Текст книги "Дома стены помогают"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

– Что еще за Палисадово? – спросила я.

– Моя родина, – горделиво произнес он. – Я там родился, большое, очень красивое село, леса, луга заливные и Ока…

– Нет, – сказала я. – Мне надо в Москву, и как можно скорее.

– Тогда как знаешь, – ответил Сережкин.

Мы сели с Сережкиным в переполненный вагон, я подошла к окну, увидела стоявших на перроне Наину и сестер-рижанок.

Они что-то говорили все вместе, но окно не открывалось, и я не могла слышать, что они говорят.

Я стояла у окна, мне вспоминалось все, что было, казалось бы, совсем недавно: вспомнилась мама, ее усталые глаза, темные на бледном лице ресницы, низкий голос.

Слезы невольно покатились по моим щекам, а Наина и сестры, разом замолчав, печально смотрели на меня.

Потом поезд качнуло, и он двинулся, пошел. В последний раз я увидела Наину, Лайму, Айну. Поплыли перед глазами дома и деревья города, в котором навсегда осталась моя мама.

– Вот и все, – сказал Сережкин. – Теперь поехали…

Он вынул хлеб, крутые яйца, соль в тряпочке, кусок жареного мяса. Сказал мне:

– Давай присаживайся.

До сих пор ясно помнится мне соленый от слез вкус хлеба, черного, грубой выпечки, с остинками, царапавшими горло, хлеба военной поры.

Я ела хлеб и не переставала плакать, но никто не приставал ко мне, никто не пытался расспросить или утешить. Война. У каждого своя беда, свое неизбывное горе.

Прошло два с половиной дня, и вот я очутилась совершенно одна в городе Спасске, что неподалеку от Рязани. Сережкин укатил на попутной машине в свое Палисадово, а я решила во что бы то ни стало пробраться в Москву. Чего бы мне это ни стоило!

Как бы со стороны я смотрела на себя: стою на неширокой вокзальной площади, в руках небольшой чемодан. В чемодане зимнее мое пальто, валенки, две буханки хлеба, связка лука.

И еще немного, совсем немного денег в кармане кофты.

До самого вечера я бродила по Спасску, вдоль и поперек исходила неширокие его улицы.

Забрела на рынок, купила граненый стакан варенца, съела его с ломтем черного хлеба. Потом опять бродила, без устали, не зная, что делать, куда идти.

В маленьких деревянных домах постепенно зажигались огни. Я смотрела на уютные окна, сиявшие теплым светом разноцветных абажуров, и думала, что будет со мною сегодня ночью? А завтра? Или послезавтра? Или через неделю?

Как быть? Куда идти?..

И все-таки, должно быть, я родилась счастливой. С самого детства мне везло на хороших людей. Повезло и на этот раз.

Когда я снова вернулась на вокзальную площадь, исходив, наверно, никак не меньше полусотни километров, я увидела голубой грузовик, стоявший на краю площади.

Я подошла ближе. Плечистая, высокая женщина в темном ватнике, покуривая, стояла возле грузовика.

Я хорошо разглядела ее. У нее было широкоскулое лицо, выпуклый, без единой морщинки лоб. Густые брови, красивый рот, нижняя губа чуть шире верхней. Россыпь веснушек на переносице.

Она тоже смотрела на меня, попыхивая папироской-гвоздиком».

– Чего глядишь? – спросила добродушно. – Никак наглядеться не можешь?

Обычно я за словом в карман не лезла, но тут почему-то молчала, не находя, что сказать в ответ.

Наверно, я показалась ей очень жалкой или просто выглядела усталой, почти больной, потому что внезапно она сказала совсем другим, более мягким тоном:

– Что с тобой? А ну расскажи.

Я рассказала ей все. И про маму, и про то, что от папы не было писем. И что я сплю и вижу снова очутиться дома, в Москве.

Она слушала, не перебивая.

– Пропуск есть? – спросила.

– Нет.

– Вот оно что.

Вынула из кармана ватника смятую пачку папирос, закурила новый «гвоздик».

– Что с тобой делать, просто не знаю, – сказала, глубоко затянувшись.

– И я не знаю, – сказала я.

Впервые мне ясно представилась вся необдуманность моего поступка. Надеялась на авось, и что же получилось? Все равно без пропуска мне в Москву никогда не попасть.

