Текст книги "Медоед 8 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14
Княже

К диспансеру я ехал, как и всегда полностью доверяя навигатору, а за бортом моросил дождь, но печка Крузака грела мне ноги и не забывала обдувать лобовое стекло, чтобы то не потело.

– Тиммейт, – произнёс я. – Предупреди через аналитиков, чтобы связались с нашим человеком в этом чудесном месте, и скажи, что я приду, чтобы меня там за их клиента не приняли. Потому как я по их запросам к обществу подхожу.

– Сделано, – произнёс Тиммейт. – Тут наш контакт – главный врач, Сергей Владимирович Тихомиров. Заведующий отделением острых состояний. В системе ОЗЛ числится как внештатный консультант. Предупреждён и ждёт. Вот только с твоим тезисом про клиента не соглашусь, от психа тебя отличает наличие удостоверения.

Диспансер нашёлся быстро: это было желтоватое пятиэтажное здание из силикатного кирпича, с узкими окнами, забранными решётками. Табличка на здании подтверждала, что я на месте.

Я припарковал джип у входа, заглушил двигатель и направился внутрь.

А внутри, на проходной, меня уже ждали. За столом у турникета сидел секьюрити.

Охранником тут был пузатый дядька в чёрной форме, но без знаков различия, – посмотрел на моё удостоверение и почему-то молча махнул рукой в сторону коридора.

– Не могли бы вы точнее сформулировать направление, – попросил я.

– Вам туда, – сказал он. – Сергей Владимирович сейчас выйдет.

И действительно, только я ступил за турникет, как из стеклянной двери, которая была самой правой, вышел мужчина. Лет пятидесяти пяти, с густой шапкой седых волос, зачёсанных назад, и аккуратной бородкой, как у профессора дореволюционной гимназии. На нём был белый халат поверх тёмно-синего костюма, на носу – очки в тонкой металлической оправе, из-под которых смотрели бледно-голубые глаза с прищуром. Он был худощав и держал осанку, а в руках у мужчины был планшет с листами А4 и чёрная авторучка.

– Младший лейтенант Калинин? – спросил он, подходя ближе и протягивая мне руку. Голос у него оказался низким и дружелюбным.

– Сергей Владимирович? – ответил я, пожимая его ладонь. – Спасибо, что встретили.

– А как же вас не встретить! – усмехнулся он, продолжив. – Гости из вашего ведомства такое событие, которое лучше встречать лично, чтобы потом не гадать, откуда уведомления о проверках прилетели.

Он вёл меня внутрь, а я осознавал, что этот разговор всего лишь ширма для любопытных ушей, потому как Сергей Владимирович не может не знать о проекте «Вернувшиеся». Уверен даже, что за каждого найденного реального вернувшегося ему очень хорошо платят, платили по крайней мере раньше. И потому, как только кто-то попадает с потерей памяти, внештатные агенты ОЗЛ потирают руки: а не тот ли он самый, самородок, который принесёт ему много отечественных денег.

Коридоры диспансера пахли хлоркой, а стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет – физиологичный и успокаивающий. Полы же преимущественно были из серого кафеля.

Мы прошли мимо закрытых дверей с маленькими зарешеченными окошками. Потом мимо ординаторской, откуда слышались голоса работающих там медиков.

– Ваш объект поступил к нам три дня назад, – начал Сергей Владимирович. – Из военкомата. При осмотре выявлены явные признаки дезориентации: объект не ориентировался в текущей дате. При обследовании выявлены провалы в памяти, дезориентация во времени и пространстве, агрессия. Документы сотрудники военкомата передали нам судя по приписному: Попову Алексею Алексеевичу, восемнадцать лет. Место жительства: общежитие при ПТУ №34. Отчислен недавно, а учился на сварщика. Но сам Алексей требует, чтобы его называли «Прапорщиком Васильевым Дмитрием Николаевичем». Ещё утверждает, что никогда не жил в общежитии ПТУ и вообще не помнит, чтобы учился на сварщика. Зато подробно описывает Кандагар, позиции и окопы, «Чёрные тюльпаны» и детали, которых ни в одном учебнике нет. Соответственно, мы проверить его тоже не можем: никто из нас в Кандагаре не был. В афганский центр звонить не стали. Тут либо он ваш, либо наш.

– Для вас это типичная картина психического расстройств? – уточнил я.

