Текст книги "Если в сердце живет любовь"
Автор книги: Люси Бродбент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
Вот уж не думала, что услышу такое признание от Эшли. Они с Адамом – давние друзья; казалось бы, брат должен горой стоять за наше воссоединение.
– Слушай, а что, если мне погулять с племянником? – неожиданно предлагает брат. – В роли душевной подружки чувствую себя не очень-то уютно.
– В Диснейленд поедем? – раздается голос Тэкери. Оказывается, малыш стоит возле двери. Интересно, давно? Что успел услышать и, может быть, даже понять?
– Точно. Поехали в Диснейленд. Я там уже сто лет не был.
Странно остаться одной в чужом доме. Квартира Эшли напоминает джентльменский клуб: вокруг темное дерево, книги и мужской дух. Мебель подобрана тщательно, с идеей и безупречным вкусом. Громоздкий диван тридцатых годов прошлого века с резными подлокотниками, деревянные клубные стулья, шторы с абстрактным рисунком. Наверное, в такой комнате отлично чувствовали бы себя дедушка с бабушкой. Выхожу на балкон. Утро сегодня снова туманное, и рассмотреть удается немногое. В ясную погоду отсюда можно увидеть Тихий океан, но только не сейчас. Сейчас видны лишь снующие по Фэрфакс-авеню машины. Можно заметить почту на Нортон-стрит, неподалеку от светофора, и парковку возле супермаркета, где пытаются приткнуться вновь приехавшие покупатели. На бульваре Хейворт цветут палисандровые деревья. На фоне серых крыш кисти сирени выглядят трогательным натюрмортом.
Не нахожу себе места и бесцельно брожу по квартире. Останавливаюсь в спальне и рассматриваю черное кожаное изголовье кровати, научно-фантастический роман на тумбочке, винтажный будильник. Стесняюсь собственного нескромного любопытства. Ложусь в гостевой комнате в надежде немного отдохнуть и забыться, однако уснуть не позволяет хаос в голове. Встаю, завариваю чай с ромашкой и внезапно вспоминаю о фотографиях и папках, подписанных нашими именами. Они остались в машине, на заднем сиденье. Эшли будет рад увидеть снимки из детства. Вызываю лифт, спускаюсь и приношу в квартиру несколько коробок.
Фотографий много, несколько дюжин. Устраиваюсь на полу в гостиной и начинаю вынимать по одной. Наверху оказываются более поздние: мы с Эшли подростками стоим рядом с папой на пляже в Малибу. Эшли в день окончания юридического факультета. Я в форме ученицы английской частной школы. Удивительно, но на фотографиях все выглядят на редкость счастливыми: улыбки застыли навечно. Сияющие лица никогда не расскажут историю от начала и до конца.
Постепенно докапываюсь до детских снимков. Я на лошади, Эшли на лошади, Лидия на лошади. Мама в бикини на пляже. Лидия со своей мамой в крохотном садике в Англии. Лидия в возрасте Тэкери на коленях у папы в английской гостиной. Лидия с папой сидят за рождественским столом в бумажных колпаках и смеются. Лидия совсем маленькая со своей мамой. Лидия на горшке. Лидия стоит в кроватке. Лидия здесь, Лидия там, Лидия, Лидия, Лидия. Ее фотографии занимают всю нижнюю половину коробки. Как сестра может сомневаться в папиной любви? Откуда все это, если он ее не обожал?
Открываю коробку с бумагами из рабочего стола. Сверху лежат три папки с нашими именами. Беру ту, на которой стоит имя Эшли. Также как и в моей, здесь собраны воспоминания о детстве: школьные табели, грамота за успехи в футболе, перевязанный голубой ленточкой локон младенческих волос, несколько рисунков и открытка, на которой корявым детским почерком нацарапано поздравление с Днем отца. Откладываю папку в сторону. Эшли, конечно, захочет оставить ее себе.
