Текст книги "Дома стены помогают"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
Помню, когда Жанна приехала из роддома, он с первого же дня сказал ей:
– Ты ложись к стенке.
– Почему к стенке? – спросила Жанна.
– Мне так удобнее.
И в самом деле, ему удобнее было лежать с краю, потому что ночью он, а не Жанна, то и дело вставал к Наташе. Приходя с работы, он купал Наташу, менял пеленки, а когда Наташа болела и подолгу не хотела засыпать, брал ее на руки, ходил из угла в угол, укачивая, пока она не засыпала.
Наташа росла очень шустрой, Ирмик боялся, чтобы она как-нибудь ненароком не вывалилась из кроватки, и придумал привязывать Наташину ногу подгузником к спинке кровати.
Наташа ненадолго затихала, потом, когда подгузник развязывался, начинала снова орать.
Жанна безмятежно приказывала:
– Наверно, все развязалось, Ирмик, привяжи снова…
Ирмик снова привязывал, а позднее смотрел на часы, озабоченно спрашивая:
– Жанночка, уже время купать, ты не находишь?
– Нахожу, – отвечала Жанна.
Он шел в ванную, купал Наташу, затем укладывал ее, розовую и распаренную, в постель и сидел возле, потому что Наташа не любила оставаться одна.
Потом, подождав, пока она заснет, говорил:
– Теперь посижу с вами…
Но порой не проходило и пяти минут, как Наташа просыпалась и начинала истошно кричать, у нее был удивительно громкий, пронзительный голос.
Ирмик мигом срывался, бежал к Наташе. А утром вставал раньше Жанны, шел в молочную кухню, покупал молоко, творог для Наташи и заодно продукты для дома. И ехал на работу, в свой институт имени Склифосовского. А приходя домой, опять принимался за домашние дела. И никогда ни одной жалобы, ни малейшего недовольства.
Можно ли желать лучшего мужа?
Но Жанна умеет выискать причины для самых различных придирок. И подчас неумолимо точит его, упрекая в несуществующих грехах, а он выслушивает все необоснованные обвинения с улыбкой, никогда не пытаясь возражать или спорить с Жанной.
Она долго не выходила замуж. Разумеется, случались встречи, как не случаться, но все это так, ерунда, ничего серьезного, как выражалась Жаннина мама, струна в тумане.
– Словно струна прозвенит в тумане, – говорила она. – И опять пшик, сплошной туман…
Жанне нравились мужчины умные и красивые.
Но требования Жанны намного обгоняли ее возможности. Красивые и умные мужчины не часто попадались ей, если же были, то не оказывали должного внимания, и тогда с годами она стала постепенно снижать свои запросы.
Большей частью к ее берегу приплывали женатые.
И все, как один, сперва ходят, потом начинают ходить все реже, потом и вовсе скрываются напрочь.
И Жанна, устав от частых неудач, признавалась мне!
– Понимаешь, все как-то нескладно. Посидит немного, украдкой глядит на часы, после бежит с поднятым воротником, чтобы никто не узнал, а я остаюсь одна. И в воскресенье одна, и в праздники одна.
В конце концов она решилась:
– Я уже ни на что не надеюсь, – сказала однажды. – Пусть все идет, как идет.
Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Как-то зимой Жанна сломала ногу, и ее отправили в институт имени Склифосовского. И там она попала в руки хирурга, который, по ее словам, не понравился ей с первого взгляда.
А Ирмик признался позднее: сразу же влюбился в Жанну, как только увидел ее.
Но она не верила. И когда сестры говорили, что Иринарх Сергеевич «влип», отмахивалась с досадой:
– Это все несерьезно…
Она уже поправлялась, начала ходить сперва на костылях, потом с палочкой, и ее выписали домой Однажды к ней нежданно-негаданно заявился Иринарх Сергеевич. Жанна не удивилась, в конце концов почему бы врачу не навестить свою больную, не поинтересоваться ее здоровьем?
И вдруг он, отчаянно смущаясь, предложил пойти вместе в театр.
Жанна спросила:
– А я не буду вас шокировать?