– Для симулянта от военкомата не совсем, – ответил главврач, замедляя шаг и поворачиваясь ко мне. – Этот похоже не симулирует, и очень похоже на ПТСР. Как минимум, он действительно верит в то, что говорит. Думаю, он под вашу программу подходит.

– А есть те, кто не подходит? – спросил я.

Сергей Владимирович остановился у окна в конце коридора. За решёткой виднелся внутренний двор – пустой и с мокрым асфальтом, и одинокой скамейкой, на которой сейчас никто не сидел.

– Есть и такие, – ответил главврач. – Психи, которые считают, что они первобытные люди, космодесантники, боги. Этих адаптировать нельзя, к сожалению. К примеру, – продолжил он, понижая голос, – получил человек черепно-мозговую травму и считает, что он – кусочек древнего божества. Демиурга Хаоса, например. Вот что с таким делать? Это не лечится ни одной терапией. И если с ним поговорить, то можно самим поверить, что он – это он. Потому что больной человеческий разум выстраивает такие сложные и продуманные картины мира, что диву иногда даёшься.

– Почему так? – спросил я, потому что меня терзало искреннее любопытство.

– Ну, человек утрачивает социальные функции или бежит от общества, и его мозг компенсирует это, затрачивая освободившиеся ресурсы на построение своих миров. Не задумывались, почему у нас так ценятся картины душевнобольных, а в современной литературе так много суицидников, нарциссов и психопатов? Когда одна социальная роль утрачена, существует шанс продвинуться в другой. Творчество, религия, война – всё это способы заполнить пустоту. Вопрос только в цене, которую платишь в душе.

– Вы философ, Сергей Владимирович, – сказал я.

– Нет, – усмехнулся он. – Я психиатр. Просто наблюдаю за людьми почти сорок лет.

Мы прошли мимо поста санитара – здоровенного парня с бритой головой и татуировкой на шее, напоминавшей паутину. И он встал и пошёл за нами, взяв ключи.

– А вот и комната с нашим «афганцем», – произнёс Сергей Владимирович, останавливаясь у тяжёлой двери с номером «17» и маленьким зарешеченным глазком. – Открывайте, Михаил.

И санитар отворил дверь и коротко кивнул, отойдя в сторону, пропуская нас.

– Проходите, – сказал Сергей Владимирович, жестом приглашая меня внутрь. – Только не делайте резких движений. Он не агрессивен, но мало ли.

И мы вместе с главврачом зашли в комнату.

Палата оказалась вытянутой и узкой, сюда помещалась кушетка, которая была правее у стены, тумбочка и стул. Светлые стены и окно с решётками, выходящими во двор первого этажа.

А на тумбочке из ДСП располагался пластмассовый стакан с пластиковой бутылкой воды без пробки. А у стены ближе к окну – унитаз без бачка и раковина с краном.

Ох как мне это всё напомнило камеру ещё в Златоводске, ну хоть туалет есть и раковина, что само по себе говорит о том, что статус у больного достойный.

А на кушетке сидел парень. Ему нельзя было дать восемнадцать. Худой, с впалыми щеками. Русые волосы торчали ёршиком, как у Незнайки. На остром подбородке виднелась рыжеватая растительность. Взгляд у парня был дикий, нижнее веко чуть закрывало радужку серых глаз.

На нём была больничная пижама чуть больше его размера и висевшая мешком. А на ногах ютились шлёпанцы на босую ногу. Он сидел, поджав ноги под себя, и когда мы вошли, медленно приподнялся, словно у него каждое движение давалось через силу, присел, упираясь руками в кушетку по бокам от себя.

Нас он встретил молчанием. Глаза перебегали с меня на главврача, потом обратно.

– Здравствуйте, как вы сегодня себя чувствуете? – спросил Сергей Владимирович тем же радушным голосом, с каким говорил со мной.

– Лучше, чем вчера, – произнёс он. – Мне каждый день лучше и лучше.

– Доктор, оставите нас? – попросил я.

– Конечно, если что, позовите Мишу, любой выкрик, даже громкий шум, – произнёс он и удалился.

– Вы кто? – как только ушёл доктор, спросил у меня человек.

– А какой сейчас год? – вопросом на вопрос ответил я и, видя, что человек замялся, конкретизировал: – Какой год вы помните последним?

– 2003, – произнёс он.

