Текст книги "Красный. Пепел (СИ)"

Автор книги: Максим Александров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Еремей! – Олег бросился к нему, обнял, прижал к себе. Старик был лёгким, почти невесомым, и холодным, как лёд. – Как ты выжил? Три дня в декабре! Тут же холод такой, что вода замерзает!

– Мешки… – прошептал старый тиун, стуча зубами. – У меня тут мешков полно было – пустых, холщовых. Я в них закутался, как в кокон. В пять слоёв. Лежал, не шевелился. Всё равно продрог до костей – думал, не от пожара помру, так от холода. Теперь до весны согреваться буду. Если доживу.

– Доживёшь. – Олег накинул на него свой плащ и начал растирать ему плечи. – Ты у нас теперь главный по запасам. Без тебя никак.

– А запасы… – вдруг встрепенулся Еремей, и в его голосе прорезалась прежняя деловитость. – Там, в подвале, зерно. И мясо вяленое. И соль. Я всё сохранил, княже. Всё, что можно было унести, я спрятал. Оно не сгорело. Я проверял – все мешки целы. Я на них сидел. Три дня сидел.

Олег посмотрел на него – на этого старого человека, который три дня просидел в тёмном подвале, в холоде и сырости, на мешках с зерном, но не забыл о запасах. И улыбнулся. Впервые за эти дни.

– Ты не просто молодец, Еремей. Ты – герой. Жданко! Лука! Сюда! Будем выносить.

Они вытащили из подвала всё, что там было. Десять мешков зерна. Три мешка вяленого мяса. Два бочонка соли. Сушёные грибы и яблоки. Несколько кувшинов с маслом. Даже огниво и трут, бережно завёрнутые в промасленную кожу.

– С этим можно добро зимовать, – сказал Лют, подходя. Он уже вернулся с пристани – там никого не нашёл, только обгорелые лодки у мостков. – Ты спас нас, старик, низкий поклон тебе. Сейчас волокуши сообразим для такого богатства, а тебя сверху посадим, да на самый большой мешок, чтоб ты зрил, что никуда от тебя не денется.

Еремей, сидевший на обломке бревна, только отмахнулся с легким кивком, принял грубую похвалу.

– Полноте. Я не спасал. Я просто сохранил. Это моя работа.

– Твоя работа спасла нам жизнь, – сказал Олег. – Теперь отдохни. Мы скоро уходим. Жданко, дай ему воды.

Он оставил старика и пошёл к детинцу. Ему нужно было сделать ещё одно дело. Самое трудное.

Там, на каменном основании терема, Корней уже ждал его. Он стоял, опираясь на копьё, и лицо его было мрачным.

– Я нашёл Юрия, – сказал он. – Вернее, то, что от него осталось. Он в трапезной. Я не стал его трогать – ждал тебя.

Олег закрыл глаза. Он знал, что брат мёртв. Знал, что Юрий умер на его руках в ту самую ночь. Но услышать это снова было почти невыносимо.

– Похороним, – сказал он. – Здесь. Сейчас. На холме.

Они похоронили Юрия на холме, где раньше стоял терем. Место выбрали у старой липы, которая чудом уцелела в пожаре. Олег помнил: под этой липой Юрий любил сидеть летом, разбирая грамоты.

Могилу рыли прямо в мёрзлой земле. Долго. Корней копал молча. Жданко помогал, отбрасывая мерзлую землю в сторону. Лют стоял в стороне, вглядываясь в горизонт.

Олег бросил первую горсть земли. Комья ударились о тело брата, и звук этот – глухой, тяжёлый, окончательный – Олег запомнил навсегда.

– Я отомщу, – сказал он. – Клянусь тебе, брат. Клянусь тебе, Юрий Игоревич. За тебя. За Фрола. За всех, кто остался здесь. Я отомщу. Я вернусь. И они запомнят моё имя.

Он повернулся и пошёл прочь. Слёзы текли по его лицу, замерзая на щеках ледяными дорожками, и он не знал, чьи это слёзы – его или Олега. Да и какая разница. Боль была одна на двоих.

На обратном пути они нашли ещё двоих выживших – мальчика лет десяти и старуху, его бабку. Они прятались в погребе под обгорелым домом, и Лука обнаружил их, когда услышал слабый плач. Мальчик был ранен – осколок камня попал в плечо, – но жив. Старуха держала его за руку и гладила по голове, и её губы шептали молитву.

