Текст книги "В борьбе за сердце Женевьевы (ЛП)"

Автор книги: М. Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА 6

ЖЕНЕВЬЕВА

Не успеваю я снова сесть за туалетный столик, как дверь снова распахивается.

– Я же говорила тебе, Роуэн, – выдавливаю я из себя, оборачиваясь... и слова замирают у меня на губах, когда я вижу, что в комнату входит Крис.

Выражение его лица, и без того раздражённое, мгновенно становится суровым.

– Я подумал, – вкрадчиво произносит он, когда дверь за ним захлопывается, – был ли он здесь, когда я проходил мимо него по коридору. Но я думал, что это уже в прошлом. Что нашей последней ссоры было достаточно, чтобы положить конец тому, что происходит между вами двумя.

Я прижимаю руку ко лбу, чувствуя, как на меня накатывает усталость, и бросаю взгляд на часы. У меня действительно нет на это времени.

– Ничего не происходит, Крис.

Он переводит взгляд с меня на мусорное ведро, стоящее рядом с туалетным столиком, и прищуривается.

– Цветы – это ерунда?

– Я их выбросила, как видишь, – спокойно отвечаю я. – Так что да, ерунда.

– Но он принёс тебе цветы.

– О, боже мой! – Я повышаю голос и вижу, как его глаза вспыхивают гневом. – Хватит, Крис. Да, он проявил ко мне интерес на вечеринке. Он также интересуется балетом и, возможно, станет его меценатом. За последнюю неделю я устала слышать это слово от него, Винсента и тебя. И я сказала ему «нет». Я сказала ему, что мне это неинтересно. И только что я выбросила эти чёртовы цветы и попросила его уйти. Тебе этого достаточно?

Крис приближается ко мне с такой скоростью, что я отступаю назад, спотыкаясь о свой туалетный столик. Он усмехается, глядя на меня сверху вниз, его глаза сужаются, словно в них затаилась свирепость.

– О, не веди себя так, будто я собираюсь причинить тебе боль, Женевьева, – с сарказмом говорит он. – Как будто я когда-либо поднимал на тебя руку. Это так чертовски драматично.

Он поднимает руку и обхватывает пальцами мой подбородок, и я стараюсь не показывать страха. Я не хочу, чтобы он понял, что прямо сейчас я больше ни в чем не уверена.

– Я дал тебе все, о чем ты просила, – холодно говорит он. – Я баловал тебя и заботился о тебе. Я обеспечил тебе доступ в эксклюзивные клубы, купил тебе дизайнерский гардероб, подарил бриллианты и дорогие украшения. Я поддерживаю тебя во всём, в чем ты нуждаешься. Так скажи мне правду, Женевьева. Он прикасался к тебе?

Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоить бешеный ритм своего сердца.

– Один раз мы танцевали, – тихо говорю я. – На вечеринке. Как я бы танцевала с любым другим, кто хотел танцевать. Вот и всё, Крис. Это вышло из-под контроля.

Его пальцы нежно касаются моего подбородка.

– Я собираюсь поверить тебе, – шепчет он. – Но если я узнаю, что ты солгала...

Я поднимаю глаза, и гнев, словно твёрдый, горячий ком, поднимается у меня в груди.

– А что насчёт тебя? – Тихо спрашиваю я. – Скажи мне правду, Крис. Ты спал с женщиной, чьи духи были на твоей рубашке?

Это было неправильно с моей стороны. Он отпускает меня так резко, что это почти похоже на толчок, и туалетный столик позади меня качается. В этот момент я осознаю, что не должна идти к нему домой сегодня вечером. Мне следует снять отель или остановиться у Эвелин, или Далии, или кого-нибудь из моих друзей. Что-то изменилось в Крисе, и где-то в глубине души я слышу тревожный сигнал, который предупреждает меня, что ситуация становится опасной.

Однако, несмотря на его присутствие, тихий голос в моей голове шепчет, что, возможно, я слишком остро реагирую. Если я не вернусь домой сегодня вечером, это может вызвать больше проблем, чем того стоит. Может быть, лучше перетерпеть и расстаться с ним через несколько дней, когда у меня будет время отдохнуть и привести мысли в порядок? В любом случае, я вернусь домой поздно вечером, после выступления и вечеринки после ужина...