– В 2003 сколько вам было? – спросил я.

– 39, – ответил он.

– А какого вы года рождения? – уточнил я.

– 1964-го, 6-го июля, – произнёс он. – Вы не врач, да?

– Почему вы так думаете? – спросил я.

– Я вижу ваш взгляд и шрамы. Я такой взгляд уже видел, в Афгане и в Чечне.

– Сколько стоило позвонить по таксофону в 1974-м году? – спросил я.

– 2 копейки, – произнёс он. – Вы не представились.

– Зовут меня Медоед, это радиопозывной. Работаю я на правительство, мы обрабатываем проект, который помогает таким, как вы, адаптироваться у нас.

– У вас – это где?

– В России 2025-го года, – произнёс я.

– Бред, с-сука, – выдохнул прапорщик.

– Смотри, – я достал телефон и включил камеру фронтального вида и показал ему, словно зеркало: – сколько этому пацану лет?

– Я не знаю, двадцать? – бросил он смотря на своё отражение.

– А тебе? – уточнил я.

– 39, я же сказал. Когда меня отсюда выпустят?

– Смотри, Дмитрий Николаевич, выбор тут такой. Если тебя выпустят, то ты один фиг попадёшь в дурку, потому как на дворе 25-й год, у тебя нет денег, нет документов, ты дезориентирован. И есть второй: я тебя забираю себе…

– Куда себе?

– В отдел. У меня условия чуть получше, чем тут, но мы поставим к тебе туда компьютер, будешь обучаться, как жить в этом мире.

– А дальше что?

– А дальше вернём тебя в общество. О том, что ты путешественник во времени, говорить никому нельзя, потому как документы ты у нас подпишешь, и всё – живи, привыкай к новому миру. У вас президент кто был?

– Путин. А сейчас кто? – спросил он.

– Ну, в этом у нас стабильно. Ты как умер, Дмитрий Николаевич? – уточнил я.

– Меня сожгли. Окружили и сожгли.

– Давай подробнее, – попросил я.

– Чё подробнее? Антенна БТРа активатор цели фугаса задела, всех, кто на броне был, убило, а машину духи с Мухами обступили, предлагали сдаться, а когда мы вместо ответа начали стрелять, нас сожгли.

– Понятно. Это где было? – спросил я.

– Аргун.

– Чечня? – спросил я.

– … – он кивнул.

– А ты кем был по ВУС?

– Механиком-водителем.

– А что в военкомате кричал, что не пойдёшь в Афган?

– А мне показалось, что я в военкомате снова, а именно с Афгана у меня всё наперекосяк, и понеслось. – ответил мне он.

– Смотри, занимаемся мы делом правым, но секретным. Времена изменились, бычить уже на людей нельзя, вокруг все в обтягивающем и за словами не следят, а тронешь кого-нибудь – снова окажешься тут. Наши спецы тебя проверят на профпригодность, и если пройдёшь – попадёшь в наше подразделение. ЗП хорошее, миллионов не обещаю, но пользу приносить будешь и новую свою жизнь проживёшь хорошо. Одно условие у меня к тебе будет.

– Какое? – спросил он, усмехнувшись.

– Надо легенду поддерживать, что ты – не ты, а тот парень, которого я тебе сейчас в отражении камеры фронтального вида показывал.

– Чего показывал?

– Камеры фронтальной на телефоне. Сейчас они такие, – ответил я.

– Медоед, а как твоя контора называется? – уточнил он.

– ОЗЛ, это отдел при ФСБ. И ещё: врагов Родины сможешь убивать, если что?

– А кто будет назначать врагов Родины?

– Родина и будет назначать, голосами ответственных лиц, – произнёс я.

– Надо будет – буду, – жёстко ответил он.

– Ну тогда погоди, – произнёс я и позвал ИИ: – Тиммейт, подтверди для аналитиков потенциального вернувшегося и уточни, возможен ли перевод в отель ОЗЛ?

– С кем ты говоришь? – спросил прапорщик.

– С искусственным интеллектом, – ответил я.

– Ответ положительный, сейчас они свяжутся с медиками, и можно будет вести человека, – произнёс в моём ухе Тиммейт.

– Хорошо, – кивнул я. – Кто пел песню «Пять минут, пять минут» в «Карнавальной ночи»?

– Гурченко, – выдохнул больной. – А если я попробую сбежать?

