Текст книги "Вторая ошибка бога (СИ)"

Автор книги: Макс Мах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Вторая ошибка бога

Глава 1

Макс Мах

Вторая ошибка бога

" Женщина была второй ошибкой Бога "

Фридрих Ницше

Глава 1

1.1

Первое, о чем она подумала, очнувшись, это то, что ее похоронили заживо. Датчане были способны на многое, могли и закопать, если нашли раненой и беспомощной. Мало она их резала. Надо было больше, но что она могла? Конунг сказал, нет, значит, нет. «У нас мир, и хватит размахивать секирой!» Однако, ей этот мир был в тягость, прежде всего, потому что ей совершенно не хотелось выходить замуж за это ничтожество, принца Датского Амледа[1]. Впрочем, все это эмоции. Маргот знала, что такое долг, и, если для благополучия Рода потребуется лечь под этого датчанина, она ляжет, раздвинет ноги и будет думать о родине. Однако, свадьбы не случилось. Ее пророчество исполнилось, – зря ей не верил отец, – и датчане высадились у Гетеборга. Так началась эта клятая война, и Маргот хорошо помнила все ее перипетии. Как помнила и то, чем все закончилось. А закончилось все скверно. Их предали свои же родичи, не близкие, разумеется, а седьмая вода на киселе, но они находились внутри крепостных стен и однажды ночью открыли ворота врагам. Кого-то из них Маргот убила тогда прямо в замковом дворе, но им, – ей и людям ее отца, – это помочь уже не могло. Враги ворвались в замок, и дальнейшее осталось в ее памяти, как кровавый хаос. Гёты[2] дорого продали свои жизни, и датчане хорошо умылись кровью, но вот конец сражения, она отчего-то не помнила. Что тогда произошло? Чем все закончилось? Наверное, получила удар по голове и отключилась. Потеряла сознание и беспомощной попала в плен? Возможно, поскольку очнулась она в каменном гробу. Камень был везде: снизу, сверху и по бокам, и это наводило на мрачные мысли.

«Замуровали?»

Такое тоже могло случиться. У победителей в таких войнах, как эта, иногда окончательно сносит крышу.

«Могли изнасиловать… – мельком подумала Маргот, – но, наверное, на меня и смотреть-то было противно, не то, что мечтать о моем божественном теле».

Маргот неплохо представляла себе, как она должна была выглядеть после двух часов боя, а вернее, кровавой резни в коридорах и залах замка. Посеченная броня, разорванная и опаленная огнем одежда, ожоги на голове и лице, и кровь. Много своей и чужой крови, которой она была покрыта с головы до пят. Вот, собственно, эта последняя мысль и заставила ее задуматься по-настоящему. Маргот вдруг осознала, что кожа ее чиста, на теле нет ни ожогов, ни ран, да и крови на ней тоже нет.

«О! – сообразила Маргот, аккуратно ощупав себя во всех доступных ее рукам местах. – Так меня похоронили, а не замуровали. Я в саркофаге!»

В истории, насколько она знала, было несколько подобных случаев. Мертвый сон[3] потому так и называется, что похож на смерть. Человек почти не дышит. Сердце бьется редко и слабо. Температура падает. И для того, чтобы понять, что человек скорее жив, чем мертв, за ним надо наблюдать, но, что, если в тот день ни у кого на это не было ни сил, ни времени? А, может быть, и желания…

Она уперлась руками в свод своей могилы, но каменная плита оказалась для нее слишком тяжелой, и тогда настало время магии. Не задумываясь, Маргот направила свою темную силу в руки и, легко сдвинув крышку саркофага в сторону, вылезла наружу. Ну, что тут скажешь? Это, и в самом деле, была Княжеская крипта – усыпальница конунгов Гёталанда[4].

«Странно! – удивилась Маргот. – Почему они похоронили меня рядом с конунгами? Я же женщина и конунгом быть не могу!»

