Текст книги "Дома стены помогают"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

А командир полка Серафимов, опираясь на палку, поглядывал на загорелые, свежие лица ребят, стоявших в почетном карауле, и ему казалось, что он снова молод, силен, крепок, что все еще впереди – и радости, и заботы…

Немного поодаль стояли солдаты из воинской части, приехавшие почтить погибшего героя.

Послышалась команда, и мгновенно раздался залп боевых винтовок, взлетели вверх потревоженные птицы, задрожали ветви деревьев, с них посыпались листья…

Однажды в сорок втором…
Рассказ

То был первый Новый год с начала войны: шел сорок второй, зима удалась вьюжной, холодной, целыми днями, не затихая, дул ледяной пронзительный ветер.

Для медсестры городской московской больницы Майи Китаевой новогодний праздник совпал с другим примечательным и важным событием: три года тому назад, тридцать первого декабря, она расписалась с врачом-ординатором Федей Камарцевым.

Оба они работали в одной больнице, только в различных отделениях: Федя в хирургическом, Майя в урологическом. И как-то так получалось, что никогда не обращали друг на друга особого внимания.

Но однажды Федя явился в больничный клуб на вечер самодеятельности, посвященный двадцать первой годовщине Октября.

Участники драмкружка представляли отрывок из спектакля «Укрощение строптивой».

Роль Катарины исполняла Майя Китаева. Руководитель кружка, бывший солист хора имени Пятницкого, со смешной фамилией – Кусачкин, говорил о Майе:

– У этой девочки – необыкновенный дар трансформации, порой может отпугнуть с первого взгляда, порой, напротив того, пленить…

Вот так вот и случилось, что Майя внезапно, разом покорила молодого врача из 4-й хирургии Федю Камарцева.

Майя была высокая, с большим белокожим лицом, угловатая, словно подросток, еще не успевший обернуться девушкой, хотя ей минул уже двадцать один год. Когда она шла, легкие темно-русые волосы взлетали над ее лбом. Брови – шелковые, недлинные, глаза узкие, не то синие, не то темно-серые, в коротких ресницах.

На сцене Майя, что называется, смотрелась. Зубы ее блестели, глаза искрились, юные худые плечи были густо присыпаны розовой пудрой, она то и дело размахивала длинными своими руками, не зная, куда их деть, а один раз, неловко повернувшись, чуть не растянулась на глазах у всего зала.

В то же время она вся лучилась искренней, непритворной юностью, не нуждавшейся ни в каких прикрасах, и была так женственно-задорна, что не могла не понравиться даже самому строгому критику.

«Вот она какая», – удивленно подумал Федя, сняв очки, задумчиво повертел их между пальцами, потом снова надел. Он дождался, пока Майя стерла грим, переоделась и в перерыве пришла в зал.

Тогда он подошел к ней.

– Ну, вы сильны, – сказал. – Просто удивили меня!

– Разве? – спросила Майя и, сощурив глаза так, что они превратились в две сияющие щелочки, улыбнулась краешком рта. – Нет, в самом деле?

Именно так, по мнению Майи, щурила глаза, слегка улыбаясь краешком рта, любимая Майина киноактриса Римма Ростовская.

– В самом деле, – честно признался Федя, не привыкший хитрить и лукавить. – Честное слово! Тысячу честных слов!

На улицу они вышли вместе.

– Можно, я провожу вас до дома? – спросил Федя.

– Попробуйте, – ответила Майя.

Было морозно, дул ветер, изредка сыпал сухой, обжигающий лицо снег.

Майя жила далеко от центра, снимала угол у двоюродной тетки, нехотя пустившей Майю к себе.

Недавно тетка объявила:

– Только до весны оставляю тебя, а весной иди, куда твоей душеньке угодно, поскольку мне давно уже надоело холостое состояние, я рассчитываю обзавестись семьей, а ты мне, ясное дело, будешь помехой, ведь ты, хочешь не хочешь, а моложе меня…

Майя не стала возражать тетке.

«Ладно, – решила. – Уж как-нибудь перезимую, к весне что-нибудь придумаю…»

Она была из породы неунывающих.

– Где вы живете? – спросил Федя.

– В Богородском, – ответила Майя, – завод «Красный богатырь», знаете?

– Нет, – сказал Федя, – не знаю.

– Так я живу рядом, чуть левее. Такой дом с флюгером на крыше.