Мой желудок сжимается. Вечеринка после ужина... Я совсем не хочу, чтобы он был там сейчас, но не думаю, что у меня есть выбор. Как покровитель балета, Крис должен быть там, и, судя по его поведению сейчас, я сомневаюсь, что он отпустит меня без присмотра на вечеринке, где может появиться Роуэн.

Пожалуйста, Боже, не допусти, чтобы это произошло. Мысль о том, что они оба будут на вечеринке и испортят мне вечер из-за настойчивости Роуэна и безумной ревности Криса, вызывает у меня тошноту. Этот гнев всё ещё бурлит во мне, потому что это мой вечер. Я трудилась над ним месяцами, и я хочу наслаждаться им. Но вместо того, чтобы радоваться, предвкушая своё выступление и праздник после него, я борюсь с бурными эмоциями, пытаясь успокоить двух разных мужчин.

– Я уже отвечал на этот вопрос, Женевьева, – говорит он ледяным тоном. – Я не хочу больше об этом слышать.

Я не ожидала услышать такой решительный отказ, особенно когда он так настойчиво требовал, чтобы я заверила его в своей невиновности. Но по выражению его лица я поняла, что давить на него было бы неправильно.

К тому же, у меня совсем нет времени.

Я снова посмотрела на часы. Сейчас я должна выйти, зашнуровать пуанты и подготовиться к выступлению за кулисами вместе с другими танцорами. Я одна из первых, кто приходит за кулисы. Я прима, пример для подражания, на кого равняются и кто стремится стать лучше все остальные.

Но вместо этого я всё ещё нахожусь в своей гримёрке, споря со своим молодым человеком.

– Мне нужно идти, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие и уверенность. – Я не могу опоздать, Крис. Мне нужно идти на представление.

Он не отрывает взгляда от моих глаз, и на мгновение мне кажется, что он не собирается отступать, что ему нужно от меня что-то ещё. Но в конце концов он отступает на шаг назад, и его лицо проясняется, как будто, между нами, ничего и не было.

– Я буду в зале, – говорит он наконец холодным и спокойным голосом. И затем его лицо расплывается в улыбке: – Ни за что на свете не пропущу твоё выступление, Женевьева.

По моей спине пробегает холодок. И этот тихий голосок снова шепчет мне, что я слишком остро реагирую, даже когда я чувствую, как мой желудок сжимается от неприятного предчувствия, когда Крис выходит из моей гримёрки.

Я вновь опускаюсь на стул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и дрожащие пальцы. Я приглаживаю волосы, сосредоточившись на том, чтобы убедиться, что мой пучок идеально уложен, а макияж безупречен. Всё в моей внешности и костюме должно быть в полном порядке.

Мне нужно забыть о Роуэне и Крисе. Начиная с этого момента и до конца представления я не должна думать ни о чём другом.

Я должна сосредоточиться.

Сделав глубокий вдох, я пытаюсь несколько мгновений помедитировать, чтобы выбросить из головы всё, кроме рутины, которую я репетировала снова и снова. Я стараюсь прогнать все беспокойства, дурные предчувствия и гнев из своего тела, заменив их радостью и предвкушением, которые я обычно испытываю перед выступлением. Но сегодня, кажется, от этих негативных чувств невозможно избавиться, и это только возвращает гнев, потому что я хочу насладиться этим моментом. Я хочу ощутить весь тот прилив эмоций и радость от выступления, которые я обычно получаю.

Вся моя жизнь посвящена этому. Никто не должен быть в состоянии отнять это у меня.

Сделав глубокий вдох, я открываю глаза и смотрю на своё отражение в зеркале. На меня смотрит балерина: её сценический макияж безупречен, тёмные волосы гладко зачёсаны назад, а тело стройное и гибкое, готовое к предстоящему испытанию.

Я медленно встаю, делаю ещё один глубокий вдох и тянусь за своими пуантами.