Наследующей папке написано: «Лидия». Снова школьные табели, рисунки, свидетельство о крещении, грамоты за победы в плавании – она всегда отлично плавала. Внизу два письма. Одно написано папой от руки, а второе – вернее, копия – напечатано на машинке и адресовано Роберту Стоуну, который был первым папиным менеджером. Адресовано письмо так: «Роберту Стоуну, в компанию «Арденн инкорпорейтед»».
Название фирмы кажется странно знакомым, но откуда и почему, не помню. Письмо датировано 1981 годом. Лидии пять лет, а я еще даже не родилась.
«Дорогой Роберт.
Хочу сообщить, что на следующей неделе привезу в Калифорнию жену и дочку. Теперь они будут жить со мной. Скрывать их существование больше не хочу.
Понимаю, что решение нарушает условия контракта со студией и противоречит нашему соглашению. Но семья – часть моей жизни, и терпеть разлуку я больше не в силах. Если придется расторгнуть контракт и даже заплатить неустойку, значит, так тому и быть. Жена и дочь несравнимо важнее.
С уважением, Гевин Сэш».
Он любил ее! Ради дочки рисковал договором с фирмой звукозаписи! Хочется крикнуть Лидии, чтобы не сомневалась в папиной искренности. Но ниже лежит еще один листок, рукописный. Это слова песни с простым названием «Прости меня».
Нет, никогда не забывал тебя. Настанет день – обнимемся, любя. Я верю, Лидия, утихнет боль разлук. По жизни мы пойдем, не разнимая рук.
Вернусь домой, взгляну в твои глаза. Откуда грусть и горькая слеза? Я верю, Лидия, утихнет боль разлук. По жизни мы пойдем, не разнимая рук.
В стихах, молитвах, песнях только ты. К тебе летят и мысли, и мечты. Я верю, Лидия, утихнет боль разлук. По жизни мы пойдем, не разнимая рук.
Читаю и не верю глазам. Почему же папа не показал Лидии эти стихи? Почему ни разу не поговорил, не объяснился, не попытался оправдаться? Надо немедленно действовать. Звоню Лидии – в Нью-Йорке скоро вечер.
– Лидия, хочу кое-что тебе прочитать, – заявляю, едва слышу в трубке знакомый голос.
– Перл?
– Понимаешь, нашла в папином столе папку с твоим именем на обложке, а в ней оказались очень важные бумаги. – Глубоко вздыхаю и читаю письмо, которое папа написал менеджеру в 1981 году.
– Не понимаю. Что это?
– Это письмо, в котором папа сообщает агенту, что больше не намерен скрывать твое существование и что ему безразлично, если по этой причине пропадет контракт. – Замолкаю и жду реакции, но Лидия не отвечает. – Видишь, он вовсе не хотел тебя прятать. Ты должна это знать.
– С какой стати я должна это знать? – В голосе сестры слышатся обычный вызов и столь же обычная горечь.
– Он любил тебя.
– Но почему это тебя так беспокоит, Перл?
– Потому что я люблю папу и не хочу думать о нем как о бессердечном человеке. А в твоем интервью он выглядит равнодушным и черствым. – Чувствую, что сейчас заплачу, и пытаюсь прогнать слезы. На сегодня их и без того достаточно. – Не хочу, чтобы ты оказалась права. – Я уже почти кричу.
Слышно, как Лидия закуривает. Издалека доносится гул нью-йоркских улиц. Она молчит, и в долгом молчании сквозит непробиваемый скептицизм. Снова глубоко вздыхаю. Сдаваться нельзя.
– Он поступал так не по своей вине, – продолжаю убеждать сестру. – Условие значилось в контракте. Получается, что фирма звукозаписи и менеджер из корыстных соображений заставляли артиста скрывать семью. Но папа не смог примириться, иначе не согласился бы разорвать контракт ради того, чтобы перевезти вас сюда, в Лос-Анджелес. Он рисковал всем: работой, успехом, материальным достатком.