– Должно быть, это где-то далеко, – сказал Федя.

– Далеко, – согласилась Майя. И снова, совсем как Римма Ростовская, сощурила глаза. – А что же делать, по-вашему? Может быть, остаться вот здесь, на улице?

– По-моему, пошли ко мне, – сказал Федя.

– К вам? – переспросила Майя.

– Ко мне, – повторил Федя. – Я живу недалеко, на Малой Бронной, у меня отогреетесь, а потом двинем дальше, к вам. Обещаю теплые трубы, горячий чай и музыку…

Майя сильно замерзла; ноги ее, из кокетства обутые в легкие туфельки, превратились в окоченевшие ледышки. И, по правде говоря, до того неохота было топать в Богородское, в теткину обитель…

Федя проживал в тесной, впрочем довольно уютной комнатке, рядом с кухней.

Квартира была, как видно, большая, населенная, на кухне тесно стояли столы, а на столах примусы, керосинки, на полках множество кастрюль, сковородок, мисок…

Когда Федя с Майей проходили через кухню, три или четыре хозяйки, стоявшие возле своих столов, яростно впились глазами в Майю.

Кто-то прошипел вслед:

– Ну и дылдушка…

Но Майя и бровью не повела. Дылдушка? Пускай! А что, быть малявкой, от горшка два вершка, лучше?

Федя плотно закрыл дверь, усадил Майю в единственное кресло, из которого упрямо лезли конский волос, морская трава, кривые пружины – всяческая ерунда, обитающая обычно внутри мягкой мебели, снял с Майиных ног туфли и заставил Майю вытянуть ноги к радиаторам центрального отопления, пылавшим на славу.

– Как, согрелись? – спросил немного погодя.

Майя блаженно шевелила ожившими пальцами ног.

– Не то слово!

– То-то же, а то пока еще вы добрались бы до своего дома…

– Это не мой дом, – сказала Майя. – У меня здесь нет дома.

– Как так?

– Очень просто. Мой дом остался в Павлове, под Горьким, там у меня мама и две сестренки, а здесь я живу временно у тетки.

– Видно, вам не очень-то нравится жить у нее?

– Чего ж тут нравиться, – ответила Майя. – А вы здесь один живете?

– Как видите.

Майе очень хотелось знать, есть ли у него родители, жена, или просто девушка, но она никак не могла придумать, как бы спросить.

Федино серьезное, крепкоскулое лицо с крупными очками, скрывающими глаза, немного смущало Майю, ей казалось, что за очками его глаза насмешливо глядят на нее, подмечая каждое неловкое движение, каждое не так, как следует, сказанное слово.

Федя, однако, сам первый решил прийти ей на помощь.

– Я – детдомовский, – сказал. – У меня никого на всем свете, ни родителей, ни сестер, ни братьев…

– Ни жены, – осмелев, продолжила Майя.

Федя кивнул:

– Ни жены, угадали. – Он помедлил немного. – Правда, здесь, в этой квартире, у меня появился друг, вернее, подруга.

– Вот как! – оживилась Майя. – Подруга! Кто же это такая?

– Ей хорошо за семьдесят, – сказал Федя. – Мы с нею подружились после одного случая. Ладно, ни к чему об этом…

– Почему ни к чему? – возразила Майя. – Нет уж, раз начали, давайте говорите…

Федя пожал плечами.

– Не знаю, чего тут говорить… В общем, я только-только переехал сюда, больница выхлопотала мне ордер на эту комнату, и я был, сами понимаете, на седьмом небе. И буквально на следующий же день внезапно у одной соседки приступ аппендицита. Соседи позвали меня, я ее осмотрел и немедленно вызвал «скорую». И сам отправился вместе со «скорой».

– Куда? К нам, в больницу?

– Куда же еще?

– И сами ее прооперировали?

– Нет, не я, а Витя Филиппов, мой коллега.

– А то я Витю Филиппова не знаю, – усмехнулась Майя. – Белобрысый такой? Родинка на щеке, вот здесь, верно?

– Родинка? – неуверенно переспросил Федя. – Не помню, кажется, есть.

– Говорят, у него руки хорошие.

– Еще какие! – подхватил Федя. – Можете себе представить, оказалось, и в самом деле аппендицит, горяченький, словно калач на огне. Витя пошел на аппендицит и вдруг увидел – инфильтрат в толстых кишках, пришлось и его слизнуть начисто заодно…

– И как ваша подруга, поправилась?