Сейчас, оглядевшись в крипте, – ночное зрение позволяло это сделать даже при полном отсутствии света, – Маргот поняла, что ее похоронили в саркофаге, приготовленном для ее отца Альгаута. И не просто похоронили, а уложили в гробницу в полном воинском уборе, как мужчину, а не в платье, как подобает женщине. Ей даже секиру оставили. Правда, не ту, с которой она билась на подступах к донжону, но тоже неплохую, ухватистую и увесистую, то есть, такую, какой она могла «фехтовать» в полную силу, лишь пустив в руки Черную Мглу[5].

«Похоронили, как воина… среди конунгов и с оружием в руках… Что бы это значило?»

Все было странно, и чем дольше, а значит, и подробнее, Маргот исследовала Княжескую крипту, тем больше у нее появлялось вопросов. Вдоль стен усыпальницы и в нишах, образованных полуколоннами, поддерживающими арки свода, стояли сундуки, полные золота и серебра в монете и различных изделиях, чашах и кубках, блюдах и братинах, жирандолях и других красивых и ценных вещах. Впрочем, золотая монета наполняла также три небольших «винных» бочонка, а в больших ларцах лежали семейные драгоценности, включая корону конунга и его украшенный рубинами и кроваво-красными алмазами меч. Получалось, что кто-то не только упокоил здесь саму Маргот, но и снес в усыпальницу всю сокровищницу Дёглингов.

«А заодно и оружейную…»

Мечи, секиры и копья, кинжалы и стилеты, щиты и рыцарские доспехи – все это было аккуратно сложено в задней части крипты, там, где находилось всего лишь несколько саркофагов, в которых покоились останки основателей Рода. Впрочем, для Маргот важнее оказалось другое. Поскольку главный вход в усыпальницу был, как выяснилось, полностью замурован, выбраться из нее теперь можно было только через потайной лаз, находившийся как раз в задней части крипты. К счастью, Маргот помнила, где тут на что надо нажать, чтобы открылся тайный проход. Знала она и то, что из этого узкого подземного коридора можно попасть в несколько разных, но одинаково важных помещений замка. Отец посвятил ее в эти тайны, поскольку, как ни крути, она в свои пятнадцать лет была самым сильным боевым магом Рода. Братья могли наследовать отцу, но зато уступали ей в бою. А все дело в том, что их родила обычная женщина, – титул здесь ни при чем, – а ее родила конунгу черная вёльва[6] – урожденная фрайхеррина[7] Эбба Йерне. Отец это понимал и, если бы мог, назначил наследницей свою любимую дочь, но женщины в их стране не правят. Поэтому, – после разрыва помолвки с принцем Датским, – сошлись на том, что она будет помогать отцу, как советник, вёльва и старший офицер, а он за это предоставляет ей полную свободу жить так, как ей хочется. С одним условием. Она должна выйти замуж не позднее своего двадцать третьего дня рождения, но мужа может выбрать сама. Вообще-то, для их королевства, – да и для других известных ей царств-государств, – это был щедрый подарок, открывавший перед ней замечательные перспективы. Будучи сильной и к тому же обученной вёльвой, она хоть сейчас могла начать спать с мужчинами без страха забеременеть, и если не афишировать свои похождения, то к нужному возрасту можно будет найти какого-нибудь слабохарактерного аристократа и, окончательно сломав его волю, заставить забыть о том, что жена досталась ему не девственницей и что она злостно не выполняет брачные обеты. А родить всегда можно от годного любовника – мага и воина с хорошей родословной. Впрочем, воспользоваться этим своим правом Маргот не успела. Ей было двенадцать, когда она ушла с конунгом на свою первую войну, и почти шестнадцать, когда по всей видимости она должна была умереть. Но не умерла! Знать бы еще, как ей это удалось! Впрочем...

«Все тайны узнаются в свой срок», – напомнила она себе, продолжая исследовать «подземные тропы».