– Твое великое открытие опоздало, – жестко парирует Лидия. Затягивается сигаретой, а я пытаюсь понять ее позицию. Детское одиночество оставляет глубокие шрамы. Единственное, что сестре требовалось в жизни, – ощущение душевного тепла и любви.
– Есть и еще кое-что, – не сдаюсь я. – Папа написал песню специально для тебя.
– Подожди, дай угадаю. Называется «Послушай, как я умею врать», так ведь? – Лидия говорит с такой откровенной злобой, что мне становится нехорошо.
– На самом деле песня называется «Прости меня». Судя по очередной порции молчания, название произвело сильное впечатление.
– Можно прочитать? – с опаской спрашиваю я.
– Валяй, – недоверчиво разрешает Лидия. Понимаю, что она уже хочет и готова поверить. Читаю стихи и впервые в жизни слышу, как ироничная, воинственно настроенная сестра рыдает. Чувство выплескивается и освобождает душу от накопившихся за долгие годы гнева и обиды.
– Ты в порядке?
– Да, – всхлипывает Лидия.
– Поверь, папа по-настоящему тебя любил.
– Да, – соглашается она шепотом.
Некоторое время в трубке слышен лишь характерный шум огромного города. Манхэттен звучит по-своему, совсем не так, как другие районы Нью-Йорка. Его музыка громче, жестче, агрессивнее.
– Но почему он ни разу не сказал мне, что ради нас рисковал контрактом? Почему не показал песню? – Наконец-то Лидия начинает задавать логичные вопросы.
– Не знаю. Может быть, стыдился. Может быть, из-за наркотиков и алкоголя. Может быть, прошло слишком много времени. Может быть, боялся тебя. Иногда ты действительно пугаешь.
Мы обе через силу смеемся.
– А сейчас уже поздно, – печально говорит Лидия.
– Не совсем. Тебе есть за что обижаться на папу. Он не был совершенством и далеко не всегда поступал правильно. Но если удастся найти в сердце прощение, то сразу станет легче. Негодование уже не будет таким ядовитым и разъедающим.
Слышно, как Лидия сморкается.
– Письмо и стихи пришлю по электронной почте, – обещаю я. – А фотографии сохраню до твоего приезда.
– Какие фотографии?
– Ой, разве я не сказала? Здесь миллион детских снимков.
– Правда? – Лидия не пытается скрыть радость.
– Да. Невероятно много. Везде ты, в разных видах. И все до единой фотографии папа сохранил. Посылать по почте слишком сложно, так что спрячу в квартире Эшли, а ты приедешь и заберешь.
– Спасибо, Перл. – В голосе Лидии слышится искренняя признательность. – Большое спасибо.
– Не за что.
– Созвонимся? – спрашивает она почти робко.
– Обязательно.
Оказывается, иногда расстояние между людьми можно сократить всего лишь несколькими словами.
Глава 29
Сижу в квартире Эшли в полном одиночестве, но чувствую себя значительно бодрее. Не знаю, почему так стремилась найти подтверждение папиной любви к нам, но оказалось, что именно уверенности мучительно не хватало. К ленчу успеваю рассортировать все фотографии. Теперь они собраны в три аккуратные стопки: для Эшли, для Лидии и для меня. Люблю сортировать, раскладывать и наводить порядок. Всегда любила. За спокойной работой хорошо думается. Заглядываю еще в несколько коробок из папиного стола. Оказалось, что в денежных вопросах он был совершенно беспомощным. Обнаруживаю старые банковские балансы, счета к кредитным картам, квитанции. Нахожу даже самые первые контракты. Один из них подписан с Робертом Стоуном и отдает фирме «Арденн инкорпорейтед» тридцать пять процентов всех заработков артиста Гевина Сэша. Тридцать пять процентов! Стивен согласился бы умереть за тридцать пять процентов хотя бы от одного из своих клиентов. В наши дни максимальная выгода менеджеров и агентов – процентов пятнадцать – двадцать. Но почему же само название «Арденн инкорпорейтед» звучит так знакомо? Точно знаю, что уже где-то его слышала.