– Помилуйте, – взмолился он. – Чем это вы можете шокировать?
– Сами видите, я же хромаю.
– Это пройдет, – заверил он. – Ручаюсь вам, через месяц вы забудете о своем переломе, как не было его вовсе.
Но она не унималась:
– Спектакль идет в воскресенье, вас это не смущает?
– Почему это должно меня смущать?
– Потому что воскресенье следует проводить дома. И я уже все заранее знаю и могу рассказать одновременно с вами: вы не любите своей жены, не живете с ней, просто существуете рядом. Вам, конечно, нужна душа, которая могла бы вас понять, потому что жена вас не понимает, но вы соблюдаете приличия и воскресенье проводите дома, в семье. И вы будете сидеть возле своей жены и думать, когда среди недели можно будет наведаться ко мне, но так, чтобы жена не узнала…
Он сказал:
– Я не женат.
Жанна удивилась.
– Вот как? Почему?
– Не знаю. Так получилось.
Впоследствии он рассказывал: у него была больная мать, около пятнадцати лет пролежавшая парализованной в постели. И он все годы ухаживал за ней.
– Ну как? – спросила меня как-то Жанна. – Выходить за него замуж или не стоит?
– Сама решай, – ответила я.
– Он, конечно, хороший…
– Но ты не любишь его.
– Нет, не то слово. Просто никак не могу представить себе, что я его жена.
Она не говорила ни да, ни нет. А он продолжал ходить к ней. Терпеливо сносил ее насмешки, иногда говорил:
– Я про тебя все знаю.
– Что же ты про меня знаешь? – спрашивала Жанна.
– Хотя бы то, что у тебя тяжелый характер.
– Как для кого.
– Вот именно. Я-то выдержу, не сомневайся.
Жанна честно предупредила:
– Только после не пожалей ни о чем.
– Не буду, – пообещал он.
Мы подружились с Ирмиком. По правде говоря, я боялась, что Жаннин муж может почему-либо оказаться не по душе мне или я чем-то не понравлюсь ему. Но мы сразу нашли общий язык. Ирмик понравился мне незлобивым характером, неизбывным чувством юмора и еще тем, что не был ни занудой, ни нытиком, ни придирой, – качества, которых я страшусь больше всего.
Однажды Ирмик рассказал мне о себе. Когда-то, задолго до Жанны, была у него любовь.
– Она была очень красивая, немного похожа на Жанну, – сказал Ирмик. Он искренно убежден, что Жанна красива, и я, само собой, не стараюсь разуверить его.
– Я любил ее, и она поначалу тоже хорошо ко мне относилась.
– Кто она была?
– Медсестра в нашем отделении. Теперь она врач, недавно защитилась.
– И это ты помог ей стать кандидатом, – догадалась я. – Как начал помогать, так и не можешь остановиться с тех самых пор?
Он не стал отрицать:
– Да, я. Ну и что с того?
– Ничего. Просто я поняла все, как есть, потому что помогать другим заключено в логике твоего характера.
Он спросил:
– Ты и в самом деле так считаешь?
– Если бы не считала, не говорила бы.
Он подумал немного, прежде чем ответить:
– Все имеет свою оборотную сторону. В конце концов она от меня устала.
– Как это, устала? – не поняла я.
– Я обрушил на нее всякого рода одолжения, и она начала тяготиться ими.
Он сказал это просто и грустно. Я подумала, что он намного умнее, тоньше, чем кажется с первого взгляда.
Мы с Жанной недооценивали его. Или это общий удел всех тех, кто обладает открытым, незащищенным сердцем – быть недооцененным, непонятым до конца?..
– Есть люди, которые не выносят, когда им делают добро, – сказал Ирмик.
– К счастью, мне такие не попадались.
– А я встречал таких вот.
– Неужели можно обижаться на добро?
– Можно даже не прощать добра.
– Не прощают, наверно, только злые себялюбцы.
Он ответил с явным усилием:
– А я и не собираюсь утверждать, что она была доброй.
Мне думается, он боится, что Жанна тоже может устать от его доброты, всегдашней уступчивости, стремления приносить ей одну только радость.