Ход, ведший к подземельям под паласом[8] Гаута[9], оказался замурован. И три других лаза, выводивших к другим важным пунктам, оказались либо разрушены и завалены камнем, либо замурованы. Внутри замка в ее распоряжении оказался только проход в казематы под цитаделью. Другой не разрушенный лаз вел наружу. Через него можно было попасть в неприметный грот в скале, на которой стоял замок. Однако, прежде чем куда-нибудь пойти, Маргот тщательно изучила доступные ей пространства и себя любимую. Сама она была цела и невредима и одета в облегченный воинский убор. Поддоспешник был, как новенький, кожаные штаны с теплым подбоем тоже. Все новое, свежее и высшего качества. Да и в крипте все обстояло точно так же: ни пыли, ни затхлости, ни запаха плесени и смерти, и Маргот отлично знала, чья это магия. Тем более ее озадачил толстый слой пыли, покрывавший все горизонтальные поверхности в остальных помещениях. Если верить своим ощущениям, а не верить им не было причины, вне стен крипты прошло много времени. Может быть десятки лет, но могло статься, что и сотни. Однако узнать, так ли это на самом деле, можно было лишь наведавшись в город, потому что в замке, кроме нее не было ни одной живой души. Так что, оставался только город, лежавший у подножия замкового холма. Впрочем, по первым впечатлениям с городом дела обстояли отнюдь не так просто, как хотелось бы.

Если судить по положению луны, Маргот выбралась наружу в самом начале третьей стражи[10].

«Середина месяца… Скорее всего, поздняя весна или начало лета… – оценила она свои ощущения. – И вот это все!»

«Этим всем» было разноцветное марево, в которое был погружен город, лежащий у ее ног. И это не был ни живой огонь, ни колдовской. Свет явно исходил от каких-то артефактов неизвестного происхождения, но их было так много, что возникало подозрение – здесь порезвились все ведьмы и колдуны Скандинавии, да и то Маргот сомневалась, что этого будет достаточно.

«Ансгар[11] заступник, что же это такое?!»

Приглядевшись, Маргот заметила, что большинство домов, расположенных ближе к холму, те же самые, что она видела обычно с вершины Сторожевой или Надвратной башни. Те же, да не те. Прежде всего свет. Несмотря на ночное время, в некоторых окнах горел яркий свет, и это не был огонь. В смысле, этот свет давали не свечи и не лампадки, не факелы и не камины. Освещены были, – и при этом хорошо освещены, – и улицы. Пустые улицы, по которым время от времени проходили припозднившиеся прохожие и проезжали «волшебные» экипажи. Ни лошадей, ни других животных впряжено в них не было, но они двигались, и двигались очень быстро. Однако, и «волшебными» Маргот назвала их только потому, что не было у нее другого подходящего слова. А магии в этих повозках, на самом деле, не было вовсе. Магический фон города был явно ниже, чем в прежние времена, не сильно, но все-таки, и все необычное, что видела сейчас Маргот, было невозможно объяснить ссылками на колдовство.

«Ну, допустим, – рассудила Маргот, – что за прошедшее время механика и алхимия развились до небывалых высот. Механика, оптика и алхимия… Но сколько же прошло времени?»

Предположение о развитии наук казалось логичным, но Маргот неплохо знала историю и понимала, что быстро только кошки родятся. Герон Александрийский изобрел свой эолипил[12] почти за полторы тысячи лет до ее рождения, но никаких других телодвижений в эту сторону так и не произошло. Хотя развитие механики было налицо. Часы, осадные машины, книгопечатание… Однако сколько столетий должно было пройти, чтобы появились такие вот механизмы, как эти «самодвижущиеся» экипажи, и такие удивительные дома? Высокие многоэтажные дома, построенные из стекла, камня и стали, вызывали и восхищение, и удивление. Как, ну, как такое можно построить?!

«Хотя…»

Паломники, посещавшие Рим, рассказывали, что там до сих пор стоят огромные здания, построенные больше тысячи лет назад. Сейчас, то есть, в ее время, строительство купола во Флорентийском соборе заняло чуть ли не сто лет[13], а римляне построили такой же купол еще тогда, когда германцы и франки жили где-то на востоке.