Первый папин контракт вызывает не меньшую боль. Фирма «Деф рекордз» отчисляла певцу всего лишь два процента доходов от продажи его пластинок. Поверить невозможно: два процента! Стоит ли удивляться, что Гевин Сэш разорился? И стоит ли удивляться, что студия «Деф рекордз», которая теперь, кстати, входит в корпорацию «Нью-Лук пикчерс» и в конгломерат Стивена, процветает? Нормальный контракт со звукозаписывающей фирмой дает артисту не меньше четырнадцати процентов. Учитывая, сколько альбомов было продано, папа мог бы заработать огромные деньги. Но, судя по всему, бедняга был рад любым условиям: разве мог он предположить, что по миру разойдется больше пятидесяти миллионов дисков? Боюсь, что, кроме аванса, он тогда ничего не получил.
Звонит сотовый.
– Перл!
Сразу узнаю голос Бретта. Забавно, что разрушитель моего собственного счастливого конца позвонил именно сейчас.
– Что тебе нужно? – грубо отзываюсь я.
– Ты где?
– У Эшли.
– У Эшли? Все в порядке?
– А тебе, черт возьми, какое дело? – Я не считаю нужным сдерживаться. – Какого хрена ты мне звонишь?
– Ничего себе, – озадаченно произносит Бретт. Столь бурной реакции он явно не ожидал. – Да я просто…
– Я не настолько глупа, – нетерпеливо перебиваю я. Не хочу ничего слушать.
– А разве кто-то сказал, что ты глупа? – удивляется Бретт.
– Видела вашу с Беллой фотографию. Как ты мог?!
Бретт весело хохочет. А вот такой реакций я не ожидала. Неужели он настолько черств и непонятлив? Как можно смеяться?
– С Беллой? – переспрашивает Бретт. – Но, дорогая…
– Не смей так меня называть, – обрываю я. – Никакая я тебе не дорогая. Даже не пытайся отрицать, потому что я видела фотографию и…
– Перл, сейчас приеду. – Он не дает договорить. – Через двадцать минут буду.
– Не смей, – категорически запрещаю я, но Бретт уже отключился и ничего не слышит.
Звонок раздается в тот момент, когда я крашу губы. На решающий поединок гладиаторы выходят в начищенных до блеска доспехах.
– Привет, – с опаской здоровается Бретт, едва открываю дверь. Наверное, боится, что начну чем-нибудь кидаться. Только такого обращения негодяй и заслуживает. На нем кожаная куртка лихого байкера, а под мышкой шлем. Увидев, что я не вооружена, решается переступить через порог.
– Хочу кое-куда тебя пригласить.
– Ни за что на свете.
– Но ты сразу все поймешь.
– С какой стати?
– Сама увидишь.
– Еще чего.
– Ну пожалуйста, поедем. Не пожалеешь.
– Не могу, – отпираюсь я. – Очень много дел.
– Перл, это необходимо, правда, – серьезно настаивает Бретт. – Пожалуйста. Хочу объяснить что-то очень-очень важное.
– Но я видела вашу с Беллой фотографию.
– Поедем. – Он уже на грани отчаяния. – Обещаю, надолго не задержу.
Уговаривать этот человек всегда умел.
Сижу на заднем сиденье мотоцикла, а потому вынуждена крепко обнять Бретта. Ощущаю под курткой крепкие мускулы и даже чувствую, как при каждом вздохе равномерно поднимается и опускается грудь. Мчимся по Фаунтейн-авеню на восток мимо маленьких, покрытых сайдингом домиков и безликих многоэтажек, построенных в пятидесятые годы. Потом выезжаем на шоссе. Я в восторге от скорости, но, когда Бретт бесстрашно лавирует между машинами, в ужасе закрываю глаза.