– На третий день уже встала. С тех самых пор все у нее как будто бы нормально.

– Наверно, она боялась операции, – сказала Майя, – шутка ли, в такие годы – да под нож ложиться…

– Конечно, боялась, – ответил Федя. – А что делать, если надо?

– Вам не было ее жалко?

– Было, – подумав, ответил Федя. – Только ненадолго.

– Почему ненадолго? На больше жалости не хватило?

– Не в этом дело, просто надо было не жалеть, а действовать.

– А вот я поначалу, как поступила в больницу, очень часто плакала, – сказала Майя.

– Почему? Слезные мешки засорялись или еще почему-либо?

– Какие там слезные мешки! Просто всех жалко было, всех без разбора. Утром войду в палату, гляжу, этот смеется, чего-то там рассказывает, может быть, анекдот, а я-то знаю, ему жить с гулькин нос осталось, в самом разгаре саркома обеих почек, а этого надо завтра к операции готовить, а вот тому цистоскопию, и он ее до ужаса боится, ночи не спит…

– Послушайте, – перебил Федя. – Я же вам чаю обещал – совсем из головы вон!

Ринулся на кухню, снова вбежал в комнату.

– Оказывается, соседи догадались, двинули на огонь мой чайник, скоро вскипит…

– Я люблю очень крепкий чай, – сказала Майя.

– Я тоже, – сказал Федя, выходя опять из комнаты.

Потом он принес чайник, исходивший паром, поставил на стол сахарницу, молоко в стеклянном кувшинчике, вазочку с рассыпчатым восточным печеньем. Налил Майе в стакан огненно-горячий, крепко заваренный, почти черный чай.

– Прошу, – сказал, – как говорится, не погнушайтесь.

– Чего там гнушаться? – ответила Майя, жадно отхлебнув чай и отдергивая то одну, то другую ногу, обжигаемую горячими радиаторами.

– Вы, видно, умеете хозяйничать, – сказала Майя. – У мужчин это встречается нечасто.

– Я привык, – ответил Федя. – Живу один, рассчитывать не на кого.

Подвинул ей вазочку с печеньем:

– Попробуйте, очень вкусно.

– Еще бы! – сказала Майя.

Он молча поглядел на нее. Потом спросил:

– Давайте будем на «ты»?

– Давайте, – ответила Майя, он поправил ее:

– Стало быть, давай!

Помолчали немного. Он начал первый:

– Почему ты работаешь в нашей больнице? Какой-нибудь знакомый человек порекомендовал?

Майя скривила губы:

– Какой знакомый человек. Я же никого в Москве не знаю, кроме тетки.

– Как она к тебе? Ничего?

– Лучше не бывает, – усмехнулась Майя. – Я у нее остановилась, когда в Москву приехала, я хотела поступить в театральное училище. Она мне тогда сказала: на недолго можно, а после как знаешь…

– Ты что, хотела стать артисткой? – удивленно спросил Федя.

– Ужасно хотела, спала и видела себя на сцене, только ничего не вышло!

– Почему?

– Я на экзамене провалилась. Мне дали этюд сыграть, «Разлука». Говорят: представьте, что вы расстаетесь с любимым человеком навсегда, покажите, как вы с ним прощаетесь?..

– И как же ты прощалась? – с интересом спросил Федя.

– Как умела, – отрезала Майя, ей почудилась насмешка в Федином голосе, глянула на него, его глаза из-за очков смотрели на нее с серьезным ожиданием, и она смягчилась.

– Конечно, – продолжала Майя, – со стороны себя трудно увидеть, мне казалось, что я очень грустная, вся подавленная и расстроенная, но это только мне, видно, казалось…

Оборвала себя. Стоит ли рассказывать обо всем? Ведь до сих пор совестно вспомнить, как она закатывала глаза кверху, протягивала вперед руки, грустно поднимала брови, все это должно было означать нестерпимые душевные муки, но тут она услышала – у нее был очень тонкий слух, – как немолодая седая дама, сидевшая возле председателя приемной комиссии, негромко сказала:

– Девочка, очевидно, по натуре очень жизнерадостна…

– Безусловно, – согласился председатель, знаменитый артист, его, наверное, вся страна знала. – Безусловно, жизнерадостность налицо, а вот сценические способности…

Он не докончил, слегка улыбнулся, а Майя остановилась, словно бы ее разом отрезвил этот барственный, с красивыми бархатными переливами голос, закрыла лицо руками и вдруг стремительно побежала к дверям.