Пусть не боится. Жанна не устанет. И ей не надоест его доброта. Она привыкла к нему, принимая все, что он для нее делает, как должное, само собой разумеющееся. И по-своему любит его. Так, как умеет. Потому что каждый любит в меру своих возможностей. Ни больше, ни меньше.
Я считаю Жанну счастливой. Так прямо и сказала ей:
– Ты – счастливая…
– Чем я счастливая? – спрашивает она.
– Всем. Прежде всего у тебя нет биографии.
– Как это – нет биографии? Что это значит?
– Твоя биография укладывается всего в несколько строчек: полюбила, вернее сказать, сперва вышла замуж, потом полюбила, потом родила дочку. Никаких сложностей, тревог, превратностей, вспышек и взрывов. Все просто и законченно.
Жанна – великая спорщица – неожиданно согласилась со мной:
– Наверное, ты права. И я счастливая. Только иногда все же бывает нехорошо, не так, как хотелось бы…
– Почему?
– Все дело в страхе за Наташу…
Я понимаю Жанну. Наташа – это островок уязвимости, постоянной боязни, чтобы не заболела, не ушиблась, чтобы ее никто не обидел.
И так, должно быть, будет до конца, до последнего Жанниного часа…
Приходит со двора Наташа. Врывается в дверь, вся в снегу – снег на шапке-ушанке с поднятым кверху ухом, снег на шубке, из которой она выросла еще в прошлом году, снег на лыжных штанах, некогда ярко-бирюзовых.
– Ребята! – кричит Наташа. – Порядок! Победа за нами!
– Сумасшедшая, – замечает Жанна, не трогаясь с места. – Ты же вся промокла…
Ирмик молча подходит к Наташе, снимает с нее пальтишко, шапку, стаскивает и насквозь промокшие сапожки, черные, из заменителя под кожу, с разорванной посередине молнией.
Ирмик терпеливо и привычно выполняет обязанности Жанны.
Жанна тихо говорит:
– А ведь его можно с полным правом называть мамой Ирмой.
У Наташи недаром тонкий слух. Она восклицает радостно:
– Мама Ирма? Это здорово! Папа, я так тебя и буду звать, только так, мама Ирма!
Ирмик идет в ванную, развешивает на веревке шапку Наташи, пальто, потом ставит на кухне возле радиаторов отопления мокрые сапожки.
Садится за стол, подвигает Наташе чашку с горячим чаем.
– Кого вы победили? – спрашивает Жанна.
Наташа держит чашку обеими, красными от мороза ладонями.
Ее пальцы похожи на пальцы отца – длинные, изящно и четко вылепленные. Настоящие руки хирурга. Наверно, быть ей, как и отец, врачом. Не певицей, не пианисткой, а врачом. Во всяком случае, мне бы хотелось этого.
– Мы играли в кто кого, мы – это ребята с нашего двора, а они – это с той стороны, за поликлиникой, знаешь, там такой белый дом с лоджиями?
– Допустим, знаю.
– Они как начали бросаться снежками, а мы в них. Они в нас, мы в них, они в нас, мы в них…
Мне кажется, Наташа меняется с каждым разом.
Прошлый раз Наташа сыграла мне только что выученный ею прелюд Рахманинова. Старательно нажимала на клавиши, склоняясь над ними, то высоко закидывая, то опуская голову. Глаза полузакрыты, на лоб упали пряди волос…
Тогда она показалась мне какой-то просветленной, неожиданно возмужавшей.
А сегодня она походит на мальчишку. Порывистая, с резкими движениями и секунды не усидит спокойно.
– Понимаешь, – обращается она ко мне, – понимаешь, тетя Катя, нас ведь меньше, и мы все равно, первые на них. А они вдруг как бросятся назад, не догонишь…
И смеется совсем как Жанна в детстве, взвизгивая и морща нос.