– Смотри, не убей. У меня ребенок! – кричу ему в ухо. Что я вообще делаю и о чем думаю? Под колесами свистит бетонное покрытие. Опасно, черт возьми!
Скоро небоскребы остаются за спиной, а пейзаж приобретает промышленно-утилитарные черты. Железнодорожные пути, склады, депо, огромные ангары тянутся до самого горизонта. Оказывается, в стороне от пальм Беверли-Хиллз Лос-Анджелес почти уродлив.
– Куда ты меня везешь? – пытаюсь выяснить у Бретта, но он не слышит. Наконец сворачиваем с автострады и оказываемся там, где я не была еще ни разу в жизни.
Тротуар завален мусором, небо опутано телефонными проводами. На витринах магазинов и окнах домов красуются решетки, заборы венчает колючая проволока, стены расписаны и разрисованы причудливыми граффити. Проезжаем мимо магазина автомобильных кузовов, магазина интимных товаров, благотворительного магазина и рекламных щитов на испанском языке. Наконец, Бретт тормозит возле большого здания, окруженного забором из шлакобетонных блоков с тяжелыми металлическими воротами.
– Добро пожаловать в прославленный Комптон, – провозглашает он, как только мы останавливаемся на краю дороги между двумя грузовиками и снимаем шлемы.
Вот это да! Всем известно, что Комптон – один из самых опасных районов в США. Главные достопримечательности – преступность и гангстерские группировки.
– Зачем ты меня сюда притащил?
– Сейчас увидишь. – Бретт загадочно усмехается. – Пойдем.
Уверенно ведет к ржавым воротам и нажимает кнопку.
– Это Бретт, – представляется он в микрофон переговорного устройства. В смотровом отверстии появляется глаз, а следом раздается скрежет отодвигаемого засова. Ворота открывает девочка лет двенадцати-тринадцати с яркой латиноамериканской внешностью.
– Привет, Бретт, – радостно здоровается она, широко улыбаясь и едва не пожирая гостя взглядом.
– Здравствуй, Амелия. Это моя подруга Перл, – приветствует он. Входим в небольшой двор и видим множество цветущих растений – и в горшках, и на клумбах. Резкий контраст с серым бетоном за забором.
– Добро пожаловать, – приветливо произносит девочка и закрывает за нами ворота. Замечаю торчащий живот. Одета Амелия в просторную футболку, скрывающую золотисто-карамельный оттенок кожи. Неужели беременна? Не может быть – сама еще ребенок. – Осталось три месяца, – гордо поясняет она, перехватив мой взгляд. – И тогда у меня будет свой малыш.
– Сколько же тебе лет?
– Тринадцать, сеньора. Пойдемте, я вас провожу. – Она кивает в сторону синей двери. Теперь понимаю, что здание скорее всего когда-то было школой.
Входим и попадаем в офис. Две сотрудницы перестают стучать по клавиатурам компьютеров и дружно приветствуют Бретта. Идем по длинному темному коридору, в конце которого в приоткрытую дверь заглядывает яркое солнце. Двери расположены и по обе стороны коридора. Бретт открывает первую и знаком приглашает в комнату. Это просторная спальня: три кровати аккуратно застелены желтыми покрывалами. Сразу вспоминается английская школа, вот только здесь веселее и уютнее, да и краска еще совсем свежая. Очень чисто. На окне белые домашние шторы, на полу ковер.
– Это моя спальня, – уверенно поясняет Амелия и садится на одну из кроватей. – А это Феликс. – Она берет в руки плюшевого медвежонка. – По-испански означает «счастливый». Это кровать Беатрис, а здесь спит Дора. – Показывает на соседние кровати, а потом кивает в сторону трех маленьких письменных столов у стены: – А здесь мы занимаемся.