«Н-да… И, вроде бы, надо определиться и что-то решить с едой… но как-то боязно…»

Поймав себя на этой мысли, Маргот прямо-таки разозлилась на свою нерешительность. Отринув опасения, – она же вёльва и воин, а не просто так погулять вышла, – Маргот накинула на плечи плащ, спасибо еще, что сообразила захватить его с собой, спрятала лицо под капюшоном и бестрепетно двинулась по едва угадываемой тропе. Тропа была та же самая, по которой она ходила с отцом и братьями, когда они изучали замок и окрестности. Никто ее за прошедшее время не расширил, не выравнял, но и не разрушил. Так что вскоре Маргот уже спустилась к подошве холма и вышла на окраину города. Когда-то здесь росли деревья. Небольшой сосновый бор, но, кажется, он сгорел еще тогда, во время осады. Теперь же здесь было огромное плоское пространство, на котором стояли рядами те самые повозки, которые она уже видела на улицах города. Они были сделаны из металла и каких-то других, не определяемых ее чутьем материалов, но магии в них действительно не было ни на гран. И создавались они, судя по всему, тоже без помощи магии. Как обычные для ее времени повозки, телеги и кареты.

«Любопытно…»

Когда-то эта улица называлась Замковой, но, как вскоре выяснилось, называлась так и сейчас. На это указывала табличка с названием улицы, прикрепленная на первом из домов.

«Неглупо придумано, но… шрифт какой-то не такой», – отметила Маргот и пошла вдоль пустынной в этот час улицы.

Как и в ее время, это была торговая улица. Слева и справа располагались лавки, но выглядели они сейчас иначе, чем ей помнилось. Теперь у каждой из них имелось огромное окно, а то и несколько таких застекленных окон. Правда, ощущения от стекла были несколько иными, чем ей помнилось по ее времени, но это несомненно было стекло. Другое дело, что она не понимала, как без помощи магии можно было сотворить настолько большое стеклянное полотно. Такое большое, такое тонкое и такое прочное. Маргот для проверки попробовала проникнуть сквозь это прозрачное препятствие. Целиком проходить не стала. Просунула руку, но даже так вполне оценила прочность материала.

«Да уж…» – покачала она головой и пошла дальше.

За «окнами», которые не окна, были выставлены различные товары. Некоторые вещи были ей знакомы, хотя и выглядели необычно, другие – оставляли простор для воображения или вовсе ставили в тупик. Одежда изменилась настолько, что Маргот даже не сразу поняла, что это именно одежда, а не что-нибудь другое. Похоже, люди и, в особенности, женщины отбросили все и всяческие нормы приличия и стыдливости, а о скромности можно было даже не вспоминать. И это не домыслы, потому что, как это все носить, демонстрировалось с помощью болванов или, лучше сказать, статуй, одетых в эти странные, а порой просто срамные наряды. Еще в «окнах» имелись картины, большие и гладкие, так что даже не понять, какой техникой пользовались создавшие их художники. На одной из таких картин несколько практически голых девушек и парней играли в мяч. Что тут скажешь! Они все были красавцы, но изображения, на взгляд Маргот, были слишком реалистичны. Одно дело, когда художник изображает сцену из греческого мифа или что-нибудь из римской жизни. Там даже полностью обнаженные тела – это всего лишь образы искусства. Но здесь изображение было слишком реалистичным. Оно было похоже на то, что делали некоторые маги, останавливая время. Типа «остановись мгновение». И Маргот отчего-то была уверена, что эти картины – это не фантазия художника, а реальные люди в реальных ситуациях, и такое, например, непотребство на берегу моря, по-видимому, никого не удивляет и не шокирует. Ее эта «картинка» попросту ошеломила, но, вспомнив кое-что из того, что рассказывал ее брату придворный звездочет Мейобий, она решила, что ничего необычного в этом нет. Вернее, необычной была лишь массовость явления. Римские императоры, – тот же Калигула или Клавдий, – устраивали в своих дворцах оргии, в которых порой участвовали сотни обнаженных юношей и девушек. Здесь же, по-видимому, это стало нормой.

«Юноши прекрасны, – признала Маргот, рассмотрев их длинные мускулистые ноги, крепкие задницы и атлетические тела, – и девушки… тоже ничего».