– Я тогда весь день ходила по улицам, – сказала Майя. – Ходила и ругала себя ужасно, просто избить себя хотелось, тоже мне, звезда сцены, в театре играть ей надо, на меньшее не согласна…

Ему подумалось, что ей, должно быть, до сих пор тяжело вспоминать о своем провале.

– А по-моему, ты талантливая, – сказал он. – Достаточно было сегодня на тебя поглядеть…

– Не знаю, – сказала Майя. – Может быть, ты и прав…

– На все сто, – уверенно заявил Федя. – Так что же было дальше?

– Пришла я к тетке уже поздно вечером и такая была, наверное, несчастная, что даже ей меня жаль стало. Она мне говорит: «Плюнь, не все артисты хорошо живут, иные до того маются…»

И стала мне всякие примеры приводить, а я не слушаю ее и плачу. И думаю: ну как же это они могли посчитать меня жизнерадостным человеком? Какая я жизнерадостная? Да ни настолечко!

– А как ты к нам в больницу попала?

– Я еще в десятом классе на курсах медсестер занималась…

– Вот оно что, – сказал Федя.

– Я уже домой собралась, а тут к тетке зашла соседка, она лежала в этой самой больнице, в терапии, стала рассказывать, как ее лечили, какие там врачи, какие сестры, я сперва ее не слушала, а потом вдруг стала прислушиваться и, словно меня кто-то толкнул, вдруг спрашиваю: «Где эта больница находится?»

– Так оно все и случилось? – спросил Федя.

– Так оно все и случилось, – повторила Майя. – Одно к одному, взяли меня в больницу, в урологию, тетка разрешила пока что остаться у нее, а там видно будет…

– И желание твое исполнилось, – сказал Федя. – Стала играть на сцене…

– Это в драмкружке-то? – спросила Майя. – Да чего там говорить…

Невесело засмеялась, наверно, до сих пор точила ее тайная, насильно подавляемая мечта стать артисткой.

– Тебе как, трудно жить у тетки? – спросил Федя.

– Трудно, – просто ответила Майя. – Она на редкость неровный человек.

– Я тоже не люблю неровных людей, – сказал Федя. – Никогда не знаешь, что они могут выкинуть…

Майя допивала уже третий стакан, когда в комнату, осторожно постучавшись, вошла, не дожидаясь ответа, худенькая дама довольно преклонного возраста, но явно молодящаяся: светлые кудряшки на лбу, очевидно подвитые щипцами, слегка подмазанные нежно-розовой помадой губы, чересчур яркий румянец на впалых щеках.

Дама обдуманно, словно роль играла, воскликнула:

– Простите, я полагала, вы один, Федя!

Федя нисколько не смутился:

– Познакомься, Майя, это и есть та самая Юлия Петровна, а это – Майя.

Юлия Петровна протянула Майе крохотную костлявую руку.

– Очень рада, – проговорила жеманно. – Просто очень, очень.

Обернулась к Феде:

– Что значит «та самая», Федя?

– То и значит, – ответил Федя.

Юлия Петровна поправила свои тщательно подвитые кудряшки на лбу.

– У нашего общего друга вечно какие-нибудь секреты…

– Ладно, – сказал Федя. – Говорите прямо, хотите чаю?

– Хочу, – сказала Юлия Петровна. – Только, если можно, не стакан, а чашку.

– Можно, – согласился Федя, вытащил из шкафчика чашку, синюю, в белую полоску.

– Моя любимая чашка, – заметила Юлия Петровна.

Она пила маленькими глотками, время от времени картинно помешивала ложечкой чай в своей чашке.

«Кому-то эта самая Юлия Петровна подражает, – определила Майя. – Какой-нибудь артистке, а в общем, кажется, невредная старушенция, сойдет с присыпкой».

Посмотрела на Федю.

– Где же обещанная музыка?

– Одну минуту, – сказал Федя.

Раскрыл стоявший на подоконнике голубой, изрядно потертый патефон, Майя поначалу и не заметила его, стал прилежно крутить ручку.

«Отцвели уж давно хризантемы в саду», – медленно, печально начал голос, то ли женский, то ли мужской.