– Тихо, тихо, – сказал Лука, опускаясь рядом с ней на корточки. – Свои. Мы свои. Пойдём отсюда.

Старуха подняла на него глаза – выцветшие, слезящиеся, – и вдруг перекрестила его.

– Спаси тебя Господь, сынок, – прошептала она. – Я уж думала, мы тут помрём.

– Не помрёте, – сказал Лука. – Я вас не брошу.

Он взял мальчика на руки – лёгкого, как пёрышко, – и понёс его к опушке. Старуха шла следом, цепляясь за его плащ. Олег смотрел на них и думал: вот оно. Вот ради чего мы выжили. Ради этого.

Когда они вернулись в лагерь, их встречали как героев. Люди выходили из землянок, смотрели на припасы, на спасённых, на Еремея, который шёл, опираясь на плечо Жданко. Ульяна, увидев старого тиуна, всплеснула руками и заплакала – то ли от радости, то ли от горя, то ли от всего сразу. Она уже знала о Фроле – Олег сказал ей там, на поляне, в первый день. И теперь она плакала не только о себе – обо всех, кто выжил.

– Живой! – крикнула она, бросаясь к нему. – Живой, старый ты хрыч! А я уж думала, что и тебя потеряла, что ты там сгорел вместе со своими мешками! Я три дня молилась за тебя, три дня! А ты, оказывается, в подвале сидел, как крот, и даже не думал помирать! Ну как же ты так, старый? Как же ты так – всех пережил?

– Не дождётесь, – проворчал Еремей, но голос его дрогнул, и он вдруг улыбнулся – впервые за эти дни, криво, но искренне. – Я, может, и старый, а ты, девка, ещё молодая. Рано мне на погост, рано. У меня ещё зерно не всё пересчитано. И тебя я без присмотра не оставлю.

Ульяна засмеялась сквозь слёзы, обняла его, прижала к себе, и старый тиун, смутившись, заворчал, но не отстранился. Олег смотрел на них и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, похожее на надежду.

Олег зашёл в землянку, где лежал Мирослав. Воевода был бледен, но глаза его смотрели ясно, и он даже попытался приподняться на локте, когда князь вошёл. Олег жестом удержал его.

– Ты вернулся, – сказал Мирослав, и в голосе его слышалась не только радость, но и удивление. – Я слышал, как народ шумел, когда вы пришли. Значит, не зря. Значит, есть за что бороться.

– Вернулся, – ответил Олег, садясь рядом на лавку. – И привёл людей. Еремей жив, Мирослав. Представляешь? Старый хрыч отсиделся в подвале на мешках с зерном и спас нам запасы. Ещё нескольких нашли – старуху с внуком и мальчишку из посада. Все живы. И запасы – зерно, мясо, соль. Мы теперь не пропадём.

– Старый хрыч, говоришь? – Мирослав усмехнулся, и на его бледном лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. – Значит, не зря мы его берегли. Он у нас главный по запасам был. И остался. Ну а ты… ты как? Справился? Похоронил брата?

– Похоронил, – сказал Олег, и голос его дрогнул. – На холме, у старой липы. Он любил там сидеть, помнишь?

– Помню, – Мирослав закрыл глаза, и на его лице появилось выражение глубокой, тягучей печали. – Я тоже помню. Хороший был князь. Справедливый. Не всем такое дано. Ты – второй такой. И я хочу, чтобы ты знал: я всё ещё с тобой. Пока дышу.

– Я знаю, Мирослав. Я никогда не сомневался в тебе.

– Теперь я могу умереть спокойно, – сказал Мирослав, и голос его был тихим, но твёрдым. – Ты справишься без меня.

– Не умирай, – сказал Олег, и в голосе его послышалась сталь. – Ты мне нужен, Мирослав. Не сейчас. Не зимой. Весной – нужен. Ты мне нужен, чтобы учить людей. Чтобы командовать. Чтобы быть тем, на кого я могу положиться. Я не справлюсь без тебя. Ты это знаешь.

Воевода открыл глаза и посмотрел на Олега долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость, боль и едва заметная искра жизни.

– Раз нужен, – сказал он наконец, – значит, выживу. Обещаю. Знахарь говорит, что рана чистая, главное – тепло и покой. А у тебя тут, я смотрю, уже и землянка готова. И костёр горит. И люди рядом. Как тут не выжить?