Ей было трудно представить себя, появившуюся на людях в таком «обнаженном» наряде, прикрывающем лишь лоно и соски, но сравнить себя и этих красавиц она могла. И, чего уж там, она не уступала ни одной из них, а, возможно, и превосходила их своей красотой. Ведь ее тело создавали не только боги и природа, но и магия, которая не ведала границ. И уж, если магия выбирала любимчика, она никогда не скупилась. Все сильные маги отличались красотой, отменным здоровьем и завидным долголетием, и Маргот не исключение. Сейчас она увидела свое отражение в огромном зеркале, выставленном сразу за стеклянной стеной. О фигуре ничего, разумеется, сказать было нельзя. Она вся была укутана в плащ. Но лицо… Надо же, она словно впервые увидела себя именно такой – молодой и прекрасной. Черные, как вороново крыло, волосы и черные, – а на самом деле индиговые, – глаза. Кожа белая и гладкая, как виницийский атлас[14]. Четко прорисованные черты лица, полные губы, высокие скулы, прямой нос и высокий лоб.

«Красивая…»

И фигура у нее, к слову сказать, была тоже под стать лицу. Маргот была высокой, едва ли не как мужчина, но при этом сложена, как богиня. Длинные ноги, в меру широкие бедра, полная упругая грудь и тонкая талия. Мать и тетки называли ее валькирией и, наверное неспроста… Она еще немного полюбовалась своим отражением, улыбнулась, вспомнив, как смотрели на нее другие воины, и пошла дальше.

А в следующей лавке как раз продавалось съестное. За стеклянной преградой лежали на полках сыры и колбасы, висели подвешенные к потолку окорока и копченые свиные грудины, стояли и лежали бутылки с вином и было выставлено много другой снеди. Честно говоря, это сбивало с толку. Зачем в одной лавке торгуют и вином, и мясом, копченой и соленой рыбой, пирогами и караваями разных хлебов? В ее время каждый занимался своим делом: мясник и молочник, рыбарь и торговец вином. Но надо сказать, зрелище, представшее перед ее взором, впечатляло. И, едва Маргот увидела все это великолепие, как ее рот сразу же наполнился слюной, а желудок выдал неприличную трель. Она была голодна, и это была проблема, с решением которой не стоило тянуть. Еще час, два, и наступит утро, и на улицах появятся люди, встречаться с которыми ей пока, по-видимому, не стоит. Поэтому, если что-нибудь предпринимать, то с этим следовало поспешить.

«Я заплачу…» – Маргот прошла сквозь стеклянную стену и, оказавшись в лавке, принялась за дело.

На прилавке и в самом окне были выставлены для красоты корзины, со сложенной в них разнообразной провизией. Но все это лишь выглядело красиво, а на поверку оказалось– ненастоящим. Поэтому Маргот освободила одну из корзин и быстро сложила в нее все, что показалось ей вкусным: кусок окорока, круг-другой разных колбас, половинку головки желтого сыра, небольшой каравай белого хлеба и несколько бутылок красного вина. А перед тем, как уйти, положила на прилавок серебряный гульденгрош[15], который с лихвой покрывал цену припасов, взятых из лавки. Она все-таки дочь конунга, а не мелкая воровка, и привыкла за все платить или сталью, или золотом. На худой конец, серебром. И, возвращаясь в замок той же дорогой, какой и пришла, Маргот с удовлетворением вспомнила, что, покидая крипту, взяла с собой, – на всякий случай, – несколько золотых крон и серебряных талеров.

«Вот и пригодились…»

Интерлюдия

Утром, когда Бертиль, как всегда в будние дни, пришел, чтобы открыть свой магазин деликатесов, он обнаружил, что некто проник ночью в его лавку и позаимствовал одну из корзин, выставленных в витрине, сколько-то там колбас и сыров и несколько бутылок вина. При этом «вор» не оставил никаких следов, – и было совершенно непонятно, как он попал в торговый зал и как из него вышел, – но зато этот некто расплатился за взятое, оставив на прилавке старинную серебряную монету. Бертиль не помнил точно, как называется эта большая монета, но был уверен, что стоит она во много раз дороже, чем тот сыр или окорок, которые позаимствовал неизвестный. Впрочем, был способ узнать, кто бы это мог быть. Камера видеонаблюдения вела запись всю ночь, так что вскоре Бертиль нашел тот отрезок записи, где фигура, закутанная в плащ, проходит прямо сквозь витринное стекло, собирает себе в корзинку поздний ужин или ранний завтрак, расплачивается, оставив на прилавке монету стоимостью в несколько тысяч евро, и так же нечувствительно, как вошла, покидает его магазин.