– То больше я к тебе в палату не приду. Будешь в шашки играть с Богом Хаоса и космодесантником каким-нибудь. Ещё раз, Дмитриевич Николаевич, помощь ОЗЛ – это не обязаловка, вы можете и без нас жить не тужить, вот только шаг влево, шаг вправо – и этот мир снова тебя вернёт сюда. Поэтому я тебя буду называть именем твоего тела, а именно Алексеем. Привыкай.

Он хотел что-то возразить, но в этот момент дверь отворилась, и в палату, слегка запыхавшись, вошёл Сергей Владимирович. На лице его играла дежурная врачебная улыбка, но глаза его бегали – то на меня, то на «афганца».

– Ну что ж, – произнёс он, потирая руки. – Я крайне рад, что ваш разговор прошёл конструктивно. Крайне рад. Мы уже получили уведомление от ваших. Всё будет подготовлено к выписке в ближайшее время. Оформление документов – вопрос получаса, не больше.

И тут его телефон, лежавший в кармане халата, издал короткий, но очень мелодичный писк – уведомление о поступлении средств, судя по звуку.

Сергей Владимирович достал аппарат, глянул на экран, и лицо его буквально засияло, как у ребёнка, которому только что купили самый большой леденец в мире.

– Всё в полном порядке! – сказал он тоном – бодрым и певучим. – Алексея сейчас проводят, передадут вещи. Вы, товарищ младший лейтенант, можете быть спокойны.

– Благодарю, Сергей Владимирович, – кивнул я.

Мы вышли из палаты. Санитар Михаил уже ждал в коридоре с пакетом в руках – джинсы, простая серая футболка, потёртые кроссовки и телефон с кошельком. Алексей – я заставил себя называть его так – переоделся прямо в коридоре, не стесняясь ни санитара, ни меня. Тело у него было худое и жилистое, предыдущее сознание человека было далеко от спорта.

Мы двинулись к выходу. Сергей Владимирович шагал рядом со мной, чуть впереди.

– Сергей Владимирович, – спросил я вполголоса, пока Алексей отстал на пару шагов. – А сколько платит моя контора за вернувшегося?

Главврач покосился на меня поверх очков, усмехнулся и ответил, не скрывая:

– Миллион, если он социально адаптирован. Три – если переходит в ваш штат.

– Ну, – я кивнул на Алексея, который как раз споткнулся о порожек, – скорее всего, ждите ещё трёшку.

Сергей Владимирович довольно хмыкнул, и мы вышли на крыльцо.

У выхода он протянул мне руку. Пожал крепко, с чувством, словно прощался с родственником, который оставляет ему наследство.

– Всегда рад сотрудничеству, товарищ младший лейтенант, – произнёс он и удалился вглубь здания, на ходу снова доставая телефон и с любовью глядя на экран, где, видимо, красовалась та самая сумма.

На улице моросил дождь. Такой же, как утром, только теперь казалось, что он стал чуть теплее, словно Питер тоже выдохнул после сделанного дела.

Алексей вышел следом за мной. Остановился и поднял голову к серому небу, подставил лицо каплям и вдохнул воздух полной грудью.

– Питер, – сказал он тихо, и в голосе прорезалось что-то ностальгическое.

И его взгляд упал на мой серебристый Land Cruiser, который стоял у ограды, блестя мокрыми боками. Глаза у Алексея загорелись.

– Красивая машина, – выдохнул он. – Дай-ка я поведу.

– Исключено, – сказал я.

– Почему? Права у меня были. Категория «В» и «С». Я тягачи водил, БТРы, «Уралы».

– Потому, – я открыл дверь и кивнул на пассажирское сиденье, – дороги в 2003-м и дороги в 2025-м – это две большие разницы. Тут теперь столько знаков, камер и идиотов за рулём, что ты до первого перекрёстка кого-нибудь поцарапаешь.

Он сел и хлопнул дверью чуть сильнее, чем надо, – видимо, привык к старой армейской технике, где без усилия не закрывалось. А я завёл двигатель, и мы поехали.

Отель ОЗЛ встретил нас своей обычной серостью. Тот же Калининский район, те же склады и заброшенные цеха по соседству. Ворота открылись бесшумно, стоило мне притормозить у камеры.

Мы вышли. Алексей присвистнул, разглядывая здание.

– Похоже на тюрьму, – заметил он.