Олег вышел из землянки и направился к дальней, где лежали раненые. Там, на охапке лапника, лежал Родя. Рядом с ним сидел Лука. Чуть поодаль, с перевязанной рукой, Стоян помогал лекарю перевязывать раненого ополченца. Увидев князя, он выпрямился.

– Княже. Ты вернулся, – сказал Стоян, и в голосе его слышалось облегчение. – Я уж думал, не дождусь. Тут без тебя как-то… неспокойно.

– Вернулся, – ответил Олег, подходя ближе. – Как рука?

– Заживает, – усмехнулся Стоян. – Лекарь сказал, что через седмицу смогу меч держать. Я ему не поверил, но он настаивает. Говорит, у меня кость крепкая, а мышцы – как у молодого быка. Я ему говорю: «Я и так не старый». А он: «Ты, Стоян, моложе меня, но я тебя старше на двадцать лет». Вот и спорь с ним после этого. Но я чувствую, княже, я скоро встану. Скучно мне без дела сидеть.

– Это хорошо, – сказал Олег, и в голосе его послышалась тёплая, почти отеческая улыбка. – Ты мне понадобишься весной. Я не шучу. Без тебя нам не обойтись.

Олег подошёл к Роде. Тот лежал с закрытыми глазами, но когда князь приблизился, открыл их.

– Как он? – спросил Олег у Луки.

– Лучше, – ответил Лука. – Знахарь твой сказал, рана чистая, идёт на поправку. У него даже температура спала, это хороший знак, говорит. Главное – чтобы не было заражения. А пока – лежит, не встаёт. Я за ним слежу.

Родя открыл глаза и попытался улыбнуться – бледно, с трудом, но искренне.

– Княже… ты вернулся, – прошептал он.

– Вернулся, – сказал Олег, присаживаясь рядом на корточки. – И ты, я смотрю, тоже. Мне передали, что ты уже пытался встать. Что за глупости? Лежи, не шевелись. Твоё тело сейчас важнее твоей гордости. Я прикажу, чтобы тебе приносили больше еды и тепла.

– Лука вытащил, – сказал Родя, скосив глаза на брата. – Я ему век должен. Если бы не он… если бы не он, я бы там и остался.

– Ничего ты мне не должен, – проворчал Лука, но в голосе его не было злости. – Ты мой брат. Я тебя не брошу. Когда мы бежали, я думал только о том, чтобы вытащить тебя. И я бы вытащил тебя, даже если бы мне пришлось тащить тебя на себе через всё это поле. Ты – моя семья. И я не позволю тебе умереть.

Олег посидел с ними ещё немного, потом поднялся и вышел к костру. Там уже сидели все – Корней, Жданко, Тихон, Доброга с сыном Семёном, Демьян, Лют, Щур, Горислав. Все, кто выжил. Все, кто верил. Костёр горел ровно, выбрасывая в тёмное небо снопы искр, и дым от него уходил в кроны деревьев, рассеиваясь без следа. Пахло хвоей, дымом и чем-то ещё – может, надеждой.

Олег опустился на бревно и принял из рук Корнея кружку с горячим отваром.

– Что теперь, княже? – спросил Корней, и в голосе его звучала не просто усталость, а глубокое, давно назревшее желание услышать ответ. – Мы похоронили мёртвых. Мы нашли выживших. У нас есть запасы. Но что дальше? Мы не можем сидеть в лесу вечно. Зима – это время умирать. Мы должны что-то делать.

– Дальше – зима, – сказал Олег, отпивая глоток горячего, терпкого отвара. – Но зима – это не время умирать, Корней. Зима – это время выживать. Мы будем укреплять лагерь. Лечить раненых. Беречь детей. А завтра – отправим команду. Тихон, Доброга – возьмёте людей. Всё, что уцелело на пепелище, – наше. Железо, доски, тряпки, дрова. Всё до последнего гвоздя.

– Сделаем, – кивнул Тихон. – Я уже прикинул, что можно вывезти: инструменты, скобы, гвозди, даже несколько телег, которые могли уцелеет в кузне. Переделаем в сани, колеса снимем, тоже загрузим. Всё пригодится.