Удивительно, как проявляются в ней материнские черты. И вообще вся ее повадка, движения напоминают Жанну, бессознательно, сама о том не ведая, она повторяет Жаннину манеру смотреть, двигаться, встряхивать волосами…
– Гены, – говорю я, ни к кому не обращаясь. – Могучая это штука…
Ирмик вопросительно взглядывает на меня, но Жанна понимает то, что я хотела сказать. Мы уже давно научились с одного слова понимать друг друга.
– Конечно, гены – вещь неподдельная!
Наташа отодвигает от себя чашку.
– Мама, хочу собаку!
– Кого? – переспрашиваю я.
– Собаку. Ужасно хочу. Любую, пусть самую-пресамую дворняжку, я ее под пуделя подстригу…
Жанна смеется, и я не могу удержаться от улыбки. Нам обеим вспомнилось, как я стригла пуделя Мишу.
– Хорошо, – говорит Жанна. – А кто же будет гулять с собакой? Все на меня ляжет, я же знаю…
– На папу, – уверенно говорит Наташа.
– Тогда говори с папой…
– Я – за, – отвечает Ирмик. – Только не уверен, что успею утром, до работы, пройтись с собакой, ведь собаке надо гулять по меньшей мере три раза в день!
Ему даже в голову не приходит, что Жанна могла бы утром до работы пройтись с собакой. Жанне нужно хорошенько выспаться, а вставать чересчур рано по утрам ей тяжело. Он, разумеется, совсем другое дело. Он – охотно берет на себя все, самое трудное…
– Ты – настоящий мужчина, Ирмик, – говорю я.
Жанна сердито перебивает меня:
– Смотри, избалуешь мне его на мою голову!
Он спрашивает:
– Что такое настоящий мужчина?
– Добрый, умный и уступчивый…
– Уступчивый – это главное, – соглашается Ирмик. – Иначе я бы не смог ужиться с твоей подругой…
– Так как же, берем собаку? – спрашивает Наташа.
Она уже заранее уверена в ответе.
– У нас в классе у собаки одной девочки скоро пуделята будут.
– Пуделята? Ни за что!
– Мама, почему ты не хочешь пуделя?
– Потому что у меня был пудель, я знаю, что это такое.
Да, дело прошлое, а Жаннин Миша дал нам в ту пору «прикурить» как следует…
Мы приехали тогда на студию, как и было договорено, к девяти часам. Роман Петрович, увидев Мишу, вынул неизменную свою трубку изо рта, молча оглядел Мишу со всех сторон.
– Да, – изрек Роман Петрович. – Красивый собакевич, ничего не скажешь. Конечно, он плохо подстрижен, по надеюсь, когда-нибудь шерсть отрастет…
– Даже очень скоро, – сказала Жанна. – Он получил медаль за красоту.
– И за экстерьер, – добавила я, впрочем, не слишком ясно понимая значение этого нового для меня слова.
– Значит, так, – скомандовал Роман Петрович. – Сейчас мы пойдем в павильон и отрепетируем эпизод с начала до конца.
Что только мы ни делали, чтобы научить Мишу самому простому, незамысловатому – пройти вместе с Камиллой Аркадьевной, нога к ноге…
Он бросался на нее чертом, визжал, скалил зубы, рычал и кусал всех, кто только пробовал подойти к нему поближе.
Камилла Аркадьевна в сердцах кинула поводок, отбежала в самый дальний угол.
– Нет уж, увольте, – сказала. – Я его просто боюсь, он ненормальный.
Тогда к Мише подошел оператор, здоровенный дяденька с квадратными плечами.
– Все будет в порядке, – сказал оператор. – Надо уметь обращаться с собаками.
Он протянул огромную ладонь, раза в три больше Мишиной головы, чтобы погладить Мишу, и тут же мгновенно отскочил от него.
– Чертов пес! – заорал он неожиданно тонким голосом. – Прокусил мою ладонь! Вот паршивец!
– Это самая обыкновенная сумасшедшая собака, – крикнула, стоя в углу, Камилла Аркадьевна. – Собаки тоже могут сходить с ума!
– Подождите, – сказала Жанна. – Я его сейчас успокою.
Она хотела было взять Мишу на руки, но Миша в ту же минуту набросился на нее.