За кулисами я могу сосредоточиться немного лучше. Собрание танцоров наполняет меня энергией, заставляет чувствовать себя более живой, и это отодвигает споры с Роуэном и Крисом на задний план. Мари сидит на полу и зашнуровывает свои пуанты, а я опускаюсь на стул рядом с ней, проверяя свои туфли, чтобы убедиться, что они идеальны, прежде чем надеть первую из них на ногу.

– Ты пришла позже обычного, – говорит Мари, поднимая на меня глаза и завязывая ленточки на лодыжке. – Ты в порядке?

Мой желудок сжимается, когда напоминание возвращает все эмоции, которые я старалась забыть.

– В порядке, – говорю я быстро, немного резче, чем хотела. – Крис просто хотел поговорить. Он задержал меня на несколько минут.

– Оооо, – Мари приподнимает брови, как будто она воображает то, чего не было на самом деле. – Повезло, – шепчет она, и я заставляю себя улыбнуться, чтобы казалось, будто я подыгрываю ей. Лучше так, чем она догадается, что мы поссорились, сплетни распространяются по балетной труппе со скоростью звука, а танцоры любят хорошую постановку.

Оркестр начинает разогреваться, и я ощущаю, как по моему телу пробегает нервная дрожь. Это чувство отличается от моего обычного волнения перед выступлением: оно меньше похоже на радостное возбуждение и больше напоминает тревогу. Я прикусываю губу, пытаясь сосредоточиться на завязывании ленточек на пуантах, надеясь найти утешение в привычной рутине. Но моя подготовка к выступлению отступает на задний план, и мои мысли возвращаются к Роуэну и Крису... особенно к Роуэну. Особенно ярко вспоминается выражение искренней обиды на его лице, когда я выбросила его цветы в мусорное ведро.

Успокойся. Сосредоточься. Не думай о нём. Ни о ком из них, повторяю я снова и снова, словно мантру, пытаясь расслабить мышцы, успокоить дыхание и вспомнить шаги. Я стараюсь сосредоточиться на том, что меня ждёт впереди, а не на том, что осталось позади.

Обычно, когда я выхожу на сцену, всё остальное словно растворяется в воздухе. Из-за яркого света я не могу разглядеть ничего, кроме темноты, если смотрю в сторону зрителей, за исключением, может быть, самых первых двух рядов. Поэтому мне легко забыть о них, погрузиться в образ и танец и стать той, кого я изображаю на сцене. Но сегодня вечером я ловлю себя на том, что заглядываю в ту чёрную, похожую на пещеру пустоту, и знаю, что Крис где-то там.

Раньше мне нравилось представлять, что он наблюдает за мной. Я всегда любила выступать, и для меня нет ничего лучше, чем выступать перед кем-то, кто меня любит. Мои отношения с Крисом никогда не были основаны на любви, но я думала, что это было самое близкое к этому чувство, которое я когда-либо испытывала. Поскольку в зале не было семьи, которая могла бы сидеть и наблюдать за мной, его присутствие заставляло меня чувствовать, что я танцую для кого-то, кто ценит все мои усилия.

Теперь я задаюсь вопросом, смотрит ли он на меня с гордостью или же с критическим взглядом, пытаясь понять, достаточно ли я хороша. Стою ли я тех денег, которые он платит за то, чтобы обладать мной? После той вечеринки наши отношения изменились, и эта мысль вызывает у меня лёгкий приступ тошноты.

К этому добавляется ещё одно чувство, когда я задаюсь вопросом, здесь ли Роуэн. Ушёл ли он после нашей ссоры или остался, чтобы увидеть, как я танцую, по-настоящему танцую… впервые. Меня охватывает жар при мысли о том, что эти изумрудные глаза смотрят на меня, впитывая меня, желая меня, и впервые со времени моего первого урока в Джульярде я сбиваюсь с шага.

Это лишь незначительная ошибка. Нечто настолько незначительное, что даже самый придирчивый зритель не обратил бы на неё внимания. Возможно, даже другие танцоры не заметили бы, хотя я знаю, что мадам Аллард, конечно, заметит. Я заставляю себя сосредоточиться и вернуться к хореографии, но чувствую, что сбита с толку. Это далеко не лучшее моё выступление, и даже если я смогу восстановиться, это будет разочарованием.