– А весной – начнём, – продолжил Олег, и его голос стал твёрже, глубже. – Войну. Не оборону – нападение. Мы не будем ждать, пока они вернутся. Мы сами пойдём к ним. Маленькими отрядами. Без жалости. Без пощады. Они сожгли наш город. Мы сожжём их покой.

Доброга поднял глаза и посмотрел на Олега долгим, оценивающим взглядом.

– Я сделаю оружие, – сказал он. – Здесь. В лесу. Из того, что есть. И оно будет лучшим, чем то, что я ковал для города. Там я был кузнецом, который делал мечи для князя. Здесь я буду кузнецом, который делает мечи для мести. И я клянусь: каждый клинок будет острее, чем у монголов. В каждом будет мое слово и молитва. Уж я обещаю, князь.

Лют усмехнулся – криво, по-лесному, но в глазах его мелькнул холодный, хищный огонёк.

– А я покажу, как бить из засады, – сказал он. – Так, что они никогда нас не увидят. У меня уже есть люди, которые могут сидеть в снегу сутками, не шевелясь. Они умеют ждать. И они умеют убивать. Я научу твоих людей этому. Они станут духами в этом лесу. Монголы будут бояться не пустоты, а нас. А потом и леса, все связано.

Из темноты подошёл Стоян. Он держал раненую руку на перевязи, но стоял прямо, как старый воин, который привык держать строй даже в самые тяжёлые моменты.

– Княже, – сказал он, – а что с боярином? С Гостомыслом? Мы его случайно с собой захватили, бросили в будущую яму для сруба. Он сейчас выжил – он будет мстить. Он никогда не простит тебе того, что ты отнял у него власть. И он знает о лесе. Знает о лагере. О тайных тропах. Если он попадёт к монголам – он расскажет им всё. Тогда мы потеряем всё, что построили.

Олег помолчал. Все взгляды обратились к нему.

– Потом, – сказал он. – Всё потом, насчет предателя. Пока он там, никому и ничего он не расскажет. Я сам займусь этим. Гостомысл – моя проблема. И я её решу. Накидайте ему еще ветоши и шкур старых, а то помрет от холода до суда. Хорошие шкуры, что есть, или добудете дальше в землянки, бабы сами распределят кому что важно. И кормите, но уж ни как боярина, но что б сыто.

Олег обвёл их взглядом. Его людей. Его армию. То, что осталось от Рязани.

– Тогда – за дело, – сказал он. – У нас есть зима. А весной… весной всё начнётся заново.

Глава 17. Возрождение

Часть I. Возрождение

На следующий день Олег отправил разведчиков обратно к Рязани. Не в город – там уже не на что было смотреть. На поле перед стенами. Туда, где они оставили свои ловушки, свои колья, свой «чеснок». Туда, где монголы впервые узнали, что такое рязанская земля.

Разведчики вернулись под вечер на следующий день. Корней – он вызвался сам, не дожидаясь приказа, – шёл первым. Его лицо было серым, как пепел, которым он дышал. Он остановился перед Олегом и долго молчал, собираясь с мыслями. Пальцы его, сжимавшие древко копья, побелели, и он несколько раз перехватывал его, словно не мог найти удобного положения.

– Там всё поле перед стенами усеяно трупами, – сказал он, и голос его был глухим, как у человека, который слишком долго смотрел на смерть. – Лошадей. Сотни. Тысячи. Может, больше. Мы не считали, княже. Их слишком много. Монголы ушли, но коней не тронули – не успели. Или не захотели. Вся земля перед воротами – это одно сплошное кладбище.

Он перевёл дыхание и отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону, на тёмные стволы сосен.

– И ловушки всё ещё видны. Колья, надолбы, «чеснок» – всё это до сих пор там. Монголы их обходили во время штурма, но поле до сих пор усеяно нашими ловушками. Они не стали их убирать – им это было не нужно. Они взяли город и ушли дальше. Но там, княже, там видно, что они несли потери. Огромные потери.

Олег слушал молча. Внутри него поднималось что-то тяжёлое, похожее на горечь и гордость одновременно. Он провёл ладонью по лицу, стирая усталость, и заставил себя смотреть на Корнея спокойно.

– А внутри города? – спросил он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё сжималось.