– Спрошу-ка я дедулю, что нам делать, – сказала женщина.

– Кого? – переспросила я.

– Дедулю.

Она открыла дверцу кабины, позвала негромко:

– Дедуля, а ну давай сюда…

Щупленький, невысокий человек вылез из кабины. Повел на меня улыбчивым глазом, потом глянул на нее.

– Чего, тетя Лена?

– Что с нею делать, посоветуй…

– Сейчас, – живо отозвался дедуля. На вид ему было не больше, но и не меньше тридцати. Один рукав старенькой, застиранной гимнастерки подвернут под пояс. Наверно, воевал, оставил руку где-то в бою, теперь, вчистую отвоевавшись, демобилизовался.

Тетя Лена неторопливо рассказала ему про меня. Он слушал ее, то поглядывая на меня, то на нее круглыми, веселыми глазами.

– А что, если мы ее возьмем с собой? – спросил он.

– С собой? – задумчиво повторила тетя Лена. Обернулась ко мне. – Если тебя застукают, то и мне не поздоровится, потому что везу без пропуска…

– А вдруг не застукают? – спросил дедуля и сам же ответил: – В самом деле, могут и не застукать…

– Конечно, ей без нас податься некуда, – все так же задумчиво продолжала тетя Лена. Долго стояла, не говоря ни слова, потом обернулась ко мне:

– Полезай в кузов, ложись в самом углу, поняла?

– Поняла, – радостно ответила я, взобралась на колесо, а с колеса прыгнула в кузов.

Тетя Лена и дедуля приехали в Спасск из Москвы за картошкой. В ту пору многие учреждения и заводы посылали своих снабженцев на машинах за картошкой в города и районы, не бывшие под немцем.

Дедуля работал в орсе номерного завода, там же шофером работала и тетя Лена, Елена Ивановна.

– Почему вы зовете его дедулей? – спросила я.

– За волосы, – ответила она. – Его у нас на заводе все так зовут.

Дедуля подмигнул мне, сдвинул бобриковую серую солдатскую ушанку набок, и я увидела совершенно белые, прямые волосы. И вправду дед дедом.

– Я с детства седой, – пояснил он мне. – Альбинос, что ли… – Подумал и добавил: – Ничего, и альбиносом жить можно, зато живой остался, правда, руку под Смоленском похоронил…

Мы ехали около двух суток. Ночами я менялась с дедулей, он садился в кузов, а я в кабину, рядом с Еленой Ивановной.

Она вела машину щегольски, как бы козыряя своим уменьем, ловкостью, четкими движениями смуглых, красиво вылепленных рук.

На дороге нам встретилось четыре контрольных пункта.

Мы их благополучно миновали, солдаты читали проездные документы, спрашивали, что за груз она везет в Москву, потом отпускали на все четыре стороны.

Каждый раз Елена Ивановна говорила:

– Наконец-то! Пронесло!

И я понимала, она боялась за меня, ну, и, само собой, за себя, потому что, если бы меня нашли, ей бы тоже не поздоровилось…

– У меня и муж и сын на фронте, – призналась Елена Ивановна. – Оба на разных фронтах, сын на Кавказе, а сам – на Курской дуге. Уже раз был ранен, опять пошел воевать…

Разволновалась, быстро закурила свой «гвоздик», сказала:

– И все равно, если тебя найдут, ничего не поможет, и тебе и мне попадет на орехи…

Уже перед самой Москвой на контрольном пункте, как назло, попался особенно въедливый лейтенант.

Мало того что настойчиво светил фонарем прямехонько в лицо Елене Ивановне, пронзая ее острыми, молодцевато прищуренными глазами, мало того что несколько раз перечитал ее документы, шевеля губами, словно незадачливый ученик в школе, он еще пожелал взобраться в кузов.

Я лежала ни жива, ни мертва в своем углу, заваленная мешками с картошкой.

Спотыкаясь, он шагал по картошке.

– Вы, пожалуйста, поаккуратнее, – вежливо сказал дедуля. – А то своими сапогами всю картошку нам перемнете…

Лейтенант, не слушая его, шагнул дальше и упал.