– Так, – сказал Роман Петрович, сохранявший все время привычное свое невозмутимое спокойствие. – Ясно.
– Что ясно? – дрожащим голосом спросила Жанна. Очевидно, она уже поняла все.
Жанна приблизилась к Роману Петровичу, и Миша тоже шагнул вслед за нею. Роман Петрович попятился назад, с откровенной опаской глядя на Мишу.
– Давай пропуск…
– Пропуск? – грустно повторила Жанна.
– Да, пропуск. Я отмечу время…
Он протянул руку. Миша угрожающе зарычал.
– Возьми пропуск, свою собаку и уходи сию же минуту, – сказал Роман Петрович. – Слышишь? Сию же минуту.
Во дворе Миша почему-то успокоился, повеселел и в довольно благодушном настроении зашагал рядом с нами. А мы молчали. Мы думали, должно быть, об одном и том же, о том, что не придется, видно, сниматься в кино ни Жанне, ни ее пуделю…
Все тот же старичок-вахтер дежурил и на этот раз. Уставился на Мишу, потом на Жанну и узнал ее.
– Ну, как племянница, – спросил, – поправился ли твой академик?
Жанна ничего не ответила, молча протянула ему подписанный Романом Петровичем пропуск.
– Эх, – сказал он ей вслед. – А еще сулилась, для моего, мол, дяди радикулит – пара пустяков…
Жанна остановилась. Глянула на него через плечо:
– Я непременно поговорю с дядей.
У нее были такие невозможно печальные глаза, что старик, видно, удивился, а удивившись, пожалел ее.
– Ладно, делай, как знаешь…
– Она поговорит, – сказала я. – Она, конечно, поговорит, и он, когда поправится, примет вас…
Однажды я рассказала Наташе обо всем том, что произошло с нами на студии.
Наташа любит меня слушать. У нее доброе сердце, и она требует только одного: хороший конец. Чтобы все и вся счастливо кончалось. Потому во всей этой истории самое главное для нее было – вылечить старика.
– Кто же помог старику? – спросила Наташа.
– Его принял мой папа.
– И он его вылечил?
– Не совсем. Папа дал ему болеутоляющие лекарства, но вылечить окончательно так и не вылечил.
– Ее папа был очень хороший врач, – сказала Жанна.
– Почему был? – спросила Наташа.
– Потому что он уже давно умер.
У Наташи, по ее же словам, глаза на мокром месте. Однако она сдержалась, не заплакала.
– Умер? Это, значит, навсегда?
– Навсегда, на всю жизнь, на все, какие только будут века и годы…
– Навсегда, – задумчиво повторила Наташа. Наверно, для нее это слово все еще оставалось не до конца ясным.
Она дергает меня за рукав:
– Тетя Катя, расскажи что-нибудь.
– Что тебе рассказать?
– Что хочешь.
У меня фантазия не из богатых. Иногда я просто пересказываю своими словами всем известные сказки. А она после говорит:
– Почему у тебя интереснее, чем в книжках?
И теперь я тоже силюсь придумать что-то примечательное для нее. И не знаю, что придумать.
Наташа глядит на меня Жанниными карими, взыскующими глазами. Она ждет. И я начинаю, не ведая, чем закончу:
– Жила-была девочка, которая умела сочинять музыку.
– Она была композитором? – перебивает Наташа.
– Да, конечно, и она сочиняла всякую музыку, и песни, и фуги, и ноктюрны…
– И сонаты, и прелюды, и баллады, и оратории, и концерты, – продолжает Наташа…
Жанна нестрого замечает:
– Перестань перебивать, а не то тетя Катя не будет рассказывать.
– Будет, – говорит Наташа. Она уверена во мне на все сто.
И я мчусь дальше:
– Однажды она сочинила прелюд, такой прекрасный, что сперва засмеялась, потом заплакала.
– Заплакала, – громким шепотом повторила Наташа. – Никогда бы не стала из-за этого плакать.
– А вот она заплакала от радости, что сочинила такой вот прелюд, и играла его все время, до тех пор, пока пальцы не одеревенели.