Покрутив запись несколько раз туда и обратно, Бертиль увидел, наконец, что незнакомец вооружен. Его плащ недвусмысленно оттопыривался на боку, открыто указывая на длинный меч, и в то же время Бертиля не оставляло ощущение, что перед ним не мужчина, а женщина. Причем молодая и наверняка красивая, в чем он убедился в самом конце просмотра, когда камера запечатлела на мгновение появившееся в поле зрения лицо незнакомки.

«Этого не может быть! – Сказать, что Бертиль был удивлен, значит ничего не сказать. – Сбылось пророчество вёльвы Гунхильды? Но этого не может быть, ведь, если это правда…»

Если это правда, то ему современному человеку, получившему, между прочим, степень бакалавра общественных наук в Уппсальском университете[16], придется признать, что Старые Боги викингов существуют на самом деле, и темная вёльва Гунхильда из Бирки[17] знала, о чем говорит, предсказывая возвращение принцессы Маргрет Дёглинг. Из Валгаллы. Из славного посмертия. По воле Одина, Тора и Тюра[18].

«Да, нет! – потряс он головой. – Не может быть! Прошло пятьсот лет!»

«Просто похожая на принцессу девушка…» – попробовал он успокоить сам себя, но выходило это у него плохо.

Бертиль снова просмотрел запись с начала и до конца. Могло показаться, что в его магазин проникло привидение или неупокоенный дух, но ни привидения, ни духи не едят колбасы и не пьют вино. Это факт.

«Возможно, волшебница?»

Однако волшебникам нет причины скрываться. Их мало, и все они уважаемые и хорошо оплачиваемые специалисты. В конце концов, если бы к нему в магазин зашла ведьма, он сам бы предложил ей взять все, что она пожелает. Из уважения и немного из-за страха. Но уж точно не стал бы ожидать от нее платы. Впрочем, скорее всего, ведьма не стала бы просто так пользоваться его гостеприимством. Она расплатилась бы, подарив ему «крупицу счастья» или «гран здоровья». А эта незнакомка мало что расплатилась деньгами, она переплатила втридорога. Да еще и такой редкой в наше время коллекционной серебряной монетой.

С этого дня перед тем, как запереть вечером дверь магазина, Бертиль стал оставлять на прилавке записку, прижатую к столешнице все тем же серебряным гульденгрошем.

1.2

«Вы ничего мне не должны, – прочла Маргот, – тем более что монета, которую вы оставили, стоит очень дорого. Если вам что-нибудь нужно, кроме того, что есть в моей лавке, напишите, и я вам это оставлю. Было бы интересно с вами познакомиться, но, если у вас есть причина скрывать свою личность, я не настаиваю. Бертиль Сван».

Она зашла в эту лавку второй раз за четыре дня. Решила, что, как говорил Уильям из Оккама[19], «не следует множить сущее без необходимости». Здесь, в этой лавке, она уже бывала и даже заплатила за присвоенные съестные припасы, хотя вот ведь, какой порядочный человек этот лавочник! Монету вернул и предложил помощь. Записка лежала на прилавке, прижатая ее же собственным гульденгрошем.

«Любопытно! – Она чуть напряглась, привычно «прозревая» ближайшие пространство и время. – Даже так? Тем более, хорошо!»

Судя по всему, человек, написавший ей записку, жил в этом же доме, – только на втором этаже, – и каким-то образом, но без помощи магии, знал о ее присутствии. Видел ее и слышал. Это удивляло Маргот. Удивляло и настораживало. Вокруг было слишком много тайн и чудес, большинство из которых заставляло ее нервничать, поскольку она не могла их объяснить.