Это меня и спасло. Хотя я и дала себе слово – лежать тихохонько, даже если он и наступит на меня, прямо вот так вот встанет и пойдет по мне своими сапогами, все-таки было боязно, а вдруг не выдержу, вскрикну? Или он сам внезапно увидит меня?

К счастью, лейтенант раздумал шагать дальше, соскочил на землю. До меня донесся его голос:

– Скоро поедете…

Я прижалась лицом к доске, отыскала в ней крохотную дырочку. Прямо передо мной было лицо лейтенанта, словно из дерева вырезанное, с тяжелой челюстью, небрежно выбритым подбородком. На миг узкие, прищуренные его глаза встретились с моими глазами, я мгновенно отпрянула, мне показалось, что он увидел меня.

Машина тронулась. Я засмеялась от счастья.

Все. Теперь уже не будет никаких контрольных пунктов.

Впереди Москва.

Мы остановились в негустой роще. Елена Ивановна постучала мне в кузов. Я соскочила на землю.

Было уже темно, очень тихо.

Неясно белели в темноте высокие прямые березы. Елена Ивановна стояла возле машины, жадно курила. Дедуля, мечтательно закинув голову, глядел в ночное небо.

Я подошла к Елене Ивановне, стала рядом с нею.

– Жива? – спросила она.

– А как же. А что?

Она старательно втоптала окурок в землю.

– А то, что не знаю, как ты, а я натерпелась страху.

– Ну и лейтенант попался, – сказал дедуля. – До того вредный, такому бы начпродом быть или в столовой вкалывать, цены бы тогда не было…

– Его работа такая, – сказала Елена Ивановна.

Вздохнула, глядя на зубчатые ветви ели, растущей напротив нас.

– Как-то там мои сейчас? Что с ними?..

Снова вынула новый «гвоздик», глубоко, с удовольствием затянулась.

– Мы сейчас где? – спросила я.

– К Удельной подъезжаем. Ты где живешь? – спросила она.

– На Шаболовке.

– Немного не по дороге, ну да ладно, довезем тебя до самого дома.

– Зачем? – воскликнула я. – Прекрасно доберусь сама.

Елена Ивановна усмехнулась.

– Слышь, дедуля, какая она у нас прыткая, хочет сама до дома добраться.

– В Москве нельзя ходить без ночного пропуска, – поучительно произнес дедуля. – Разве не слышала?

Я не ответила ему.

Родной, любимый мой город был рядом, рукой подать. Еще немного, самую малость, и я буду у себя дома, открою свою дверь и непременно, наверняка выну из ящика папины письма.

А может быть, папа дома? Вдруг по какой-нибудь причине его демобилизовали? Или у него командировка на несколько дней? Или маленький отпуск? И так бывает.

Елена Ивановна молча смотрела на меня, словно понимала мои мысли.

– Никогда вас не забуду, – сказала я.

Она усмехнулась.

– Забудешь.

– Нет, не забуду.

Она настойчиво повторила:

– Забудешь. В жизни столько разных людей встречается, всех не упомнишь.

Круто оборвала себя, решительно взобралась в кабину.

– Поехали, мне еще домой в Карачарово ехать и дедулю в Лосинку везти.

Машина снова тронулась. С каждой минутой Москва становилась ближе; казалось невозможным, невероятным, удивительным, что еще через какой-нибудь час, не больше, я буду у себя, на Шаболовке.

…Елену Ивановну я не забыла. Но больше нам не привелось с нею виделся. Ни с нею, ни с дедулей.

По моей ли вине или, как принято говорить, жизнь развела в разные стороны? Не знаю. А вот не встретились мы с нею больше, и все. Так как-то получилось…

Любимец судьбы
Рассказ

Вика перешла в седьмой класс и только тогда простилась с детством, как полагала, окончательно, раз и навсегда.

Прежде всего безжалостно расправилась со своими куклами, отправив одну за другой в мусоропровод. Даже самую любимую, безглазую, с облупившимся носом, Вика в детстве любила класть ее рядом, на подушку, – и ту не пощадила.

Однажды я спросила Вику:

– Как зовут эту куклу?

Она ответила:

– Никак. Просто кукла.

Почему так – не знаю. Все остальные куклы имели стабильные имена – Лукерья, Лиля, Розочка. А одна даже имя-отчество, Марья Васильевна. Это была светловолосая, голубоглазая великанша, которую Руслан привез Вике из Берлина.