Наташа вытягивает ладонь, сжимает и разжимает пальцы.
– А потом она закрыла глаза и заснула, а прелюд выскочил из клавиш и отправился гулять по свету.
– Как? – снова перебивает Наташа. – Прелюд отправился гулять?
Ирмик улыбается, а Жанна говорит:
– Ты что-то, мать, перехлестываешь. Куда хватила!
– Вы все начисто лишены полета фантазии и романтики, – огрызаюсь я. – И больше не услышите от меня ни слова.
Наташа берет мою ладонь и трется о нее носом, словно котенок:
– Тетя Катя, неужели больше ни слова? Честное слово?
И я начинаю новую сказку:
– Жил-был один мальчик, который был удивительно ленив и потому не любил учиться. И запомни, Наташа, если будешь перебивать, то я и в самом деле – больше ни слова, так и знай!
– Знаю, – отвечает Наташа.
– Ну, слушай дальше. Этот мальчик мечтал о том, чтобы кто-нибудь делал за него уроки, все равно, кто, лишь бы не он сам…
Слова рвутся с Наташиных губ, но она молчит. Даже прикладывает обе ладони ко рту.
– И вот однажды ему подарили ручку, не простую, а волшебную, и эта ручка сама стала делать уроки…
– Как это – сама? – не выдержав, спрашивает Наташа.
– А вот так, мальчик брал ее в руку, и она сама решала задачи, сама писала диктанты, без единой помарочки, сама сочиняла сочинения…
– Вот здорово!
Это восклицает не Наташа, а Жанна. И тут же, совсем как Наташа, испуганно взглядывает на меня.
– Да, здорово, – соглашаюсь я. – За одну неделю мальчик стал лучшим учеником, самым первым. За все диктанты и контрольные он получал сплошь пятерки, а его сочинения переписывались в классную стенгазету и все, даже старшеклассники, приходили и читали его сочинения и удивлялись, какой мальчик способный и умный.
– Я бы тоже хотела иметь такую ручку, – тихо произносит Наташа.
– А ты послушай, что было дальше. О мальчике заговорила вся школа. На него ходили смотреть, потому что это было просто какое-то чудо: лентяй, не вылезавший из двоек, превратился в самого первого, самого примерного ученика, и некоторые учителя даже считали, что его следует перевести из третьего прямехонько в пятый класс.
– Счастливый! – вздыхает Наташа.
– Представь себе, он вовсе не был счастливым. А наоборот, заскучал. Все стало для него неинтересно, скучно, ведь ему ничто не стоило труда, ни над чем не надо было думать, добиваться, чтобы было хорошо, он мог свободно написать сочинение, которое было бы под силу только лишь разве студентам Литературного института, и решать любые задачи и уравнения. Вернее, не он, а его волшебная ручка. И выходило, что это не его хвалят, а ручку, и не он самый лучший ученик, а ручка, обычная с виду, деревянная ручка с обгрызанным кончиком…
Наташа слушает меня, открыв рот. И Жанна с Ирмиком тоже слушают. Им, я чувствую, интересно. Наверно, поистине справедлива поговорка: детство на всю жизнь остается с нами…
Воодушевленная непритворным вниманием всех троих, я продолжаю:
– В конце концов мальчику это все надоело. И он решился, выбросил свою ручку за окно, в сугроб…
– И потом пошел в школу и немедленно схватил пару? – спрашивает Наташа.
– Верно. Но зато, придя домой, он засел за учебники, стал учить то, что следовало учить, сам, без всякой помощи решать задачи и писать без ошибок…
– И дальше что? – спрашивает Ирмик.
– А дальше вот что: однажды он получил четверку, потом еще одну четверку и пятерку, и это были четверки и пятерки, заработанные им, только лишь им одним, без всякой волшебной ручки. И ему стало интересно учиться, и он стал неожиданно самым лучшим учеником…
Наташа хлопает в ладоши.
– Молодец! Только я бы ручку не закинула, на всякий случай, пусть будет. Вдруг дадут очень трудную задачу?