Разочарование. Все эти годы, вся эта работа, а мужчина – это твоя погибель. Язвительный голос в моей голове словно вонзается в меня, впивается зубами в мозг, терзает тревогой, которая проникает под кожу и распространяется по всему телу. Ещё до того, как я поднимаю ноги на гранд-жете, я понимаю, что что-то не так. Что я выполнила это упражнение не идеально.

Какая-то часть меня знает, что сейчас произойдёт, ещё до того, как я приземляюсь, и моя нога подгибается подо мной.

Я слышу, как зрители ахают, когда я падаю на пол сцены. Сквозь темноту за моей спиной проходят отголоски звуков. Я слышу диссонирующий звук скрипки, когда музыкант сбивается с ноты, отвлекаясь на то, что происходит прямо над партером. Я чувствую, как оркестр медленно затихает, инструмент за инструментом, пока не остаётся ничего, кроме тишины и тихого гула перешёптывающейся публики.

И тут появляется боль. Она охватывает меня от лодыжки до икры, перехватывая дыхание. Я лежу на полу, чувствуя головокружение, прижавшись лбом к прохладному дереву. Боль пронзает меня насквозь, и я знаю, что должна пошевелиться, позвать на помощь, попытаться встать, но я не могу. Боль в лодыжке ничто по сравнению с ещё большей болью в груди, моё сердце разрывается на части, когда я пытаюсь справиться с реальностью.

Я не знаю, насколько серьёзной оказалась травма, но мне и не нужно быть врачом, чтобы понять, что это ужасно. Это худший кошмар любой балерины, и он происходит со мной прямо сейчас.

– Мы отвезём вас в больницу, мэм, – говорит один из парамедиков, быстро светя фонариком мне в глаза. – Я обещаю, что мы осмотрим вашу травму.

Женщина рядом со мной произносит что-то, что должно было бы успокоить меня, что травма выглядит не так страшно, как, вероятно, ощущается. Но это не помогает унять панику, которая заполняет моё сердце. Любая травма ноги может поставить крест на моей карьере, особенно на том этапе, которого я достигла.

Я стала объектом внимания, и не по тем причинам, о которых вы могли бы подумать. Завтра, когда люди будут обсуждать вчерашний балет, они будут говорить не о моём потрясающем выступлении, не о моей грации и не о том, как завидно я изобразила Жизель. Они не будут говорить о чувствах, которые я вызывала, или о произведениях искусства, которые я создавала. Они будут шептаться о моём падении, о моём позоре, с жалостью и печалью. И, о, это так печально, не правда ли? Им так жаль меня.

Я слышу, как с щелчком открывается задняя дверь театра, и ощущаю тёплый летний ночной воздух на своём лице, когда меня выносят на улицу. Слезы снова текут по моим щекам, и я крепко зажмуриваю глаза, пока не слышу, как кто-то зовёт меня по имени.

– Женевьева!

Я открываю глаза и вижу, как Роуэн бежит ко мне.

– Ты в порядке? – Его глаза широко раскрыты от шока, а лицо слегка побледнело, когда он смотрит на меня. На этот раз на его лице нет ни ухмылки, ни веселья, только страх и беспокойство, которые удивляют меня так же сильно, как и злят. Потому что, насколько я понимаю, и он, и Крис являются одной из причин того, что я сейчас лежу на носилках.

– Оставь меня в покое. – Я отворачиваюсь в другую сторону, чувствуя, как в груди ноет, и даже видеть его сейчас невыносимо. – Я не хочу тебя видеть, ты меня понимаешь? Я, черт возьми, никогда больше не хочу тебя видеть!

Воцаряется тишина. Когда я поворачиваюсь обратно, двери машины скорой помощи открываются, но Роуэна уже нет.