Вике в ту пору минуло семь лет. Она вежливо поблагодарила Руслана и ни разу, ни единого раза даже не вынула куклу из коробки. С самого начала светловолосая дива чем-то не показалась ей. А вот безглазую уродку с облупившимся носом она обожала. Я уверена, распростившись со своей безымянной любимицей, Вика, должно быть, всплакнула. Но, как говорится, охота пуще неволи.

Потом она выбросила все свои фантики, камешки, которые нашла на пляже в Коктебеле, игрушечную посуду, плиту со сковородками, кастрюлями и мисками, кукольный гардероб, обновляемый с каждым годом.

Прошлой весной мы ей купили письменный стол, настоящий, однотумбовый, с тремя ящиками. Поначалу Вика ликовала, у нее стол как у взрослых, и немедленно навалила на него свои камешки, коробки с фантиками, а в ящиках поселила кукол.

Теперь стол стал аскетически голым. Настольная лампа, несколько книжек, тетрадки. Всё так, как оно полагается быть на письменном столе делового человека. Ничего лишнего.

– Неужели можно вот так вот запросто, в один день разом повзрослеть? – спросил меня Руслан.

– Наверно, можно, – ответила я.

– Нет, – сказал он. – Это медленный процесс, который накапливается постепенно, не сразу.

Я подумала, не все ли равно, постепенно или сразу взрослеть?

Должно быть, все матери одинаковы, всем хочется, чтобы дети подольше оставались детьми. И я не хочу скрывать от себя, мне жаль, что Вика становится взрослой, подчас манерной, что она смотрит как-то уже по-новому, полузакрыв глаза, из-под ресниц, и прическа у нее другая, не привычные простодушные косички, а хорошо расчесанный пук волос, схваченный на затылке нарядной заколкой.

Она уже не может заставить себя спокойно пройти мимо зеркала, то и дело внимательно, придирчиво разглядывает в зеркале свое лицо, щурит глаза, поднимает брови, хмурится, надувает губы…

– Ты у нас настоящая артистка, – говорит Руслан.

– Чем? – удивляется Вика.

– Артистки тоже целые часы проводят за зеркалом, изучают свою внешность.

– Во-первых, я не провожу часы за зеркалом, – парирует Вика. – Во-вторых, я уже хорошо изучила себя, дальше некуда.

Еще недавно решительно равнодушная к одежде, Вика стала усиленно интересоваться тряпками, то и дело просит купить или фирменные джинсы, настоящие, стоячие траузеры, или водолазку, или свитер с глухим воротом.

Зато когда она забывает о себе, не глядится в зеркало, не старается казаться старше, она опять та самая Вика, которую я знаю и помню с первого ее дня. Непосредственная, импульсивная, искренняя.

Руслан считает, что у нее особенно сильно развито чувство дружбы. Правда, своей дружбой она одаривает обычно не самых лучших, поэтому постоянно разочаровывается, любимые подруги спустя какое-то время оказываются невысокой пробы, то и дело она обманывается в них, сходится с новыми, и снова разочаровывается, и снова ищет, на кого бы обрушить всю силу своей дружбы и верности.

Как-то она сказала мне:

– Представь, ма, я разлюбила «Трех мушкетеров».

– Да ну? – удивилась я. Дюма был ее любимый писатель, его книги о мушкетерах, все эти «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон», «Десять лет спустя» она постоянно перечитывала, а порой, к случаю, даже шпарила из них целые фразы наизусть.

– Разлюбила, – повторила серьезно Вика. – Больше не хочу и никогда не буду читать ни одной строчки.

Нахмурилась, сердито сжала губы.

– В самом деле, зачем читать, если я заранее знаю, что верные друзья станут врагами? Ты же знаешь, Арамис в конце концов стал ненавидеть д’Артаньяна?

Решительно махнула рукой:

– Одним словом, больше читать не буду!

Так и сделала. И подарила книги Дюма очередной любимой подруге, шесть томов, превосходно изданных, с красивыми иллюстрациями.

Я уверена, она ни разу не пожалела о своем подарке даже и тогда, когда разошлась со своей избранницей.