– Мы не заходили в город, княже. – Корней опустил голову, и его плечи дрогнули. – Мы видели его издалека. От него остались только трубы да обгоревшие стены. Но у проломов… у проломов мы видели тела. Наши тела. Люди не бежали к храмам, княже. Они сражались. У ворот – наши дружинники. У проломов – ополченцы. Те, кто держал строй, не отступая ни на шаг. Мы нашли место, где люди стояли стеной – и все погибли там же. Никто не побежал.

Он помолчал. Голос его дрогнул, и он вдруг резко выдохнул, словно сбрасывая с себя груз.

– Мы не считали, княже. Но там – тысячи. И рядом с каждым нашим – два, три, четыре монгола. Они не просто умерли, княже. Они продали свои жизни дорого. Очень дорого.

Корней поднял голову. В его глазах стояла странная смесь – горечь и гордость. Он смотрел на Олега так, словно искал в нём подтверждение своим словам.

– Монголы ушли. Они собрали своих убитых, но не всех. Некоторые так и остались лежать там, где упали. Мы не стали их трогать. Наших… наших мы не тронули тоже. Они лежат там, где сражались. Как воины. Как герои.

Олег долго молчал. Он смотрел на Корнея, и в голове его проносились картины – поле, усеянное трупами коней, горы обгорелых тел у проломов, люди, стоявшие стеной и не отступившие ни на шаг. И он чувствовал – горечь. Но и гордость. Ту самую гордость, которая приходит, когда понимаешь: твои люди не сдались. Даже когда всё было против них. Он подошёл к Корнею и положил руку ему на плечо – тяжело, как кладут не сочувствующие, а те, кто разделяет. Единственное что цепляло, он помнил и знал, что татаро-монголы всегда собирал теля павших и сжигали их на ритуальных огнях, а что в этот раз, не хватило сил, и они плюнули и ушли, или они вернутся. Олег задумался, а вдруг это ловушка, но потом снова память услужливо подтянула моменты. Он знал о них больше, чем хотел бы. Знал, что монголы не хоронили своих рядовых воинов. Простого нукера, павшего в бою, оставляли в степи – на съедение волкам, воронам, ветру. Считалось, что если тело съедят падальщики – душа уходит правильно. Если нет – значит, грех на человеке, и звери его не принимают. Ни ямы, ни камня, ни слова. Просто бросили – и пошли дальше.

Их было слишком много, чтобы хоронить каждого. Война шла быстро, обозы не успевали, а смерть была обычным делом. Зачем тратить время на мёртвого, когда впереди – живые и добыча? Рядовой воин для них не был человеком. Он был расходным материалом. Стрелком. Копьём. Телом, которое можно бросить в бой и забыть.

Но были и другие. Знатные – ханы, нойоны, военачальники. Их хоронили тайно. Тело везли через степи, через горы, к родовому кладбищу – туда, где покоились предки. Где именно – не знал никто, кроме избранных. Могилу не отмечали. По ней прогоняли табуны лошадей, чтобы сравнять землю. Сажали деревья. И убивали всех, кто мог запомнить место. Даже тех, кто рыл яму. Даже тех, кто вёл караван.

Олег помнил об этом из книг. Из статей, из монографий, из редких переводов восточных хроник. И когда смотрел в горизонт, он думал: где-то там, в этой тьме, лежат тела монгольских воинов. Никто их не похоронит. Никто не придёт. Они просто останутся в степи – до весны, до первой оттепели, до волчьей стаи.

А наших – наших тоже некому хоронить. Но мы – не они. Мы вернёмся. И похороним. Всех. По одному.

– Мы вернёмся туда, однажды, – сказал он наконец. – Не сейчас. Когда будет время. Мы похороним их с честью. Всех. Каждого.

Корней кивнул, сглотнул и вышел, тяжело ступая по снегу. А Олег остался стоять, глядя в темноту леса, и думал о том, что они сделали. Они не победили. Но они показали врагу, что такое русская земля. И враг запомнит это навсегда.

II. Гостомысл

О Гостомысле вспомнили не сразу. В суматохе первых дней, когда люди хоронили мёртвых, строили землянки и считали запасы, боярин сидел в своей яме под старой елью. Его почти не кормили – давали воду и хлеб, чтобы не умер с голоду, – но не допрашивали, не пытали и не били. Он просто ждал. И молчал.

А потом, на пятый день, Олег пришёл к нему.