ГЛАВА 7

РОУЭН

В тот момент, когда я увидел, как она упала, меня охватило чувство, которого я никогда раньше не испытывал. Я даже не уверен, какое слово лучше всего описать это состояние. Ужас – это самое близкое, что я могу подобрать, но даже оно не способно передать тот холод, который охватил меня в тот момент. Это было мгновение полного уныния от того, что я видел перед собой, и полной беспомощности, осознания, что я не в силах что-либо изменить.

Я наблюдал, как она рухнула на сцену, словно марионетка, у которой оборвали нити, и мне хотелось броситься к ней. Я хотел обнять её, помочь ей, но я не мог ничего сделать.

Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Стоя на парковке, я наблюдал, как отъезжает машина скорой помощи, все ещё замёрзший, несмотря на тёплую летнюю ночь. Я смотрел вслед машине, пока она не исчезла в темноте.

Была ли это моя вина?

У меня перехватывает дыхание, когда я думаю, что мог быть причиной произошедшего или, по крайней мере, иметь к этому отношение. Я вспоминаю её бледное лицо, когда её увозили на скорой помощи, и горечь и гнев в её глазах, когда она просила меня оставить её в покое. Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя себя абсолютно беспомощным.

Я должен уйти, как она велела. Я должен держаться от неё подальше. Кажется, я уже причинил достаточно вреда. И всё же я достаю телефон и пишу сообщение своему водителю, точно зная, куда я собираюсь его отправить.

– Нью-Йоркская пресвитерианская больница, – сообщаю я, как только сажусь в прохладный кожаный салон. Несмотря на приятную температуру в машине, я всё ещё дрожу. Насколько мне известно, это самая большая и лучшая больница в Нью-Йорке, и я готова поспорить, что Женевьеву доставят именно туда. По крайней мере, я на это надеюсь. И независимо от того, стоит ли мне это делать, я собираюсь навестить её.

Мне нужно убедиться, что с ней всё в порядке.

Конечно, с ней не всё в порядке, ты, гребаный идиот. Я откидываю голову на спинку сиденья, не в силах перестать прокручивать эту ужасную сцену снова и снова в своей голове. Я не очень разбираюсь в балете, но у меня есть некоторое представление о том, что может означать для балерины, особенно такого уровня, как Женевьева, травма стопы, лодыжки или голени. Даже если бы я не знал, насколько это серьёзно, выражения опустошения на её лице было бы достаточно, чтобы понять, что это что-то серьёзное.

Я уже подумываю попросить водителя отвезти меня домой. После всего этого, после каждого нашего разговора, который заканчивался ссорой, и после того, что произошло сегодня, возможно, мне стоит просто забыть о ней. Но каждый раз, когда я думаю об этом, что-то внутри меня восстаёт, притягивая меня к ней, словно магнит.

Я не могу выбросить её из головы, не могу примирить то, что она заставляет меня чувствовать, с тем коротким временем, что я её знаю, и с тем фактом, что ничто, абсолютно ничто в ней не соответствует и не имеет смысла для моей жизни прямо сейчас.

Предполагается, что я готовлюсь унаследовать семейную империю, стать одним из трёх главных криминальных авторитетов Нью-Йорка, взять на себя тяжёлую ответственность, от которой я убегал всю свою жизнь. Заводить романтические отношения с кем-либо прямо сейчас было бы неразумно, но Женевьева...

Я должен забыть о ней. Мне следует развернуться и уйти, чтобы никогда больше не встречаться с ней, как она сама сказала ранее. У меня есть более важные дела, на которых стоит сосредоточиться, более серьёзные проблемы, которые требуют моего внимания. Но я не прошу своего водителя отвезти меня домой.

Я хочу убедиться, что с ней всё в порядке. Мне нужно увидеть её собственными глазами и понять, что о ней заботятся. Я сомневаюсь, что её бойфренд приложит все усилия, чтобы обеспечить ей надлежащий уход.

Я сжимаю челюсти и смотрю в окно, положив руку на бедро. Я знаю, что она заслуживает лучшего, чем он. Я не настолько самонадеян, чтобы полагать, что смогу решить все её проблемы и стать ключом к её счастью. Но я определённо мог бы помочь ей с некоторыми из них, мрачно думаю я, когда машина подъезжает к парадным дверям больницы.