Чем старше становится Вика, тем сильнее проступает в ней сходство с Юрой, сходство, может быть, чисто внешнее, почти неуловимое и все же ясное для тех, кто его знал.

Я узнаю его походку, стремительную, летящую, его рассеянный, туманный взгляд, смех, поначалу негромкий, а потом все более разгорающийся, как бы набирающий силу; совсем как Юра, Вика любит задумчиво глядеть на огонь, любит сказки и былины и не выносит стихи, охотно заучивает целые страницы прозы, чем-либо понравившейся ей. И так же, как он, равнодушна к спорту.

Я смотрю на Вику и думаю:

«Гены – великая вещь. Ни забыть, ни истребить их невозможно».

Но в то же время многое отличает Вику от Юры. Хотя бы то, что Вика верна дружбе, а Юра из тех друзей, которые постоянно отсутствуют тогда, когда они особенно необходимы. Именно тогда у них бывают простуда, прострел, внезапная высокая температура, горящая путевка в санаторий, неожиданная командировка.

Потом, Вика искренна, правдива, а Юра сызмальства не может не лгать.

Вернее, как я поняла позднее, не лгать, а выдумывать.

Мы с ним познакомились в тот год, когда я кончала институт, и спустя примерно месяц поженились.

Он был старше меня на двенадцать лет, но несмотря на это, я страстно влюбилась в него, и, думается, он тоже полюбил меня.

Но я никак не могла предполагать, что Юра окажется таким несерьезным, таким чрезмерно легким, решительно неприспособленным к семейной жизни.

Моя мама-умница раскусила его сразу и безошибочно определила:

– Муж в весе пера.

А я сердилась и обижалась на нее.

– Зато он добрый.

– Он никакой, – говорила мама. – Не злой и не добрый. Ты еще убедишься в этом.

– Нет, он добрый, – упрямо твердила я.

В душе я вовсе не была уверена в Юриной доброте, но не желала признаваться маме. Как часто я ловила на себе ее соболезнующий взгляд. А я боялась жалости, особенно маминой, я хотела казаться беспечной, по возможности счастливой, однако обмануть маму было нелегко.

Я отнюдь не была душечкой, бездумно принимающей все особенности характера своего мужа. Напротив! Я хорошо изучила Юру и нередко относилась к нему с неподдельной иронией.

Когда меня спрашивали, какая у Юры специальность, я отвечала:

– Любимец судьбы.

Это не было фразой, придуманной с ходу. Он и в самом деле был настоящий любимец, баловень судьбы. То была его подлинная профессия, все остальное, даже диплом архитектора, казалось приложением к основной специальности.

Он жил как бы играючи, каждое его желание исполнялось словно по щучьему веленью. Захотел поступить в архитектурный институт, не имея ни достаточных способностей, ни соответствующих знаний, – поступил. Захотел после окончания устроиться в мастерскую знаменитого зодчего – устроился, захотел поехать на стажировку в Италию – и поехал, несмотря на огромный конкурс.

Мне кажется, если бы он захотел чего-то невозможного – звезду с неба, птичьего молока, землянику под снегом, – все что угодно, он бы наверняка получил желаемое легко и просто.

Он так уверовал в свою счастливую звезду, что уже и не представлял себе, что его жизнь могла бы сложиться как-то иначе, не так, как ему бы хотелось.

– Ты избалован своей удачливостью, – говорила ему я. Он смеялся в ответ:

– Да, я избалован. Ну и что с того?

Чем дольше мы жили, тем все сильнее меня раздражала его особенность придумывать различные истории, большей частью про себя самого.

Кажется, он сам первый верил своим фантазиям.

В самом начале нашей жизни мне даже нравились его байки, он развлекал моих подруг рассказами о восхождении на Эверест или о приключениях на дне океана. Он был главным героем, взбирался на снежные вершины, бесстрашно сражался с зубастыми акулами, вступал в драку с бандитами, напавшими на беззащитную прохожую…

В такие минуты серые глаза его искрились, блестели крупные частые зубы, нежно розовели твердые щеки с трогательным, поверх румянца, юношеским, золотящимся при свете лампы пушком.

Я понимала, что он рассказывает неправду, и все-таки слушала о покорении снежных вершин, о сраженье с акулами, о драке с бандитами, завороженная низким, густым голосом, блеском глаз, медленной улыбкой.