– Очень красиво, – хвалю я и вслед за Амелией выхожу в коридор. Бретт молчит, но чувствуется, что внимательно за мной наблюдает и следит за реакцией. Амелия показывает другие спальни: надо сказать, они ничем не отличаются от первой. Открывает двери ванных и шкафов и, наконец, приводит в просторную столовую. Несколько девочек-подростков сидят вокруг одного из столов и пьют лимонад. Почти все они темнокожие.
– Может быть, откроешь тайну и скажешь, где мы? – спрашиваю Бретта, когда из столовой выходим в залитый солнцем сад – небольшой, но любовно ухоженный. Большое дерево авокадо щедро накрыло густой тенью мощеную площадку, где еще несколько девочек играют в карты. Цветущий куст жимолости наполняет воздух сладким ароматом.
– Нравится? – в свою очередь, интересуется Бретт. Мы останавливаемся возле двери и любуемся садом.
Амелия присоединяется к подружкам.
– Что же это?
– Своего рода сиротский приют, – негромко отвечает Бретт. – Все эти девочки растут без родителей, многие испытали насилие, почти все не знали иной заботы, кроме социальной. У меня здесь живут шестьдесят девочек. Всем понадобится особая поддержка, чтобы окончить школу и поступить в колледж. В ином случае ждет работа в «Макдоналдсе», и это еще далеко не худший вариант. – Он ненадолго задумывается, а потом продолжает: – В помощи нуждаются все. Посмотри на Амелию. А ведь беременна не одна она.
– Что с ней будет?
– Мы позаботимся. Научим ухаживать за ребенком, дадим возможность продолжить учебу. Сейчас запускаю специальную программу. – Он подходит к фонтанчику с питьевой водой и наполняет бумажный стакан.
– Не хочешь пить?
Я качаю головой.
– Это мой любимый проект, Перл, и мне очень хотелось, чтобы ты его увидела. Хочешь знать, почему меня сфотографировали вместе с Беллой? – Бретт залпом опустошает стакан. – Можешь назвать еще кого-нибудь, кто вырос без родителей? И кто, по-твоему, сможет дать дельный совет по организации подобного заведения? – Он пристально смотрит, пытаясь угадать, поняла ли я, что к чему. – А уж ты-то должна лучше всех знать, что прессе доверять нельзя. – Бретт широко улыбается, а потом начинает смеяться.
Подхожу к круглому столу под ярким зонтом и почти падаю на пластиковый стул. Накатывает волна облегчения. Оказывается, все так просто объясняется! Незачем было беситься и лить слезы. Вела себя как последняя дура.
– Я позвонил бы раньше, но ты ведь запретила. Не хотелось вторгаться между вами с Адамом: ситуация ведь не самая простая.
Смущенно ерзаю на стуле. Бретт впервые вспомнил о том злосчастном дне, а мне хотелось бы окончательно о нем забыть.
– Проект серьезный. – Чувствуя мое смущение, он возвращается к нейтральной теме. – Чтобы организовать приют, потребовалось несколько месяцев. Я приезжал сюда каждый день: следил за строительством, вел переговоры с социальными службами, отбирал подходящих сотрудников. Делал то, что должен делать. Сниматься в кино – отличное занятие, но здесь идет настоящая жизнь. – Его лицо светится воодушевлением. – Здесь я приношу реальную пользу реальным людям.
Не могу сдержать улыбку: Бретт так искренне и наивно стремится произвести благоприятное впечатление. Надо признаться, это ему удается. Вижу перед собой прежнего идеалиста, готового изменить мир.
– Понимаешь, – он берет стул и садится рядом, – хотелось привезти тебя сюда, чтобы показать, как я изменился. Хотелось доказать, что я стал другим. А Беллу попросил ничего не говорить, потому что сам хотел все рассказать и показать.
