая держала человека, но под деревьями оставался мягким и предательским. Каждый шаг оставлял чёткий, глубокий след. Лют знал это лучше всех. И он знал, как с этим работать.

Он спрыгнул с ветки – бесшумно, как падает снег с лапы ели, – и приземлился на участок голой земли под старым выворотнем. Никакого следа. Потом двинулся в сторону, ступая строго по корням, выступающим из-под снега, – корни были твёрдыми, и снег с них сдуло ветром. Дальше – прыжок на камень у ручья, с камня на валежину, с валежины на старый пень. Его маршрут был похож на причудливый танец. Он двигался по лесу, не касаясь снега там, где это было возможно, а там, где касался, – путал следы с изощрённостью, доступной лишь тому, кто прожил в лесу десять лет.

В одном месте он намеренно прошёлся по участку с твёрдым настом, почти не оставляя следов. В другом – наоборот, сделал глубокий, чёткий отпечаток, ведущий в сторону от его настоящего пути. В третьем – рассыпал по своим следам сухую хвою, которую набрал с нижних веток. В четвёртом – прошёл задом наперёд, чтобы следы смотрели в одну сторону, а сам он уходил в другую. Потом он сделал петлю – ушёл в сторону, вернулся по своему же следу и прыгнул на дерево, оставив под ним нетронутый снег. Тот, кто пойдёт по следу, упрётся в пустоту и решит, что преследуемый просто исчез.

Старый трюк. Дедовский. Меня ему ещё отец научил.

Он знал этот лес как свои пять пальцев. Знал каждое дерево, каждый овраг, каждый ручей. И он знал, как прятаться.

Первым он заметил Жданко. Тот шёл, тяжело дыша – видно, не привык к долгой ходьбе по глубокому снегу. Пот лил с него градом, и пар от дыхания поднимался столбом, как от запалённой лошади. Снег под ним хрустел и проваливался – Жданко был тяжёлым, и каждый его шаг оставлял глубокую яму. Лют усмехнулся про себя.

Этого я слышу за сто шагов. Дышит, как загнанный конь. И снег под ним стонет. Такого в разведку брать – только если хочешь, чтобы о тебе знали за версту.

Второй воин – молодой парень из дружины Евпатия, безусый, с длинными, как у журавля, ногами – прошёл ближе. Он озирался по сторонам, но смотрел куда-то вдаль, поверх деревьев, не замечая того, что под ногами. Его сапоги хрустели по насту, и этот хруст разносился по лесу. Лют мысленно покачал головой.

Под ноги смотри, воин. Под ноги. Тут каждый след – как подпись. А монголы читают следы не хуже меня.

Третий – снова Жданко, который, видимо, устал и решил сделать привал, – уселся на пень и достал флягу. Он пил громко, с бульканьем, вода текла по подбородку. Лют слышал каждый глоток. Потом Жданко рыгнул, вытер губы рукавом и пошёл дальше, даже не оглянувшись.

Воду пьёшь – молодец. Но тише надо. Тише. Враг услышит – и ты уже не воин. Ты уже покойник.

Четвёртый воин, проходя мимо дерева, где только что сидел Лют, вдруг остановился. Лют замер. Неужели заметил? Это был Ратмир – тот самый дружинник с перебитым носом, что пришёл в лагерь одним из последних. Он принюхался, потом сморщился и громко, с чувством, пустил ветры. Звук разнёсся по лесу, отразившись от стволов. Лют, сидевший теперь в десяти шагах, под другим деревом, с трудом удержался от смеха.

Ратмир. Хороший воин, мечом машет – дай бог каждому. Но в засаде от него будет много шума. В прямом смысле. Надо будет с ним поработать отдельно.

Пятый воин прошёл совсем близко. Он был внимателен – Лют это видел. Он смотрел по сторонам, прислушивался, даже приседал, разглядывая следы на снегу. Вот он заметил что-то, нахмурился, пошёл по следу. Лют напрягся. Этот может найти. Воин дошёл до участка, где Лют специально оставил чёткий, глубокий отпечаток, – и остановился. След вёл прямо к старому пню. Воин подошёл к пню, обошёл его – и замер в недоумении. Дальше следов не было. Снег вокруг был нетронутым. Он почесал голову, огляделся, но ничего не нашёл. Потом заметил ещё один след – в стороне, ведущий в противоположную сторону. Это была ложная петля, которую Лют оставил специально. Воин пошёл по ней – и ушёл в сторону от настоящего убежища.

Лют выдохнул и мысленно похвалил себя.

Петля работает. Всегда работает. Главное – не переусердствовать. Одна петля – хитрость. Две – уже путаница. Три – ты сам в них запутаешься.

Шестой воин – один из дружинников Евпатия, коренастый, с рыжей бородой – хрустел ветками, как медведь в малиннике. Он не смотрел под ноги, не слушал лес, он просто шёл напролом, ломая всё на своём пути. Сухие ветки трещали под его сапогами, как кости. Снег под ним проваливался, и он, ругаясь, выбирался из сугробов, поднимая тучу снежной пыли. Лют слышал его за сто шагов.