Но однажды, когда он рассказал двум моим сослуживицам, пришедшим после рождения Вики навестить меня, о том, что читал лекции в Оксфорде, я не выдержала, спросила:

– На каком языке ты читал лекции?

Он ответил невозмутимо:

– На английском, разумеется.

– Мой дорогой, – почти ласково сказала я, – но ты же не знаешь английского, ни одного слова, кроме гуд бай и о’кэй.

Он продолжал улыбаться, улыбка его возмутила меня, и я, что называется, закусила удила.

– К тому же ты отродясь не был в Оксфорде и никто никогда не приглашал тебя читать лекции.

– Приглашал, – сказал он.

– Вот как, – усмехнулась я. – О чем же ты читал в Оксфорде?

Расширив серые, в крупных ресницах, глаза, он удивленно посмотрел на меня. Потом неожиданно засмеялся:

– А ты, оказывается, колючка!

Странное дело, обе мои гостьи, как по команде, укоризненно покачали головой и начали просить его:

– Еще, Юра, пожалуйста, мы слушаем вас…

И он продолжал как ни в чем не бывало разливаться соловьем: Оксфорд – прелестный городок, там все коттеджи увиты плющом, стрельчатые окна совсем как в рыцарских романах и во всем чувствуется атмосфера далекой старины, немудрено, ведь Англия страна традиций, ну и так далее, в том же духе.

Я не дослушала, пошла в другую комнату, мне надо было кормить Вику, за стеной слышался Юрин голос, он рассказывал о том, чего с ним никогда не было и не могло быть.

«Наверно, вычитал в какой-нибудь энциклопедии», – думала я, кормя Вику, глядя в ее серые, походившие на Юрины глаза.

За те немногие годы, что мы прожили с Юрой, мы довольно часто ссорились. Вернее, я обижалась, а он оставался непоколебимо спокойным.

Ровное настроение не покидало его ни на минуту.

– Как, отошла? – спрашивал он позднее.

Я не могла долго сердиться. Однако я выговаривала ему, почему не желает помогать мне, ведь так трудно с ребенком одной, почти без его помощи, и к чему выдумывает невесть чего, в конце концов люди поймут, что все это враки, и никто никогда ему верить не будет, а он уже солидный человек, отец семейства…

Юра слушал меня не перебивая. Потом спрашивал весело:

– Отговорила, роща золотая? Успокоилась наконец-то?

И я понимала, с него все как с гуся вода, наверно, он и не слушал меня, а думал в это время о чем-то другом.

Разумеется, мы мирились, хотя в душе оставался осадок. Но Юру вполне устраивала наша жизнь, он мог делать все что угодно, бывать с кем угодно, я никогда не допрашивала его, не устраивала сцен ревности.

Случалось, он говорил мне:

– Ты абсолютно и совершенно доверчива.

– Это хорошо или плохо? – спрашивала я.

– Отлично, – отвечал он. – Ты беспрекословно веришь даже прогнозам погоды…

Глаза его улыбались. И я не могла понять, иронизирует он надо мной, или говорит всерьез, или все-таки укоряет за излишнюю доверчивость?

Когда Вике исполнилось три года, мы с ним разошлись.

Дело было так – Вика упала со своего стульчика. Я вбежала в комнату из кухни и увидела: девочка лежит на полу, глаза расширены, рот открыт, лицо синее, помертвевшее.

Я схватила Вику на руки, крикнула:

– Юра, скорее!

Он вбежал следом за мной.

– Скорее, – торопливо бросила я. – Беги за такси, мы с нею едем в больницу…

Не говоря ни слова, он ринулся и… явился лишь спустя часа два, когда мы с Викой уже вернулись из больницы. Открыл дверь, спросил беспечно:

– Уже все обошлось, надеюсь? Вернулись или вовсе не ездили?

Я не ответила ему. Просто боялась, скажу слово, или разревусь в голос, или вцеплюсь ему в лицо. Он подошел ближе, погладил Вику по щеке.

– Как дела, малыш?

Я сказала:

– Уходи.

Он не понял меня.

– Куда уходи?

– Куда хочешь.

Глаза его ласково сощурились.

– А я не хочу никуда уходить…

Тут я не сдержалась, заорала во весь голос:

– Немедленно, сию же минуту, чтоб духу твоего не было!