Маргот пока так и не выяснила, сколько времени прошло с того последнего в ее жизни сражения. Во всяком случае, тогда она считала, что этот бой уже не переживет. И сейчас ей было совершенно непонятно, как она выжила, и как оказалась в саркофаге, предназначенном ее отцу. Исследования, проведенные ею в последние несколько дней, укрепили ее во мнении, что, скорее всего, «похоронили» ее ниссе[20]. Они же притащили в крипту всю сокровищницу Дёглингов, а затем завалили и замуровали проходы и скрыли усыпальницу конунгов под «Пологом Полуночи». Сами они, возможно, уже умерли, но, может быть, всего лишь уснули, и проведенный накануне ритуал позволит Маргот их разбудить. В любом случае, собеседник ей бы не помешал. И, кроме того, надо было думать над тем, что ей теперь делать. Не жить же, как крысе, в подземельях замка. Но для того, чтобы выйти на дневной свет, прежде всего следовало понять, «где она во времени» и каковы здесь ее возможности.

– Я здесь, – сказала она вслух. – Приходите. Поговорим.

Мужчина появился буквально через несколько минут. Молодой, приятной наружности и чрезвычайно вежливый. Но с этикетом он был явно незнаком. Впрочем, чего и ждать от лавочника?

– Представьтесь! – приказала она, откидывая капюшон за спину.

– Бертиль Сван, – довольно низко поклонился мужчина. – Рад знакомству, миледи!

– Знаете, кто я? – Нахмурилась Маргот, уловившая в его формальном обращении некий подтекст.

– Предполагаю, но не уверен, – осторожно улыбнулся ей мастер Сван.

– Я бы послушала, пожалуй, – разговор становился интересным.

– Могу я прежде задать вам вопрос, миледи?

– Задавайте! – милостиво разрешила Маргот.

– Вам что-нибудь говорит имя Яна ван Схореля[21]?

Ван Схорель? Она знала такого человека. Это был художник, написавший несколько ее портретов. Последний раз они встречались незадолго до того самого штурма. Тогда он сделал несколько эскизов свинцовым карандашом. Непонятно только, откуда его знает этот молодой лавочник.

– Схорель – художник, – ответила она коротко. – Хороший художник. Кажется, он еще и архитектор, но в этом я не уверена.

– Он написал ваш портрет, миледи, – с какой-то странной интонацией произнес мужчина. – Знаменитый «Портрет Маргот Дёглинг, ушедшей в Валгаллу».

«Ушедшая в Валгаллу? Серьезно?» – Такого портрета она не помнила.

Возможно, Схорель написал его уже после того, как она очутилась в саркофаге отца.

– Так похожа? – спросила первое, что пришло на ум.

– Трудно не узнать…

– Где вы видели этот портрет? – Спросить о главном она все еще боялась. Вернее, боялась услышать ответ на свой вопрос.

– Ваш портрет, миледи, выставлен в Национальной галерее…

«Национальная галерея? А это что еще за зверь?»

– Сколько лет? – наконец, спросила она о главном.

Удивительно, но мужчина ее понял.

– Четыреста семьдесят три…

«Почти пять веков… Пять. Веков. Пятьсот Лет!»

– И вы меня сразу узнали? – Какой-то глупый вопрос, но ей трудно было молчать. Думать и говорить тоже трудно, но молчать еще хуже.

– Если живешь у подножия замкового холма, на котором разыгралась одна из самых известных трагедий XVI века, волей-неволей заинтересуешься его историей.

– Расскажете? – прозвучало, как вопрос, но Маргот знала, Бертиль ее понял правильно. Это не вопрос и не просьба, это приказ.

– Могу я пригласить вас, миледи, в мою скромную квартиру? – спросил между тем мужчина. – Там я мог бы угостить вас кофе или вином и показать тот самый портрет.

«У него дома хранится полотно Схореля? А как же тогда Национальная галерея?»

– Звучит соблазнительно, – усмехнулась она, старательно скрывая свое удивление и недоумение.