Гостомысл сидел на охапке лапника, прислонившись спиной к стене ямы. Он выглядел плохо – грязный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами. Дорогой кафтан был изодран, вышивка почернела от грязи, и от боярина осталась только тень. Пальцы его, унизанные когда-то перстнями, теперь были пусты и дрожали мелкой, нервной дрожью.

Олег остановился на краю ямы и посмотрел вниз. Гостомысл поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку – слабую, почти незаметную.

– Пришёл посмотреть на мою смерть? – спросил он. Голос был хриплым, как у человека, который давно не пил, и он облизнул потрескавшиеся губы.

– Ты жив, потому что я не приказал тебе умирать, – ответил Олег, и голос его прозвучал спокойно, но холодно. – Я хочу знать, как ты выжил. Как ты, боярин, который сидел в своём тереме и ждал, пока другие умирают на стенах, – как ты умудрился выжить, когда город горел?

Гостомысл усмехнулся – криво, без радости, и его пальцы вцепились в лапник, словно он искал опору.

– Хочешь знать, как я выжил, княже? Я тебе скажу. Я не был на стенах. Я не был на стенах, потому что я знал: стены падут. Я знал, что Рязань не выстоит. И я подготовился. У меня был подвал. Глубокий, каменный, с запасом воды и еды. С лазом, который никто не знал, даже моя челядь. Я спустился туда, когда монголы пробили ворота. И сидел там четыре дня, пока город горел. Я слышал крики. Я слышал, как умирают люди. Но я не вышел.

Олег молчал. Гостомысл смотрел на него, и в его глазах не было страха. Он говорил это с вызовом, но пальцы его всё ещё дрожали.

– Ты предал город, – сказал Олег.

– Я сохранил свою жизнь, – ответил Гостомысл. Он попытался встать, но ноги не слушались, и он снова опустился на лапник. – И я бы сделал это снова. Ты хочешь знать, почему я пытался открыть ворота? Не потому, что я хотел сдаться. Я хотел спастись. Но когда я увидел, что даже это не поможет, я понял: надо прятаться. И я спрятался.

Он помолчал, глядя на свои руки.

– Я не герой, княже. Я боярин. Моя жизнь дороже, чем жизни простых людей. Это не жестокость. Это реальность.

Олег смотрел на него долго – оценивающе, холодно. Потом медленно кивнул.

– Ты предал Рязань, – сказал он. – Ты предал людей, которые умирали на стенах. И ты не раскаиваешься.

– Раскаиваюсь, – вдруг сказал Гостомысл, и в голосе его впервые появилась дрожь. Он закрыл лицо руками, и его плечи содрогнулись. – Я раскаиваюсь. Но не в том, что спрятался. Я раскаиваюсь в том, что не ушёл раньше. Что не вывез свою семью. Что позволил им сгореть в этом аду. Моя жена, княже. Мои дети. Они были в тереме. Они не знали про подвал. Я не успел… я не…

Он замолчал. Губы его дрожали, и он сжал их так, что побелели.

Олег ничего не ответил. Он повернулся и пошёл прочь, оставляя Гостомысла в яме.

III. Жизнь после пепла

Прошла неделя.

Всего неделя – семь коротких зимних дней, когда солнце едва приподнимается над горизонтом, чтобы через несколько часов снова рухнуть во тьму, – а лагерь уже перестал быть лагерем. Он превратился в нечто иное. В место, где бьётся сердце. Где воздух пахнет не только гарью и страхом, но и свежей щепой, и хлебной закваской, и горячим железом. Где люди, ещё недавно смотревшие друг на друга пустыми глазами смертников, теперь встречали рассвет с мыслью: «Мы будем жить».

Две с половиной сотни человек, оставшихся от целого города. Те, кто не ушёл в другие леса, кто поверил и остался. Теперь они были его семьёй.

Утро начиналось задолго до рассвета. Небо над лесом ещё висело тяжёлым, звёздным, морозным одеялом, а Еремей уже вылезал из землянки. Его старые кости ныли от холода, но он не обращал внимания. Сказывалась многолетняя привычка: вставать раньше всех, обходить хозяйство, проверять, всё ли в порядке.

Землянка, которую он делил с мальчишкой Вячко, хранила тепло. Еремей накинул на плечи овчинный тулуп и выбрался наружу. Морозный воздух обжёг лёгкие, и он прищурился, привыкая к темноте. Снег под лаптями заскрипел – тонко, пронзительно. Еремей постоял немного, прислушиваясь к лесу. Лес молчал. Но это было не мёртвое молчание – скорее, настороженное, живое.