Я так кричала, что он, видимо, испугался. Молча смотрел на меня, время от времени моргал ресницами, не говоря ни слова.

Позднее, когда я уже была в состоянии относительно спокойно выслушать его, он рассказал:

– Такси не было нигде, я избегал все окрестные улицы, и вдруг зеленый огонек. Я тут же влез в машину и, о чудо цивилизации, услышал голос диспетчера, потому что машина была радиофицирована, и диспетчер повторил заказ – Ленинский проспект, дом десять, квартира семьдесят, машина на аэродром.

«Что за чушь, – подумал я. – Это же мой адрес». И тогда я решил повернуть на аэродром, мне вдруг показалось, что ты хочешь бросить меня и нарочно послала за такси, а сама собралась и с кем-то, кого я не знаю, улетела куда-то…

– Хватит, – оборвала я его, чувствуя, что еще немного, и я уже не сумею сдержать себя. – Довольно вранья, не хочу больше слушать ни одного слова. Немедленно убирайся!

Сколько он ни уговаривал меня, пытаясь обратить все в шутку, сколько ни просил прощенья, ни каялся слушаться меня во всем и всегда, я оставалась непоколебимой. И он сдался.

Сперва поселился у своей мамы, потом, по слухам, сошелся с некоей юной красавицей, обладательницей превосходной квартиры и дачи, однако вскоре разошелся с нею и уехал куда-то. То ли за границу, то ли на Дальний Восток, так я и не сумела до конца выяснить.

Впрочем, меня это и не очень интересовало; странное дело, какие иной раз случаются удивительные вещи, ведь я любила, любила его, и вдруг поворот на сто восемьдесят градусов, и уже не хочется не только видеть его, но даже просто вспомнить. Раз и навсегда я вычеркнула его из своего сердца.

Надо сказать, что он оказался, к моему удивлению, совсем не навязчивым, не пытался звонить, приходить, искать встреч со мной или хотя бы случайно увидеть Вику. Моя мама утверждала:

– Первый показатель, что он тебя не любит и никогда не любил. Если бы любил, его бы тянуло поглядеть на тебя или на дочь.

Но меня мамины слова уже не трогали. Словно во мне повернули выключатель и все разом сгорело. Я ему не нужна? Отлично. Он-то мне уже начисто не нужен, и это самое главное.

Время от времени я получала почтовые переводы для Вики, он не писал никаких слов, только мой адрес, фамилию и сумму прописью. И я ловила себя на том, что с некоторой брезгливостью беру эти деньги, словно они все еще хранили прикосновение его рук…

За все эти годы мы ни разу не виделись. Когда Вике исполнилось пять лет, я встретила Руслана, вышла за него замуж и он удочерил Вику.

Это было нелегко, но Руслан сумел добиться.

Вика носит его фамилию и бесспорно уверена, что Руслан ее родной отец; само собой, я не пытаюсь разубедить ее. Они обожают друг друга, и я порой упрекаю Руслана за то, что он чересчур балует Вику.

– Но она же у нас одна, – оправдывается Руслан.

– Но ты ее до того избаловал, что она в конце концов будет плясать на твоей голове!

– Моя голова выдержит не одну такую тяжесть, как Викины танцы, – отвечает Руслан, и я знаю, что он не лжет, он такой, все может выдержать.

Вика у нас Руслановна, она часто зовет отца по имени – Руслан.

– Мне нравится твое имя, – говорит Вика. – Все девочки в классе завидуют, что у моего папы такое имя.

И соболезнующе обращается ко мне:

– Если бы ты еще была Людмила!

– Что бы было? – спрашиваю я.

– Был бы полный порядок, совсем по Пушкину.

– Мой папа хотел назвать меня Людмилой, но мама решила – только Зоей, – говорю я.

– Бабушка была у нас упрямая, – вспоминает Вика. – Верно, ма? Если что-то решит, ее уже не переубедит никто.

Я соглашаюсь с Викой:

– В общем, имело место.

– А дедушку я не знала, – говорит Вика. – Он тоже был упрямый?

Мой отец, ее дед, ушел на фронт в сорок втором году.