«Но любовь все живет в моем сердце больном…»

«Но любовь все живет, – подпевала Юлия Петровна, – в моем сердце больном…»

Страдальчески подняла брови:

– Что за музыка, вы не находите? Эту пластинку я подарила Феде в прошлом году. Поет Панина, сама Варя Панина!

– А у нас доктор в седьмом отделении, – сказала Майя, – паталогоанатом, Панин Сергей Аристархович, не его ли родственница?

Юлия Петровна всплеснула ладонями:

– О, молодость! О, чистота, о, безыскусная наивность!

– А что? – спросила Майя. – Я что-то не так сказала?

– Деточка, – произнесла, нет, скорее продекламировала Юлия Петровна. – Варя Панина – знаменитая певица, гремевшая на всю Россию еще совсем недавно, каких-нибудь тридцать лет тому назад…

– Ну и пусть ее, – сказал Федя. – Гремела или тихо сидела, не все ли равно? Теперь уже все едино, отгремела, как не было…

Юлия Петровна посмотрела на Майю:

– Вы знаете, Майя, я умею играть, у меня рояль…

– Да? – ненатурально удивилась Майя, старательно тараща глаза: вдруг от тепла, от выпитого чаю ужасно, непереносимо захотелось спать.

– У меня рояль «Бехштейн», слыхали такую фирму?

Голос Юлии Петровны доносился до Майи словно бы откуда-то из далекого далека.

Потом Майя ощутила, как ее подняли и положили на что-то мягкое, укрыли сверху теплым, и Федин голос произнес почти над самым ухом:

– Она устала, как видно, пусть спит…

Спустя неделю Майя объявила тетке, что уезжает от нее.

Майина тетка, с одной стороны, обрадовалась, что Майя наконец-то уходит, но все-таки не удержалась, позавидовала:

– А ты меня, милка моя, обскакала, раньше чем я замуж выскочила…

Однако чувство справедливости внезапно взыграло в ней, она добавила не без горечи:

– Конечно, была бы я в твоих годах…

С той поры каждый Новый год Майя и Федя встречали исключительно вдвоем.

– Это наш, только наш, особенный праздник, – говорила Майя, и Федя привычно соглашался с нею. Ему в общем-то никто, кроме Майи, и не был нужен.

Теперь Майя решила: несмотря ни на что, не нарушать созданную в ее маленькой семье традицию.

Во-первых, это была их четвертая годовщина, во-вторых – проводы Феди. Первого января утром Федя должен был уйти на фронт.

Он уже много раз за этот год ходил в военкомат с просьбой отправить его на фронт, но ему все время отказывали по причине сильной его близорукости.

Однако он не сдавался, продолжал засыпать военкомат своими заявлениями и наконец добился своего: получил назначение в военно-полевой госпиталь под Малой Вишерой.

В тот день он пришел домой раньше Майи, сварил картошку, вскипятил к ее приходу чайник. Майя вернулась спустя полтора часа, вконец замерзшая, но сравнительно веселая:

– Угадай, что я достала к Новому году?

Федя снял очки, протер их платком.

– Не знаю, право, может быть, белой муки или новые валенки?

– Ни за что тебе не угадать!

Майя торжественно вытащила из кармана и поставила на стол темно-зеленого стекла бутылку.

– Водка! Усек?

– Усек, конечно.

– А на что она нам?

– Чудак-человек, разве можно Новый год без водки встречать?

– Можно, – сказал Федя. – Ты же знаешь, я не приемлю никакого алкоголя.

– Я тоже, – сказала Майя, – не очень-то, как ты знаешь, прикладываюсь, но традиция!

– Да, это верно, – согласился Федя. – Традиция есть традиция. Где ты, кстати говоря, достала водку-то?

– На Палашевском рынке сменяла.

– Сменяла? На что же?

– На летнее пальто, – ответила Майя. – Только ты не жалей, Федя, я его давно уже относила, оно мне до ужаса надоело, и в общем-то так хорошо получилось, что удалось его обменять…

– Да, удачно донельзя, – машинально проговорил Федя, мысли его были сейчас заняты одним: как сказать Майе о том, что первого января он уходит на фронт. – Удачно до невозможности…

– Чего ты бормочешь? – рассмеялась Майя. – Сколько разговоров о каком-то старом пальто и бутылке водки!

– Ты права. Хочешь картошки?