– Это «отель», – поправил я. – У нас свой сервис. В отличие от Москвы, тут не отравят.

Из дверей навстречу вышел Ярополк. Бритый, в чёрной тактической форме, с мечом на поясе и пистолетом в кобуре. Увидел меня – и вдруг отвесил поясной поклон. Низкий, почти до земли.

Я аж опешил. Алексей замер рядом, уставившись на это зрелище.

– Ничего себе, – произнёс Лёха, поворачиваясь ко мне. – Это у вас такое прям в уставе прописано?

– Ага, – усмехнулся я. – У сержантского состава – меч, а у офицеров ещё и щит дают. Слышал же про самурайский кодекс? Наш, суровее будет.

Алексей покосился на меч у пояса Ярополка, потом снова на меня.

– А этот меч у него на поясе – он броню режет? Ну, в смысле, это же будущее? Как у Люка Скайуокера?

Я ничего не ответил, и мы подошли к Ярополку, который уже разогнулся после поклона.

– Ярополк, – произнёс я. – Объясни мне, что за поклон у тебя был?

И он ответил на древнерусском. Благо Тиммейт был в кармане и тут же перевёл через наушник, шепча мне прямо в ухо, чтобы я мог понять слово в слово, а вот Алексей открыл рот, потому как у него Тиммейта не было:

– Рекли мне гласы верховодные, что ты аки княже теперече, по Руси всей один такой, е.

– Ярополк, номер для гостя приготовили? – спросил я, а Тиммейт из моих карманов перевёл, чем ещё раз удивил Лёху.

– И волшебой снабдили, – произнёс в ответ Ярополк, кивая.

– Интернет это называется, – произнёс я.

– Прости меня, княже, запамятовал я, но весть у меня есть: витязь Фома тебя просит в опочевальню свою!

– Младший лейтенант Медоед, это отделение для буйных, что ли? Или я контуженный, без рук, без ног в госпитале лежу и мне под наркотой это всё снится?

– Что речёт сей отрок козлобородый? – спросил у меня Ярополк.

– Нет, Лёх, к сожалению, ты не в госпитале и не в аду. А Ярополк такой же, как ты, только в общество ему нельзя, иначе в дурку заберут снова. – А потом обратился к Ярополку через Тиммейта: – Сей муж есть витязь, конный всадник и ратному делу обучен. Те кони, что стальные, и стрелами громовыми разят.

И, слыша перевод, уже к Тиммейту: – Ни хрена себе, как ты «механика-водителя БТРа» перевёл?

– Не благодари, княже, – ответил Тиммейт.

И все пошли по своим постам и маршрутам: Ярополк – провожать Лёху в комнату с «волшебой», которая позволяет через VPN-магию запускать сервисы бусурманские. Лёха попал в комнату с интернетом, душем и холодильником и регулярными связями с Вайнштейном и нашими психологами и кадровиками. А я потопал в опочивальню к витязю Фоме, что деньги казённые на скоморохов тратил и девок юродивых. У меня к этому витязю тоже вопросики были, конечно. К примеру: почему он хотел свою пятиэтажку землянкой сделать, судя по количеству тротила в сейфе…

Глава 15
Го катку?

Фома сидел на кровати, поджав ноги по-турецки перед собой, ещё бы, поспи под мандаллой – не так раскорёжит. На нём была стандартная серая роба, какие выдают «гостям». В комнате было светло и чисто, у стены стоял компьютер с большим монитором, рядом – эллипсоидный тренажёр, а за ширмой угадывались туалет и душ. Лицо у Фомы выглядело осунувшимся, под глазами была серость синяков, а в самом взгляде проглядывалась та же дикая пустота, что была в квартире. Он меня ждал. Он отходил от травы или ещё чего посерьёзней.

– Звал? – спросил я с порога, не садясь.

Фома поднял на меня глаза. Потом спросил тихо, будто сам у себя:

– Почему я ещё жив?

Я не удивился. Такой вопрос от задолбавшегося человека был ожидаем.

– Ты слишком ценен, чтобы умирать, – ответил я, прислоняясь к косяку. – Сколько ты в ОЗЛ? Шесть лет?

– Шесть, – кивнул Фома.

– Психологи рекомендуют менять место работы каждые три года. А ты – в два раза уже переработал этот пункт. Вот и слетел с катушек. Это человеческий фактор. Наверху поймут.