Мне не нужно знать её парня, чтобы понять, что он за человек. И я знаю, что мог бы сделать её счастливее. Я мог бы дать ей больше свободы жить так, как она хочет, вместо того чтобы навязывать ей традиционные отношения, которые явно делают её несчастной.

Хотя… сейчас я не очень хорошо её слушаю. Даже я могу это признать, но это не мешает мне выйти из машины и направиться в приёмный покой больницы. Я просто хочу увидеться с ней, говорю я себе, подходя к администратору. Я просто хочу убедиться, что с ней всё в порядке, а затем уйду, как она и просила.

– Я ищу комнату Женевьевы Фурнье, – вежливо говорю я администратору, симпатичной блондинке лет двадцати пяти, с которой в любой другой день я бы уже начал флиртовать. Но прямо сейчас единственная женщина, о которой я думаю, это Женевьева.

Она была единственной женщиной, о которой я мог думать с того самого вечера, когда встретил её. Я нахожусь в Нью-Йорке уже почти две недели, но за это время ни разу не посетил ни бар, ни клуб, не говоря уже о том, чтобы привести женщину домой или даже просто потрахаться с кем-то. Я не хотел никого другого, и, если бы я позволил себе задуматься об этом хотя бы на секунду, я бы понял, насколько это тревожно.

Однако я построил свою жизнь так, чтобы не думать ни о чём сложном дольше секунды. И с тех пор, как я вернулся домой, чтобы исполнить волю своего отца, изменить это оказалось непросто.

Секретарша поднимает на меня взгляд, её голубые глаза немного светлеют, когда она рассматривает меня. Я замечаю, как трепещут её ресницы, что говорит о том, что она не осталась равнодушной к моей внешности и обаянию. Я улыбаюсь ей, слегка усиливая ирландский акцент.

– Я не уверен, что она уже добралась сюда. Её увезла машина скорой помощи. Ты можешь мне помочь, девочка?

Ее щёки мгновенно заливаются румянцем, и она вновь опускает взгляд на компьютер, быстро печатая.

– Какие у вас отношения с пациенткой? – Спрашивает она.

– Дружеские, – отвечаю я, сразу же пожалев, что не соврал. Возможно, я мог бы сказать что-то неискреннее, не вызывая у неё подозрений. Она сейчас явно отвлечена, я вижу это по тому, как краска заливает её горло. Однако, хотя мне всегда удавалось легко очаровывать женщин, я никогда не был искусен во лжи. Для меня это не так естественно, как для других.

Она поджимает губы.

– Боюсь, я не могу предоставить вам эту информацию, сэр.

– Она мой близкий друг, – подчёркиваю я. – Я просто хочу проведать её, убедиться, что с ней все в порядке. Если бы ты могла просто...

Лицо секретарши заливается краской, на щеках расцветает румянец, и она прикусывает нижнюю губу. Но она быстро качает головой. – Я не могу, – повторяет она, на этот раз более твёрдо. – Простите.

Я открываю рот, чтобы произнести эти страшные слова: «Знаешь ли ты, кто я?» и назвать имя Галлахера, но резкий мужской голос позади меня прерывает меня.

– Какого чёрта ты здесь делаешь? – Спрашивает он.

Я медленно поворачиваюсь, почти уверенный, что знаю, кто это. Когда я вижу парня Женевьевы, стоящего за моей спиной, я понимаю, что, к сожалению, прав.

– Не думаю, что обязан отвечать на этот вопрос, – холодно говорю я, и его глаза сужаются.

– Если ты здесь, чтобы увидеться с Женевьевой, то можешь сразу уходить, – огрызается он. – Ты её не интересуешь. Или то, что она выбросила твои цветы, не дало тебе достаточного намёка?

Мой желудок сжимается. Умом я понимаю, что не имею на неё никаких прав, и, вероятно, именно туда он и направлялся, когда я проходил мимо него в задней части театра. Однако мысль о том, что он был в её гримёрке после моего ухода, увидел, как цветы, которые я принёс, выброшены в мусорное ведро, и, без сомнения, посчитал это смешным, вызывает у меня смутное чувство тошноты.