Это, и в самом деле, показалось ей хорошей идеей. Поговорить не на ходу, а за столом, чего-нибудь выпить…

– Что такое кофе? – спросила она, направляясь за мужчиной к лестнице, ведущей наверх.

– Совсем забыл! – оглянулся на нее Бертиль. Лицо его выглядело озабоченным. – В ваше время еще не было ни кофе, ни шоколада, ни чая. Чая у меня нет, но кофе и шоколад сможете попробовать прямо сейчас.

Разумеется, дегустация неизвестных ей напитков не входила в число первоочередных вопросов, которые ее занимали, но Марго, ошеломленная открытием, что ее мир безвозвратно утрачен, канув в пучину прошлого, пыталась не думать о том, что с ней произошло, и цеплялась за любую возможность не думать о главном. О том, что она осталась одна. Ни семьи, ни подданых, ни ее собственных бойцов… Никого.

Между тем, поднявшись по лестнице, они оказались в небольшой комнате, которую Маргот могла бы назвать гостиной, если бы не странная непривычная обстановка и наличие вызывающих оторопь предметов, назначение которых ей было совершенно непонятно. Тем не менее, диван, кресла и маленький столик между ними были узнаваемыми, хотя и выглядели совсем не так, как следовало. Слишком хлипкие на вид, но, кажется, крепкие и удобные.

– Позволите принять ваш плащ, миледи? – Было очевидно, Бертиль не привык к куртуазной манере речи, но очень старается.

– Будьте проще, мастер Бертиль, – кивнула Маргот мужчине и плавным движением плеч сбросила плащ ему на руки.

Выражение лица лавочника, когда она осталась без плаща, дорогого стоило, и даже чуть-чуть подняло ей настроение. Похоже, мастер Бертиль никогда не видел женщину боевого мага. Но, как оказалось, дело было в другом.

– Присаживайтесь, миледи! – предложил лавочник, а сам повесив ее плащ на спинку дивана, поспешил к книжным полкам.

Сейчас Маргот увидела, что дома у лавочника довольно много книг. Да, они не были похожи на привычные ей инкунабулы[22] и рукописные фолианты, но, тем не менее, это были именно книги. И одну из них, как раз формата ин-фолио[23], – только непривычно тонкую, – мужчина достал с полки и принес Маргот.

– Вот, – сказал он, подходя к ней и открывая книгу, – смотрите сами, миледи.

Схорель изобразил Маргот практически в той же кольчуге и в том же нагруднике с выгравированной на нем мантикорой, в которых она была сейчас. Наверное, запомнил, как она выглядела при их последней встрече. Она была изображена стоящей у основания уходящей ввысь лестницы, на самом верху которой в клубящихся облаках смутно виднелись золотые врата Валгаллы. Сама она была без шлема, с обнаженным мечом в правой руке и с левой рукой, зажимающей рану на груди. Из раны сквозь пальцы лилась кровь. А слева и справа от нее стояли протянувшие к ней руки крылатые валькирии. Символизм был настолько примитивен, что и ребенок догадается, о чем идет речь.

– Маргот Дёглинг, ушедшая в Валгаллу… – сказала она вслух.

– Вас трудно не узнать, миледи, – подтвердил ее слова мастер Бертиль, – и, похоже, предсказание Гунхильды сбылось в полной мере.

– Гунхильда? – переспросила Маргот, услышав знакомое имя. – Вы имеете в виду темную вёльву Гунхильду из Бирки?

– Да, миледи, – подтвердил мужчина.

– Что же она предсказала?

Гунхильда была пророчицей из тех, кто был способен прозревать Истинную Тьму. Только такие колдуны и колдуньи могли видеть сквозь Смерть и Посмертие.

– Она сказала, что вы вернетесь.

– И все?

– Сказала, «Сон не вечен. Она вернется», – процитировал мужчина. – Это дословно.

– То есть, про Валгаллу она ничего не говорила? – уточнила Маргот, сообразившая, о чем, на самом деле, говорила старуха Гунхильда. Вёльва не предсказывала, она просто знала откуда-то о Мертвом Сне.