– Дядька Еремей, я с вами.

Он обернулся. Вячко, сын покойного дружинника Микулы, стоял в проёме землянки – худой, взъерошенный, в отцовском тулупе, который был ему велик на два размера. Мальчишка кутался, но смотрел упрямо, и глаза его горели той детской решимостью, которая не знает сомнений.

– Не спится? – спросил Еремей, не оборачиваясь, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка.

– Я с вами хочу. По хозяйству. Можно?

– Можно, – кивнул старик. – Бери бересту. Учиться будешь.

Они пошли к складам. Еремей двигался медленно, хромал на левую ногу, но Вячко не торопил – он шёл рядом, стараясь попадать в ногу со стариком. Еремей откинул лапник, отодвинул тяжёлую деревянную крышку, и из ямы пахнуло сухим зерном.

– Зерно – это жизнь, – сказал он негромко. – Запомни это, Вячко. Без зерна даже самый храбрый воин – ничто. А с зерном и баба с топором – сила.

Он взял бересту и стал выводить палочки – одну за другой, медленно, тщательно. Вячко заглядывал через плечо, впитывая каждое движение старика.

– А что такое «неприкосновенный»? – спросил мальчишка, заглядывая через плечо.

– Это такой, который трогать нельзя. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что всё, конец. Потому что если тронешь – тогда точно конец. Понял?

– Понял, – сказал мальчишка и старательно вывел на своей бересте кривую, но очень важную палочку.

Олег проходил мимо складов как раз в этот момент. Он не спал уже вторую ночь подряд – всё думал, планировал, считал. У складов он увидел не только Еремея с мальчишкой. Добрыня Лукич, старый боярин, вернувшийся из Владимира за несколько дней до штурма – без подмоги, но с горьким знанием, – сидел на обрубке бревна и перебирал берестяные грамоты. Его длинная седая борода была припорошена инеем, но глаза смотрели ясно. Он поднял взгляд на князя и кивнул – без слов. Олег кинул в ответ.

Увидев Еремея и Вячко, Олег на мгновение остановился. Старик что-то втолковывал мальчишке, тыкая пальцем в бересту, а мальчишка слушал – впитывал, запоминал. Олег усмехнулся про себя. Еремей обрёл ученика. Старик больше не был одинок. И мальчишка больше не был одинок.

Кузня гудела с рассвета дотемна.

Доброга и Горислав работали как одержимые. Походную кузню за эту неделю расширили. Добавили второй горн. Приспособили меха, которые сын Доброги Семён вытащил из горящего города, рискуя жизнью.

Рядом с кузней, на поваленном бревне, сидел Семён. Он был ещё бледен после болезни, но уже помогал отцу чем мог: подносил заготовки, складывал готовые наконечники в короб, подбрасывал уголь в горн. Васятка, шустрый мальчишка-подмастерье, с раннего утра ушёл на заготовку угля. Дорофей, тот самый краснолицый спорщик с торга, теперь помогал Тихону со строительством – рук не хватало везде, а голова у него уже не гудела.

Молот Доброги стучал ровно. Тяжело. Как сердце огромного зверя. Железо раскалялось до вишнёвого свечения, и в этом свечении лицо кузнеца казалось выкованным из того же металла. Доброга работал молча, но взгляд его был сосредоточенным, почти молитвенным.

Горислав работал рядом. Тот самый Горислав, который неделю назад кричал у костра и обвинял князя во всех смертных грехах. Теперь он почти не разговаривал. Просто ковал. Поднимал молот – и опускал. Снова и снова. В этом молчаливом стуке было больше покаяния, чем в любых словах. Иногда он останавливался, проводил рукой по лицу, стирая пот, и снова брался за молот.

Когда Олег подходил к кузне, Горислав поднимал голову. Не сразу. Сначала заканчивал удар, потом выпрямлялся и коротко кивал. Один раз. Скупо. Это был его способ сказать спасибо.

– Железа мало, – проворчал Доброга, откладывая молот и вытирая руки о прожжённый фартук. – Ещё бы пару криц – и можно стрел на две сотни наковать.

– Будет железо, – сказал Олег. – Пошлём людей на пепелище. Там, в подвалах, ещё можно найти. Гвозди, обручи с бочек, старые мечи – всё пойдёт в дело.