Неожиданно подступает жажда. Да, наверное, надо все-таки выпить воды. День очень теплый. Подхожу к фонтанчику, беру из стопки бумажный стакан и подставляю под холодную струю. Столько событий за одну неделю – стоит только подумать, как начинает кружиться голова.
– Тебе здесь нравится? – робко спрашивает Бретт.
– Да. – Подробнее ответить не могу: окончательно запуталась в переживаниях.
– Сейчас все авторские отчисления и проценты уходят сюда, – продолжает Бретт. – Надо сказать, деньги немалые. – Он задумчиво качает головой. – Но в ближайшее время непременно организую сбор средств: предстоит много расходов. – Начинает увлеченно перечислять первоочередные нужды.
Я улыбаюсь и делаю вид, что слушаю, хотя голос, постепенно отходит на второй план, а мысли возвращаются к бумагам, которые просматривала утром.
Чувствую себя так, как, наверное, чувствовал Ньютон, сидя под яблоней. Яблоко падает, бьет по макушке, и в голову внезапно приходит единственно верная идея. Чеки авторских отчислений. Вот оно! Наконец вспоминаю, где видела название «Арденн инкорпорейтед». И как только можно было не догадаться? Теперь ясно, что все это означает. Это означает, что необходимо срочно заняться одним важным делом.
– Перл, ты меня слышишь? – Бретт берет меня за руку. – Нормально себя чувствуешь?
– Что?
– С тобой все в порядке?
– Прости. Мм… понимаешь, мне необходимо срочно вернуться к Эшли.
– Я тебя чем-то обидел?
– Нет. Я…
– Зря привез тебя сюда?
– Нет. Но сейчас необходимо как можно быстрее уехать.
– Дело в Адаме? Я переживал, боялся, что навредил. Если могу чем-нибудь…
– О… нет. Честно говоря, он меня выгнал, – сообщаю неожиданно для себя самой и удивляюсь беспечности собственного тона. Не собиралась ничего говорить Бретту, но хранить секрет не имеет смысла. А сейчас голова занята иными, более важными вопросами.
– Он тебя выгнал?
– Да. Узнал о нашей встрече.
Бретт прикрывает глаза.
– Теперь ясно, что означал тот звонок.
– Какой звонок?
– Адам позвонил и сказал, чтобы я позвонил тебе.
– Что? – От удивления, растерянности и отсутствия подходящих слов начинаю смеяться.
Адам звонил Бретту? За кого же он меня принимает? Может быть, за рабыню, которую можно запросто отдать, подарить? Считает, что я не в состоянии сама за собой присмотреть? Не знаю, что делать и как жить? Да как он посмел звонить?! Как посмел думать, что если я не с ним, то, значит, вернусь к Бретту?! Как посмел вмешаться?! Только извращенец способен позвонить бывшему мужу своей жены после того, как вышвырнул ее на улицу и заблокировал все кредитные карты! Я оскорблена. Мне не нужна опека – ни Адама, ни Бретта, ни кого-то еще.
– Будь добр, отвези меня, пожалуйста, в Западный Голливуд, – сухо прошу я.
Бретт выглядит озадаченным.
– Сердишься?
– Нет. Да. Нет. Слушай, отвезешь или взять такси?
– Конечно, отвезу. К Эшли?
– Да.
– Ты живешь у него?
– Пока.
– А потом?
– Отвези, а?
– Перл, может быть, все-таки подумаешь… – Он хочет взять меня за руку, но я отстраняюсь.
Подумаю о чем? О том, чтобы начать с той самой точки, на которой закончился предыдущий раунд? О том, чтобы притвориться, как будто он нас не бросил? О том, чтобы притвориться небеременной? Та встреча оказалась жуткой ошибкой. Жестокой ошибкой, потому что меня застигли врасплох. Но больше ничего подобного не случится. Мне никто не нужен. Позабочусь и о себе, и о своих детях – да, об обоих.
– Будь добр, отвези в Западный Голливуд.