– Хочу.

Федя вынул из-под подушки кастрюлю с картошкой, налил в стакан чай, подвинул Майе блюдечко с двумя кусочками постного сахара. Федя любил и умел хозяйничать. Майя считала, что у него получается куда более складно и ловко, чем у нее.

– Как, сыта? – спросил Федя.

– Вполне, – ответила Майя. – Теперь постираю немного – и спать. Завтра у меня дежурство, а у тебя когда?

– У меня? – переспросил Федя. – Понимаешь, дело какое…

– Какое? – насторожилась Майя.

– Только давай сразу договоримся, не переживать, ладно?

– Что случилось? – быстро спросила Майя.

Федя улыбнулся:

– Все в порядке, даю слово. Веришь мне?

Майя кивнула. Вдруг ей все разом стало ясно.

– Ты идешь на фронт. Верно?

– Угадала, верно.

– Когда?

– Первого января.

Опустив голову, Майя медленно постукивала пальцами по столу.

– Выходит, тридцать первого ты еще дома.

– Само собой, мы с тобой еще Новый год непременно справим.

«Сказать или не стоит?» – подумала Майя. Сперва хотела было ничего не говорить, но тут же быстро перерешила: нет, он должен знать, кому же еще знать, как не ему?..

– Ты пойми меня, – сказал Федя. – Я не мог иначе! Я должен быть на фронте, понимаешь, должен!

– Понимаю, – ответила Майя.

– Нет, в самом деле, пойми, я здоровый мужик и я не могу, мне непереносимо оставаться здесь, в Москве, когда война…

– Федя, – Майя прижалась щекой к его плечу. – Я бы тоже пошла на фронт, я бы очень хотела пойти, но не могу.

– Оставайся здесь, дома, – сказал Федя. – Ты здесь тоже нужна.

– Я бы пошла на фронт, – не слушая его, повторила Майя. – Но не могу, понимаешь?

Федя недоуменно посмотрел на нее.

– Что-то я тебя никак не пойму?

– И не догадываешься?

– О чем?

– Попробуй угадай…

– Постой, – сказал Федя. – Кажется, понял. Это точно?

– Точнее точного.

Он взял ее руку, сжал крепко обеими своими ладонями.

– Надо же так!

– А ты вроде не рад…

– Нет, я рад, я очень рад, Майя…

Он улыбнулся, глядя на нее, но на душе его было тревожно. В самом деле, надо же так! Именно теперь, в войну…

– Если будет мальчик, я назову его Федей, – сказала Майя.

– Стало быть, Федор Федорович, – сказал Федя. – Что ж, пусть, и так можно. Ну, а если девочка?

– Тогда Майей. Мне нравится мое имя, оно такое какое-то весеннее.

– А вдруг будет двойня? – спросил Федя, мгновенно пожалев о своих словах, но Майя, к счастью, не слушала его.

– Может быть, я к маме в Павлов уеду, поработаю еще немного, а весной к маме, там и рожу…

Когда-то, было это немыслимо давно, прошлой зимой, они строили планы – взять отпуск в июле – августе и махнуть к ее маме в город Павлов, под Горький.

– У нас там такие просторы – закачаешься, – говорила Майя. – Город, словно пряничный – дома в садах, леса, заливные луга на Оке…

– Ты плавать умеешь? – спросил Федя.

Майя даже слов лишилась от удивления:

– Да ты что, Федя? Я Оку сколько раз переплывала, за мной, если хочешь, редко кто угонится.

– А вот я не умею плавать, – признался Федя. – Как-то так не научился…

– Поедем в Павлов, и я научу тебя, – сказала Майя.

В эти минуты Майе снова вспомнился тот, давний разговор…

Больше они ни о чем не говорили, все было так, как обычно.

Майя стирала на кухне, Федя лег спать. Потом и Майя легла, но никак не могла заснуть; Федя тоже не спал, и оба делали вид, что спят. Майя даже пыталась иногда всхрапывать для пущей достоверности, а Федя лежал тихо, неподвижно.

Ночью в коридоре зазвонил телефон, Федя привычно вскочил, ночью вызывали к телефону только его, из приемного покоя или из отделения.