Фома усмехнулся. Криво, одними губами, он отлично знал, что наверху не понимают или понимают, но не всегда.

– И что теперь? Расстрел заменён пожизненным? – спросил он.

– А теперь смотри, – я сложил руки на груди. – У нас есть для тебя два варианта.

Он поднял бровь в мимике удивления.

– Первый – ты после курса реабилитации остаёшься в «Отеле». Но не как гость, а как смотритель – в каком-нибудь городе, скорее всего не в Питере. Будешь жить там постоянно, следить за порядком, встречать новеньких, кормить их, успокаивать. По сути, смотритель отеля это такой бог в царстве мёртвых.

– А второй? – спросил Фома.

– Второй это аналитик. Если Енот возьмёт. Работа с бумагами, с реестром, классификация вернувшихся, прогнозирование всякое. Там стрелять точно не придётся. Но там и людей живых почти не увидишь. У них есть офицеры-кураторы, их прикрепляют к ликвидатору.

Фома откинулся на стену, закрыв глаза.

– Да мне всё равно. Главное – чтобы не стрелять больше. Не убивать. Я устал, Медоед. От того, что после каждой операции смотрю в зеркало и не узнаю себя.

– Так зачем ты меня звал? – спросил я. – Не ради же консультаций по карьере?

Фома открыл глаза. Посмотрел на меня – и вдруг в этом взгляде появилось что-то человеческое и живое.

– Спросить хотел, – сказал он медленно, – как Ария с Алисой там без меня.

Я пожал плечами и честно ответил:

– Я их выгнал с ментами. И они ушли.

Фома кивнул. Слишком спокойно. Словно ожидал этого.

– И всё? – спросил он. – Ничего не сказали?

– А что они могли сказать? Одна просилась внутрь, я не пустил. Видимо, спала под дверью. – Я сделал паузу, а Фома покачал головой.

– Хорошие девчонки. – Он снова закрыл глаза. – Вот и хотел узнать, что с ними.

– Живы, здоровы. Ты же им код от сейфа не дал? – спросил я.

И в этот момент он посмотрел на меня.

– А вот я открыл твои закрома. И вот что меня интересует: ты зачем его заминировал?

– Я тебя ждал или кого-то типа тебя. Думал, что возьмут меня в плен, начнут пытать, а я им скажу: не мучьте, лучше сразу убейте! А они мне: код от сейфа гони, тварь! А я, так безысходно помотаю головой и выдохну четыре правильные цифры.

– Нет, Фома, тебе сдаваться нельзя, поэтому ты и тут. Мы тебя вылечим и разговаривать научим! – произнёс я.

– Смотрителя вашего лучше научите. Он ко мне никак иначе, как «витязем», не обращается, на каком-то ломанном, толи белорусском, толи украинском, – выдохнул Фома.

– Зато Ярополк не употребляет и ауры не видит и средства на притоны не спускает, – усмехнулся я, подумав, что надо бы у Ярополка узнать, зачем ему деньги и на что он копит, если копит.

– Медоед, я в аналитики пойти согласен, – произнёс гость.

– Вот и чудесно, я так и напишу в рапорте, – улыбнулся я.

– И скажи, как ты код подобрал?

– Да чего там, там же всего ничего комбинаций. Начал с нулей, потом прибавил один, потом прибавил два – и оно как-то подобралось: 2, 8, 2, 14.

– Ты мне врёшь. Там на ролике 41 миллион комбинаций, – выдал он. – И иными способами ты бы его не вскрыл, он же заминирован от всего. Что ты такое, Медоед⁈

– В аналитики пойдёшь, подробнее изучишь нашу программу, которая по сути стоит в основе ОЗЛ, и найдёшь на всё ответы, – ответил я.

– Значит, это было не видение… Я, когда уснул, увидел тебя с чёрными крыльями и нимбом, как у святых, только у святых он золотой, а у тебя он грязный, словно из канализации с него стекает чёрная пахучая жижа. – выдал он.