Этого я за версту чую. И монголы почуют тоже. И убьют. Быстро убьют.

Седьмой воин был хитрее. Он заметил следы Люта – те самые, глубокие и чёткие, – и пошёл по ним, пригнувшись и держа меч наготове. Лют наблюдал за ним с ветки. Воин шёл осторожно, внимательно, не сводя глаз со следа. Он был хорош – Лют это признал. Он двигался почти бесшумно, использовал укрытия, не спешил. Но он шёл по ложному следу – прямо в сторону оврага, где Лют оставил ещё одну метку, ведущую в тупик. Через пять минут воин упёрся в заросли колючего кустарника, за которым следы обрывались. Он выругался вполголоса, развернулся и пошёл обратно – но теперь уже без следа, наугад.

Почти. Ещё чуть-чуть – и научится. Дай ему год – будет хорош.

Восьмой воин, проходя под деревом, на котором сидел Лют, вдруг замер и посмотрел вверх. Лют прижался к стволу, затаив дыхание. Воин долго вглядывался в крону, прищурившись от падающего снега. Его рука легла на рукоять меча. Сердце Люта забилось чаще – не от страха, а от напряжения. Но воин, поколебавшись, пошёл дальше.

Почти заметил. Почти. Надо будет запомнить этого. Он внимательный. Из него выйдет толк, если правильно натаскать. Следопыт, может быть. Или дозорный.

Девятый воин, молодой парень из ополчения, отстал от своей группы и заблудился. Лют видел, как он кружит по лесу, натыкаясь на одни и те же деревья. Парень был напуган – это чувствовалось по его движениям, по тому, как он вздрагивал от каждого звука. Лют мог бы оставить его, но вместо этого он тихо, почти неслышно, хрустнул веткой в стороне – ровно настолько, чтобы парень услышал и пошёл в правильном направлении, к основной группе. Тот вздрогнул, обернулся и, поколебавшись, двинулся на звук. Через десять минут он вышел к своим.

Нельзя, чтобы он замёрз. Это не враг. Это свой. Просто глупый ещё.

Десятый, одиннадцатый, двенадцатый… Лют считал их, запоминал, отмечал ошибки. Кто-то шумел. Кто-то смотрел только вперёд, забывая оглядываться. Кто-то оставлял следы, по которым можно было идти, как по дороге. Кто-то, наоборот, старался идти тихо, но делал это неумело – и его старания были заметны так же, как и шум.

Они все разные. Но их объединяет одно: они не умеют прятаться. Они – воины открытого боя. А я научу их быть тенями.

Лют продолжал двигаться. Он менял укрытия каждые несколько минут: с ветки на ветку, с дерева на дерево, с оврага на холм. Он путал следы, делал петли, заходил в тыл ищущим. Он проходил у них за спиной так близко, что мог бы коснуться рукой, – и они не замечали. Один раз он даже поправил ветку, которая хрустнула под ногой у дружинника, – тот обернулся, но увидел только снег и деревья. В другой раз, когда ветер дунул особенно сильно и с сосны сорвалось облако снега, Лют использовал этот момент, чтобы перебежать открытое место, – и снежная пелена скрыла его движение.

Он был везде и нигде одновременно.

Через три часа воины, уставшие и злые, собрались на поляне. Пот лил с них градом, несмотря на мороз. Пар от дыхания поднимался над поляной, как дым от костра. Они тяжело дышали, опирались на мечи, переглядывались. Их сапоги были полны снега, одежда промокла от пота, а некоторые, провалившись в сугробы, вымокли до нитки.

– Ну что? – спросил старший. – У кого-нибудь есть хоть что-то?

– Ничего, – ответил Жданко. – Как сквозь землю провалился. Я шёл по следу, а он взял и пропал. Просто пропал, и всё. Как будто его ветром сдуло.

– Я тоже по следу шёл, – сказал другой. – Дошёл до пня – и всё. Дальше снег нетронутый. Как он это делает?

– Я слышал какой-то шорох, – сказал третий. – Но когда обернулся – никого.

– Это был он, – сказал четвёртый. – Он был рядом. Я чувствовал. Вот здесь, – он показал на загривок, – мурашки бегали. Он смотрел на меня. Точно смотрел.

– Чувствовал – не значит нашёл, – вздохнул старший. – Возвращаемся. Коловрат будет недоволен.

Они побрели обратно – уставшие, злые, растерянные. Лют проводил их взглядом и улыбнулся. Он выиграл. Но он знал: это только начало. Завтра он начнёт учить их. И они научатся. Потому что те, кто не научится, – умрут.

Он спрыгнул с дерева, приземлился на мягкий снег и пошёл к лагерю – теперь уже не скрываясь. Его плащ развевался на ветру, и снег скрипел под ногами – но теперь этот скрип звучал как победный марш.

Вечером у костра собрались все свои. Евпатий сидел, задумчиво глядя в огонь. Олег – рядом, с кружкой горячего отвара в руках. Лют – чуть поодаль, как всегда, спокойный и невозмутимый, но в его светлых глазах плясали искры – то ли от костра, то ли от сдерживаемой усмешки.