Он быстро оделся и вышел, тогда Майя перестала притворяться спящей и долго, почти до самого утра все думала о Феде, о себе и о том, кто должен еще родиться и кому с первого же дня, должно быть, придется туго…

Утром она встретилась с Федей на улице, возле дома, когда спешила на дежурство в больницу, Федя же возвращался из больницы свежий, пахнувший снегом. На миг прижался холодной щекой к Майиной щеке, и она с трудом удержалась, чтобы не разреветься в голос.

…За день до Нового года Майя отправилась на метро в Сокольники.

Прошла вдоль заснеженных дорожек, огляделась по сторонам, кругом было тихо, трещали от мороза сосны, время от времени пролетали в вышине птицы.

«Надо же, ни ножа, ни топорика какого-нибудь не догадалась захватить с собой», – пожалела Майя.

Решила было зайти к тетке, благо тетка жила неподалеку, в Богородском, и была женщиной хозяйственной, уж у нее-то можно было отыскать все что угодно, от ножа-секача до навозных вил, но представила себе кислое, брюзгливое теткино лицо, сдвинутые треугольником брови, поджатые губы в оборочку и не захотелось ни идти к ней, ни видеть ее…

Майя ходила по дорожкам-просекам, вспоминала. Сперва вспоминала о том, как Федя провожал ее с вечера и привел к себе домой и как ей было ужасно совестно на следующий день встретиться с ним в больнице, и она боялась, что он не поглядит на нее, пройдет мимо, не обернется…

А он сам первый подошел к ней, в раздевалке, спросил:

– Когда?

– Что когда? – переспросила Майя.

– Когда собираешься?

– Куда собираться-то?

Он сказал прямо:

– Давай без дураков, переезжай сегодня ко мне. Поняла?

Она ответила:

– Поняла!

И еще вспомнилось Майе уже ставшее далеким воскресное утро, когда они с Федей задумали поехать кататься на речном трамвае по Москве-реке.

Было еще очень рано.

– Вставай! – приказал Федя.

– Сейчас, – ответила Майя, не открывая глаз.

Он то входил в комнату, то выходил снова, а она все никак не могла преодолеть себя, до того хотелось спать, как никогда в жизни.

«Хорошо бы сейчас дождь, и никуда не надо ехать, и можно спать целый день», – сквозь сон подумала Майя.

На миг приоткрыла глаза, в окне, на безоблачно-синем небе сияло солнце, ликовали проснувшиеся птицы, какой там дождь…

Федя неумолимо произнес:

– Я тебя окачу холодной водой, слышишь?

– Угу, – ответила Майя.

Он включил радио и вдруг замер. И Майя мгновенно проснулась окончательно, вскочила, слушая, не веря ушам…

По-прежнему сияло солнце, пели птицы, где-то по Москве-реке плыл белый речной трамвай, тот самый, на котором они собирались отправиться кататься на весь день…

Майя исходила все аллеи вдоль и поперек, в конце концов ей удалось подобрать в снегу несколько еловых веток.

Дома она налила теплой воды в стеклянную банку, поставила в нее ветки, и в комнате, спустя некоторое время, запахло снегом, хвоей, зимним завьюженным русским лесом…

* * *

– Федя, – сказала Майя, – посмотри вот сюда!

– Куда? – спросил Федя, глядя на Майю.

– Да не на меня гляди, а сюда, – повторила Майя. – На мне ничего не написано.

Федя все медлил отвести глаза от Майи, наконец нехотя перевел взгляд, увидел: на столе, покрытом голубой льняной скатертью, миска с рубиновым винегретом, тарелка, на которой белели тонко нарезанные ломтики шпика, в другой миске отварная картошка, нещедро политая маслом и посыпанная сверху лиловыми колечками лука.

В фарфоровой плетеной корзине для печенья – подарок Юлии Петровны к первой их годовщине – лежала буханка черного хлеба.

И еще на столе красовалась бутылка водки, которую Майя выменяла на Палашевском рынке на свое старое летнее пальто. Бутылку окружали три вымытых до зеркального блеска рюмки.

Хотя отопление давно уже не действовало, в комнате было не холодно, потому что дверь на кухню была открыта, а там горели две керосинки – Майина и Юлии Петровны.

Во всей большой населенной квартире только они трое и остались – Федя с Майей и Юлия Петровна, остальные жильцы эвакуировались, кто летом, кто совсем недавно, поздней осенью…

– Что скажешь? – спросила Майя.