– Бля, ну хочешь булгаковского разговора – будет тебе булгаковский разговор. Ты, Фома, убийца! Твоя задача – хранить добрых людей, чтобы им не пришлось страдать от злых людей, которых полно. С каких херов, Фома, ты их жизни начал ценить, я не знаю, видимо, с тех препаратов, которые такие видения у тебя вызывают. Но я думаю, что у тебя из-за стресса на фоне болезни повысился женский половой гормон, а мужской упал, отсюда твоя рефлексия вся. А твоё желание подорваться вместе с сейфом об этом как никогда говорит. И мне всё равно, что ты там вокруг меня видишь, потому как если я дворник и моя задача дерьмо лопатой грести, то я буду в верхонках и сапогах, поверх которых будет тоже дерьмо. Потому как нельзя очищать мир и не замараться. И так уж случилось, друг-ликвидатор, что у наших с тобой врагов кровь тоже красная и тёплая! Всё, конец связи. Ауры он, блядь, видит… – с этими словами я уже хотел выйти из комнаты, но увидел на потолке мандаллу. Её там выцарапали чем-то острым, а потом, видимо, убрались, что пол остался без следов наскальной живописи.

– Капец, – выдохнул я, всё-таки выходя и закрывая герметичную тяжёлую дверь его номера на барашек замка. – Реабилитация тебе нужна, дружочек, и если надо, мы вокруг тебя сядем всем ОЗЛ в кружочек, и ты будешь говорить: «Здравствуйте все, я Фома, и я наркоман», а мы будем тебе хлопать в ладоши и говорить: «Здравствуй, Фома».

Выходил я в накурченном настроении, потому как не должен человек, который стреляет врагов, никаких аур видеть. Боже, пошли твоему «ангелу» с чёрными крыльями и грязным нимбом терпения Дяди Миши в этом дурдоме.

– Коль скоро ждать тебя, княже? – спросил у меня Ярополк, сидя за столом и точа свой меч.

– Сейчас в аптеку за новопассидом сгоняю и приеду! – огрызнулся я.

– Может, самовар поставить? – уточнил Ярополк.

– Яр, ты русский учишь вообще? – спросил я.

– Учу, княже, но дюже сложно, – произнёс он.

– Я не княже никакой, над тобой аналитики пошутили. Медоедом меня зови, – отмахнулся я.

– А кто по витязям у Злого Леса главный?

– Дядя Миша главный, – ответил я.

– А ты, Медоед?

– А я Медоед, – хотел было пошутить я, но понял, что он не поймёт ничего, и продолжил: – А я второй после Дяди Миши по ликвидаторам, на твоём языке – по витязям.

– Воевода, стало быть? – уточнил Ярополк.

– Контролёр за агентами-ликвидаторами ОЗЛ при ФСБ, младший лейтенант Калинин Вячеслав Игоревич, – произнёс я и хотел ему своё удостоверение показать, в котором было просто «начальник отдела ФСБ», но вспомнил, что грамоте он не обучен ещё с момента, когда я его из дурки принёс.

– Коль сътрудъно, – произнёс Ярополк.

– «Трудно запомнить», говорит, – перевёл Тиммейт.

И я вышел, сел в машину и, закрывшись, закрыл глаза и так и сидел, считая вдохи и выдохи. Психи сторожат психов, отличие только в том, у кого есть удостоверение, как и сказал Тиммейт. И заведя Крузак, я поехал из отеля прочь, попросив Тиммейта построить путь до магазина, у которого большая парковка.

А в магазине было куплено: набор посуды, набор постельного, включая подушку и одеяло, большой и сильный ноутбук. Зачем? Потому что я мог. И куча еды, воды, туалетная бумага, бумажные полотенца, мусорных пакетов больших и малых, роутер, наушники и мышка. И, проходя мимо алкоголя, я взял мартини – большую бутылку, так, чисто голову переключить. Хотя, если честно, я не видел разницы между алкашкой и другими наркотиками. И считал странным, что офицеру бухать можно (а судя по фильмам – даже нужно), а курить нельзя и противопоказано. Но к траве и к другой дряни у меня душа не лежала, а к мартини чем-то тянуло. Признайтесь, твари, вернувшиеся, – коих я убил, – кто прибухивал из вас? Но они молчали. Может, надо помедитировать под мандаллой? Точно, мандалла!

И я заехал в строительный и купил краски водоэмульсионной: зелёной, синей и белой, и наборы кисточек. Приеду – закрашу всю эту геометрию. Фома выпишется, если выпишется – сам себе ещё нарисует.

Я ехал домой, а солнце уже поднялось, но Питер оставался Питером – серым и мокрым. Дождь то прекращался, то начинался снова, будто не мог решить, как ему быть.