От этой мысли мне хочется врезать ему прямо по его ухмыляющейся роже.

– Я беспокоюсь за неё, – удаётся мне произнести ровным голосом. – Я видел то же, что и ты, приятель. Я видел, как она упала на сцене, и могу представить, каким ударом это, должно быть, стало для неё...

– Она упала из-за тебя, – Крис указывает на меня пальцем, подходя ближе, слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно, и я, не двигаясь с места, корчу ему гримасу.

– Я бы на твоём месте был осторожнее, – тихо предупреждаю я. – В своё время я участвовал в нескольких драках в барах. Я бы не стал ставить на то, что ты сможешь уложить меня, по крайней мере, до того, как я получу несколько сильных ударов. А этот нос, похоже, влетит в копеечку, если его нужно будет вернуть в прежнее состояние.

– Заткнись, – рычит Крис. – Держись подальше от моей женщины, понял меня?

Я мрачно усмехаюсь.

– Это твоя женщина, не так ли? Я бы сказал, что, если бы ты спросил Женевьеву, она бы сказала, что она, черт возьми, никому не принадлежит.

Крис, не в силах сдержать своё раздражение, фыркает:

– Конечно, она бы так сказала. Но я её покровитель. – Он выпрямляется во весь рост и, глядя мне прямо в глаза, источает высокомерие, словно слизь из пор. Эта незаслуженная самоуверенность рождается из его способности открывать бумажник, чтобы купить дорогой костюм, и из того, что совет директоров готов целовать ему ноги и говорить, какой он важный человек, хотя на самом деле он не имеет никакого реального влияния. Если бы он лишился своего прекрасного костюма, офиса и портфеля с чеками, от него не осталось бы и следа.

– Она действительно принадлежит мне, – продолжает он. – Это должно было быть написано в чеке, который я выписал её менеджеру. Я должен был указать это в той пустой строке. Арендую Женевьеву Фурнье ещё на шесть месяцев. – Он смеётся, словно отпустил особенно смешную шутку, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не ударить его. Моя рука сгибается так сильно, что я почти ожидаю, что она вот-вот лопнет.

Единственное, что меня останавливает, это понимание того, что будет, если я подниму руку на человека в общественном отделении неотложной помощи. В этой драке не будет реальной победы, нас растащат прежде, чем что-либо произойдёт, и меня увезут в полицейский участок.

Упоминание моей фамилии и звонок моему отцу, чтобы узнать, не находится ли шеф полиции под нашим влиянием, а это почти наверняка так и есть, и я окажусь в безвыходном положении. Бесконечная лекция, которой меня подвергнут, когда я вернусь в поместье, почти стоит удовольствия вздёрнуть этого человека у меня на глазах... Но осознание того, что это только усугубит стресс Женевьевы, останавливает меня. Я уверен, что, ударив его, только ухудшу её состояние.

И последнее, чего я хочу, – это ухудшить её положение.

– Сегодня твой счастливый день, – рычу я. – Я собираюсь оставить это в покое, потому что это лишит её смысла защищать свою честь, если я усложню ей жизнь прямо сейчас. Но если я ещё раз услышу эту чушь... – Я щёлкаю костяшками пальцев, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, но Крис только ухмыляется.

– Не волнуйся, Галлахер, – бросает он через плечо, собираясь уходить. – Я позабочусь о том, чтобы у неё было на чём сосредоточиться, как только она сможет это вынести. В конце концов, я уверен, что она ещё какое-то время будет прикована к постели. – Он останавливается у лифта, всё ещё ухмыляясь, и я ничего не могу с собой поделать. Моя кровь закипает, разгораясь по венам от того, как он говорит о Женевьеве, и я начинаю приближаться к нему как раз в тот момент, когда раздаётся сигнал вызова лифта.

– Я так увлеку её, что у неё даже не будет времени подумать о тебе. – Он подмигивает мне, насмешливо подмигивает, и я едва успеваю заметить кнопку, которую он нажимает, заходя в лифт, прежде чем двери закрываются.