Федя ответил искренне:

– Тут говорить нечего. Симфония, одним словом…

Майя засмеялась от радости, ведь Федя был не слишком-то тороват на похвалы и добиться от него доброго слова было не самым легким делом.

– Это еще не все, – сказала Майя. – Ты не видел самого главного!

И торжественно водрузила на стол стеклянную банку с еловыми ветками. К веткам были привязаны на нитках разноцветные кусочки постного сахара.

– Ну? – торжественно спросила Майя.

– Сильна ты, мать, – восхищенно сказал Федя. – Еще бы лампочки электрические, и все в полном ажуре!

– Когда ты вернешься, я устрою настоящую елку, – сказала Майя. – С мандаринами и хлопушками, и лампочки будут или, если хочешь, свечи.

– Свечи красиво, но опасно, вдруг загорится какая-нибудь там серебряная или золотая бумага.

– А мы будем следить, – сказала Майя. – Ты не бойся, я с елки глаз спускать не буду, вот увидишь!

– Все это так, – сказал Федя. – Разумеется, мы постараемся в будущем предотвратить пожар, а что касается настоящего, ты не забыла о Юлии Петровне?

– Сколько можно спрашивать об одном и том же? – возмутилась Майя.

Впервые за эти годы они решили позвать Юлию Петровну встречать с ними новогодний праздник. Юлия Петровна, однако, согласилась не сразу.

– Боюсь, помешаю вам…

– Чем же вы помешаете? – спросила Майя.

Тусклые, выцветшие, некогда, должно быть, красивые глаза Юлии Петровны налились слезами.

– Это же ваша последняя встреча, Майя, ведь первого Федя…

Юлия Петровна не докончила, похлопала себя пальцами по векам, чтобы глаза не остались красными, потом почти спокойно сказала:

– Право, Майя, не знаю, кто из нас больше осиротеет без Феди – вы или я…

Федя вышел и снова вошел, держа под руку Юлию Петровну.

Юлия Петровна была одета в шелковую коричневую блузку, расшитую стеклярусом; когда-то, наверное, в незапамятные времена блузка эта шла Юлии Петровне, а теперь болталась на ее тощих плечах, словно на вешалке.

Острые Майины глаза успели приметить кое-где искусно положенные заплатки. Шею Юлии Петровны обвивал такой же древний, как и блузка, пожелтевший от времени газовый шарфик.

Майя на миг как бы лишилась слов. Видел бы ее в этот миг руководитель драмкружка товарищ Кусачкин, наверное, не преминул бы сказать: «Наша Майя прирожденная лицедейка…»

– Вы ослепительны, – сказала Майя.

– Ну-ну, вот еще, – отозвалась польщенная Юлия Петровна, обмахиваясь ветхим кружевным платочком, хотя в комнате вовсе не было душно. – Что вы, Майя, какое там…

– Прошу за стол, – сказала Майя. Юлия Петровна повела круглым птичьим глазом вокруг, негромко ахнула.

– Что? – спросил Федя. – Сильна у нас хозяйка?

– Что-то необыкновенное, – сказала Юлия Петровна.

Федя уселся рядом с нею, напротив него, на другом конце стола, Майя.

– Федя! – воскликнула Майя. – А у нас штора-то вот-вот упадет!

Федя глянул на окно: черная маскировочная штора держалась на честном слове.

Он встал на подоконник, начал прибивать штору к карнизу, но когда спрыгнул вниз, нечаянно рванул кусочек шторы.

– Вот, – сказала с досадой Майя. – Хорош умелец!

– Ничего страшного, – сказал Федя.

– Тебе все нестрашно!

Майя взяла свою синюю косынку, легко вскочила на подоконник, начала пришпиливать косынку английской булавкой к шторе.

Федя невольно глянул на ее ноги, обтянутые «паутинкой» нежнейшего телесного цвета.

Он знал, что это единственная Майина пара прозрачных чулок, еще довоенная, которую Майя хранила специально для Нового года.

Если бы он мог, он бы достал ей тысячу, сто тысяч пар «паутинок», пусть бы она их, не жалея, меняла каждый день…

Майя спрыгнула на пол, сказала с удовлетворением:

– Теперь, кажется, порядок…

Федя разлил в рюмки водку.

– Сперва проводим, как водится, старый год, – сказала Юлия Петровна.

– За Победу, – сказал Федя. – За то, чтобы новый, сорок второй стал годом окончательного разгрома фашистов!