– Пепелище, – повторил Горислав и впервые за долгое время заговорил. Голос его был глухим, как у человека, который долго молчал. – Там… ничего живого. Я был там. До того как сюда прийти. Ходил, смотрел. Пепел один.

Он замолчал. Молот в его руке дрогнул, и он опустил его на наковальню – не громко, а почти беззвучно.

– Я искал… – Горислав осёкся. – Дочку искал. Маленькая совсем. Четыре годика. Думал, может, спрятали где. Может, в погребе. Может…

Он не договорил. Молот со стуком опустился на наковальню, и он уставился на него, не видя.

Олег молчал. Что тут скажешь? Вместо слов он положил руку Гориславу на плечо. Тяжело. Так, как кладут не сочувствующие, а те, кто разделяет. Кузнец вздрогнул, поднял глаза – красные, воспалённые, – и вдруг выдохнул:

– Ты… ты не бросил их. Людей. Ты вывел. Я тогда кричал… глупости всякие… а ты их вывел. Я не знаю, как благодарить.

– Куй, – сказал Олег. – Просто куй.

И ушёл. А молоты за спиной застучали снова.

Sтроительство кипело.

Тихон Ломака – сухой, жилистый, с вечно прищуренным левым глазом, – командовал мужиками, и мужики слушались. Не потому, что боялись. Потому что Тихон умел так поставить дело, что даже ворчание становилось частью работы.

– Шевелись, шевелись! – покрикивал он, и его голос перекрывал шум топоров. – Зима не ждёт!

За неделю в лагере появились ещё две землянки. Тёплые, просторные, с подземными дымоходами. С нарами в два яруса. С полами, устланными еловым лапником.

Лес вокруг лагеря редел. Сосны и ели падали с протяжным стоном. Мужики обтёсывали брёвна тут же, на месте. Пахло смолой, свежей древесиной и мужицким потом.

Тихон подошёл к очередному бревну, пнул его ногой.

– Вот это дело, – сказал он. – Это я понимаю. Не землянка, а терем. Только без окон. И без печки пока. Но ничего, печку сложим.

Он замолчал. Лицо его на мгновение стало отстранённым. Потом он тряхнул головой и снова прищурился:

– Чего встали? Зима не ждёт!

У очагов хлопотали женщины. Их было немного – едва ли дюжина, – но они управлялись так, словно их было вдвое больше. Очаги здесь были не открытые – Тихон сложил их из камня и глины в земляных ямах, укрытых навесами из еловых веток. Дым, почти невидимый, уходил в подземные дымоходы и рассеивался в кронах сосен. А жар давал уголь – те самые запасы, что Доброга с Васяткой заготавливали для кузни, теперь шли и на готовку. Горел уголь ровно, без дыма, без треска – только ровное, малиновое свечение в глубине очага, от которого веяло сухим, надёжным теплом.

Ульяна, вдова Фрола, стала негласной старшей. Она стояла у большого котла – огромного, чугунного, с прокопчёнными боками, – и помешивала похлёбку. Длинная деревянная ложка ходила по кругу, и от похлёбки поднимался пар – густой, наваристый, пахнущий мясом, крупой и какими-то лесными травами, которые Ульяна добавляла в последний момент, хитро улыбаясь в ответ на расспросы.

Олег подошёл к очагу и встал рядом. Ульяна покосилась на него, но работу не прервала – только ложка на мгновение замедлила ход.

– Как держишься? – спросил князь.

– А что держаться-то? – Она пожала плечами, но в голосе её послышалась едва заметная дрожь. – Фрол мой погиб. Царствие ему небесное. Я уж и поплакала, и повыла – всё, что бабе положено. Но слёзы мёртвых не вернут. А живые есть хотят.

Она замолчала, продолжая мешать похлёбку. Потом подняла глаза на Олега, и впервые за весь разговор её голос дрогнул.

– Он верил в тебя, княже. Фрол мой. Говорил: «Олег не такой, как другие. Он наших людей не бросит». Так и сказал. Перед самой… – Она сглотнула. – Перед самым штурмом. А потом его не стало.

Она замолчала. Ложка замерла.

– Я тоже в тебя верю, – сказала она тихо. – Пока жива – буду делать, что могу. Кашу варить. Раненых перевязывать. За детьми приглядывать. Всё, что скажешь.