У дома я припарковался на том же месте, что и вчера. Я вышел из машины, весь в своих мыслях, и тут заметил, что с лавочки у подъезда встаёт фигура.

Черноволосая, фигуристая, молодая Ария.

Она шла ко мне быстро. Толстовка на ней была та же, что и утром, джинсы да кеды. Волосы растрёпанные, под глазами – круги.

– Простите, – сказала она, подходя вплотную. – Как мне вас называть?

– Никак, – ответил я. – Нам не обязательно вообще общаться, иди куда-нибудь отсюда, а.

– Пусти пожить, а? – взмолилась она.

Я усмехнулся.

– С какой стати?

– Ну, мне без вариантов. К матери нельзя – у неё отчим, трахнуть меня хочет, я лучше тут с тобой буду. Ты хоть молодой и от тебя не воняет. – Она говорила быстро и сбивчиво. – Пусти, а? Я ничего не трону, я готовить умею, убираться…

– Ария, – перебил я. – Фома в больнице. Квартира – теперь моя временная. И никаких ночлежек для посторонних я там не организую.

Она моргнула, а её чёрные губы дрогнули.

– А что с Фомой?

– Ничего страшного. Отдыхает. Лечится. – пожал я плечами.

– Он же не болел, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Хотя с головой что-то было, да, потому что трахался без поцелуев, куни не делал и даже запрещал у него сосать без презерватива.

– А у маленькой девочки взгляд откровеннее, чем сталь клинка, непрерывный суицид для меня, – пропел у меня в ухе Тиммейт вибрирующим мужским голосом.

– Я всё сказал. Тебя, пока я там живу, не будет, – произнёс я и уже хотел забирать сумки из машины.

– Он говорил, что он киллер, – произнесла она спокойно, без какой-либо всякой бравады, констатируя факт. – Он рассказывал. Ночью, когда набирался. Не всё, конечно, но я сложила два и два. И ты тоже киллер! Это по глазам видно, по повадкам, по тому, как ты разговариваешь, и по шрамам – такое не бывает ни у кого хорошего.

Я повернулся к ней лицом.

– Я не боюсь умереть, – быстро произнесла она, глядя мне прямо в глаза. Её же глаза были серые и на мокром месте. – Я боюсь прожить жизнь не с тем.

Наступила тишина. Ветер шевелил её чёрные волосы и кидал на кожу её лица, покрытую бледным гримом, холодные капли. А я стоял и понимал, что тут произошло разглашение секретных сведений и с этим надо было что-то делать.

– Как тебя зовут? – спросил я. – По паспорту.

– Алия, – ответила она. – Алия Фомина.

Я застыл в недоумении.

– Как, ещё раз?

– Фомина, – повторила она чётко, по слогам. – Фо-ми-на.

– Паспорт покажи, – произнёс я.

И она полезла в задний карман джинсов, достала потрёпанную книжицу в фиолетовой корочке. Протянула, и я открыл:

Фомина Алия Сергеевна. Дата регистрации брака – два с половиной месяца назад, место прописки – по адресу моей новой временной квартиры. Я поднял на неё глаза.

– Как так? – спросил я.

– Мы поженились, – сказала она. – В тайне от всех. Он был… тогда ещё нормальный хоть и пил как зверь. Сказал, что хочет, чтобы у меня была фамилия, как у него. На всякий случай. Дурак, зачем киллеру жена?..

– Бля… – выдохнул я.

Посмотрел на паспорт, на неё и на подъезд.

– Ну ладно, – сказал я, возвращая документ. – Пакеты бери из машины и пойдём.

Она молча схватила два пакета из багажника.

У подъезда я её остановил, догадываясь, в чём дело:

– Слушай, а Фома сам в курсе, что вы женаты?

Она замерла на мгновение, потом пожала плечами.

– Не знаю. Он пьян сильно был тогда. Я думала, что он запомнил, но потом он ни разу не вспомнил. Даже кольцо моё не заметил – я его на цепочке ношу, под футболкой, как Фродо.

Мы зашли в подъезд. Она шла сзади, неся пакеты, и молчала.

А я думал. Фома, который заминировал сейф, писал стихи про боль и маслину, пойманную при штурме, который говорил, что ему всё равно, – оказывается, успел жениться. За два месяца до того, как слететь с катушек. Жениться и не вспомнить.