Шесть. Её палата, должно быть, на шестом этаже. Я нажимаю на кнопку, чтобы лифт снова спустился, нервная энергия, которой некуда деться, пульсирует во мне, пока я жду, когда двери откроются. В моей голове проносятся картины того, как я разбиваю ему лицо, как бы он выглядел со сломанным носом, разбитой губой. Я был плейбоем более четырнадцати лет, у меня аллергия на обязательства, и я редко сплю с одной и той же женщиной больше двух-трёх раз. Но я никогда не говорил даже о самых случайных интрижках так, как он только что отозвался о Женевьеве.

Мне хочется быть уверенным, что он больше никогда не заговорит. И, черт возьми, я мог бы это устроить.

– Он, кажется, не осознает, кого злит, – бормочу я себе под нос, заходя в лифт. Мои руки сжимаются в кулаки, а нога постукивает по твёрдому полу. Я мог бы сделать остаток его жизни коротким и невыносимым. Он играет на опасной для него арене, и я не думаю, что он осознает это.

Единственное, что удерживает меня от осуществления этой мысли, это Женевьева. Я знаю, что она была бы в ярости на меня. Я не знаю, какие у неё моральные принципы, но готов поспорить, что в таком случае она посчитала бы наказание несоразмерным преступлению. Хотя… Ей не обязательно знать, думаю я, выходя из лифта в прохладный, пропитанный антисептиком больничный коридор на шестом этаже. Я могу позволить себе ещё немного насладиться фантазиями о смерти Криса. Я мог бы заставить его исчезнуть, и она никогда не узнала бы почему.

По крайней мере, так приятно думать.

Я медленно иду по коридору, стараясь, чтобы Крис не заметил меня, где бы он ни был. Последнее, чего я хочу, это снова затеять спор здесь, где Женевьева может услышать или увидеть нас. Я не знаю, вышел ли он в коридор или зашёл в её комнату, но я иду медленно, осторожно, внимательно осматривая всё вокруг в поисках её.

Наконец, пройдя половину коридора, я останавливаюсь. За наполовину опущенной занавеской я вижу её на больничной койке, она разговаривает с медсестрой, стоящей по другую сторону. Её лицо повёрнуто в профиль, и я замечаю дорожки высохших слёз на её щеке, бледность её кожи и то, какой маленькой она кажется в этой постели. Вся жизнь, огонь, красота, которые я видел в ней на сцене, всё, что на несколько коротких минут заставило её казаться больше, чем она есть на самом деле, намного больше, чем кто-либо, кого я когда-либо видел раньше, – всё это исчезло, оставив её хрупкой, раненой птичкой, закутанной в одеяла.

Крис стоит в углу комнаты и внимательно слушает. Я замечаю, как он переминается с ноги на ногу, и быстро отступаю, чтобы он меня не заметил. Мой взгляд снова устремляется к Женевьеве, и каждая клеточка моего существа жаждет подойти к ней. Я хочу извиниться за всё, что, возможно, сделал или сказал по своей вине, и молить о прощении. Я хочу пообещать ей, что сделаю всё возможное, чтобы исправить ситуацию и помочь ей.

Ты едва её знаешь, этот тихий голос звучит в глубине моего сознания, но я не обращаю на него внимания. Мой разум, возможно, говорит мне одно, и это может быть правдой, но каждая эмоция, каждое чувство, которые я испытываю, говорят мне о другом. Они влекут меня к ней с силой, которой, кажется, невозможно противостоять.

Если во мне что-то и есть, так это то, что я никогда не умел слушать свой разум. По крайней мере, не тот, что у меня на плечах. Возможно, это просто неудовлетворенное желание влечёт меня к Женевьеве, или соблазн чего-то, чего я жажду и не могу получить, в то время как моя жизнь полна вещей, которые мне не нужны и которые мне навязывают.

Я отступаю, разворачиваюсь на каблуках, чтобы уйти, зная, что мне нужно уйти немедленно, пока я не совершил ошибку, о которой буду сожалеть... Нечто, что сделает этот ужасный день ещё хуже для этой женщины, от которой, кажется, я не в силах держаться подальше.

Однако одно можно сказать наверняка – я не смогу уйти навсегда.