Помню, был очень жаркий июльский день. В небе ни облачка, пыльные тополя возле военкомата, куда мы провожали папу вместе с мамой. Витрины магазинов, заставленные мешками с песком, окна домов, заклеенные белыми бумажными полосками.

Папа сказал:

– Ну, дочка…

Наклонился, прижал меня к себе.

Снизу вверх я смотрела на папу, на сильную, загорелую его шею, хорошо видную мне, на четко вылепленный, немного бугристый лоб и щеки, чуть отливающие голубизной; папа любил тщательно, на мой взгляд, чересчур тщательно бриться.

Он глянул на меня, и глаза его стали теплыми. Положил свою большую руку на мою голову, я стояла, не шелохнувшись, боясь, чтобы он не убрал руки.

Потом вынула из кармана плюшевого медвежонка, медвежонок был всегда со мною, сунула его в карман папиной гимнастерки.

Пусть, подумала я, пусть пойдет с папой на фронт и вместе с ним вернется обратно.

Первое письмо от папы мы получили спустя примерно недели две из действующей армии.

«Надо же так, – писал папа. – Стал рыться в карманах, нащупал что-то твердое, непонятное. Оказался медвежонок. Спасибо, дочка, мне с ним веселее…»

У нас на стене висит последняя фотография моего отца.

За эти годы я уже немного позабыла его, не помню, какого цвета у него были глаза, какой голос, но вот гляну на фотографию, и снова вспоминается мне жаркий день июля, пожухлые от зноя листья деревьев, белесое небо над головой. Я снова вижу его лицо, немного бугристый лоб, неяркие, четко вырезанные губы, темные, в едва заметных крапинках глаза под широкими, длинными бровями…

Такие же брови у Вики, единственное ее сходство с дедом. А я больше похожа на маму.

Теперь их обоих уже нет со мной. И я старше мамы уже на целых два года. Пройдет еще немного лет, и мы сравняемся с папой. Будут идти годы, один за другим, мой папа останется таким, каким был, а я буду неминуемо, необратимо стареть.

Что ж, чему тут удивляться? Так оно и должно быть…

* * *

Второго мая мы с Русланом решили пойти погулять в парк имени Горького, благо живем рядом, на Фрунзенской набережной, парк от нас рукой подать.

К нашему удивлению, Вика тоже вызвалась пойти с нами. Так и сказала:

– Примите и меня в вашу компанию…

– Само собой, примем, – ответил Руслан. – А что, никак, надоели сверстники-ровесники, к старичкам потянуло?

– Какие вы старики, – возмутилась Вика, должно быть, ей хотелось бы, чтобы мы всегда и навеки оставались молодыми. – Просто охота сегодня побродить вместе с вами.

Она надела лучшее свое платье, джерсовое, вишневого цвета, в белую полоску, расчесала волосы на косой пробор, прошлась передо мной на цыпочках, словно балерина.

– Как я смотрюсь?

– Нормально, – ответила я, по правде говоря, несколько кривя душой. Я будто бы только сейчас заметила, какой Вика стала хорошенькой, на вид ей можно дать все семнадцать.

– Хороша у нас дочка, – сказал Руслан.

Я прижала палец к губам.

– Не надо, чтобы она слышали.

– Боишься, зазнается?

– Боюсь, – ответила я. – Возьмет и зазнается, с нее станет.

– Думаешь, она сама не знает, что хорошенькая? – спросил Руслан. – Не беспокойся, ей о себе все давным-давно хорошо известно.

– И все же, – сказала я.

– Ладно, – покорно согласился Руслан. – Пусть будет по-твоему.

У Руслана на редкость слишком покладистый характер, постоянно ровное настроение, он общителен, спокоен, жизнерадостен, уступчив. Чего еще можно желать от мужа?

Единственный его недостаток – он ревнив. Правда, одна я знаю об этом. Больше никто. Вика даже и не подозреваем о том, что он ревнив. Обычно она говорит о нем:

– Наш папа – сущий ангел. Голубой от головы до пяток…

А он, случается, расспрашивает меня с пристрастием, помню ли я Юру. Не скучаю ли по нему. Я уверяю Руслана, что я начисто забыла о Юре, что мне решительно все равно, есть он или же его нет, и чувствую, Руслан мне не верит. Хочет верить и все-таки не верит. И сам мучается, и меня, разумеется, мучает.