– Все равно, он постарается решить задачу сам. А когда сам добиваешься чего-либо, это всегда ценно.
– Слушай, – замечает Жанна. – Ты, как я погляжу, не хуже Макаренко или этого, как его, Ушинского. Прирожденный педагог…
– Да, тебе бы стать учителем, – говорит Ирмик. – Может быть, стоит подумать?
– Уже поздно думать, стара стала…
– Мы считали Тамару старой, помнишь? – спрашивает Жанна. – Сколько ей было лет тогда? Двадцать один, кажется, не больше?
– Да, вроде бы не больше…
– Я как-то встретила ее на улице, не узнала, до того подурнела…
Я тоже однажды повстречалась с Тамарой в подмосковном пансионате «Березка». Я уезжала на следующий день, а она только приехала. Действительно, Тамара сильно изменилась, цветущее когда-то лицо поблекло, даже глаза словно бы стали меньше, у́же…
У нее было двое детей и больной муж. И она приехала в пансионат, как она выразилась, «отдохнуть и прийти в себя от своего семейства». Однако, думается, ей не пришлось всласть отдохнуть.
В течение того дня, что мы были вместе, она раза три звонила домой, расспрашивала, как себя чувствует муж, какие лекарства принимает, потом говорила с дочерьми, интересовалась отметками в школе и наставляла, что надо готовить на обед, когда сдать белье в прачечную и сколько следует купить картошки на рынке.
Я сказала тогда:
– И так будет, наверное, все две недели? По нескольку раз звонить домой, давать указания семье?
Она не стала спорить.
– Пожалуй, я не выдержу две недели, примчусь через неделю обратно, дома столько дел…
– Вот кто и в самом деле мог стать киноактрисой, – сказала я.
– Может быть, у нее не хватило бы таланта? – усомнилась Жанна. – Ведь талант – самое главное, что ни говори…
Наташа откровенно зевает. Уже поздно, ей пора спать, а мне – домой, к себе, в свою комнату, где меня ждет давний знакомец, оранжевый глиняный лев с некогда зелеными, а теперь прочно выцветшими глазами, где возле пишущей машинки лежит незаконченная рукопись, которую следовало сдать еще в начале прошлого месяца…
– Посиди еще немного, – просит Жанна. – Уложим Наташку, тогда поедешь…
– Я не хочу спать, – говорит Наташа. – Я вообще могу не спать целых сто часов!
– Почему именно сто? – спрашиваю я. – Ты проверяла?
Наташа – правдивая девочка, не любит и не умеет лгать.
– Еще не проверила, но все равно знаю, что могу не спать сто часов подряд… – И снова зевает. Ирмик, без лишних слов, хватает ее за руку и ведет в ванную.
– Паста, кажется, кончилась, – кричит ему Жанна.
– А я купил сегодня еще, – отвечает он.
– А стиральный порошок?
– Еще нет, но бусде.
«Бусде» – привычное для него слово. Означает оно «будет сделано». Я говорю Жанне:
– Все-таки, что ни говори, главное – это характер.
– Это к чему?
– Ни к чему. У Ирмика, например, не характер, а масло сливочное.
– Ничего, – снисходительно соглашается Жанна. – Неплохой. Моя школа.
– Не можешь не прихвастнуть.
Она усмехается:
– А как же? Нельзя быть чересчур скромной, глядишь – поверят.
Наташа выбегает из ванной. Щеки красные, глаза блестят.
– Я вот что придумала, пока мылась, сама придумала – надо сделать снегоед.
– А что это такое, снегоед? – спрашивает Ирмик.
– Это такая машина, вроде большой-пребольшой мясорубки. Туда закладывают снег, а из дырочек, вот таких, как в мясорубке, идет мороженое, разное – и сливочное, и шоколадное, и клубничное.
– А эскимо? – спрашивает Ирмик.
– И эскимо тоже, и стаканчики…
– Стаканчики в дырочки не пролезут…
– Тогда без стаканчиков, нам и такого обыкновенного мороженого хватит…
Я спускаюсь по лестнице вниз, а Жанна с Ирмиком стоят наверху, возле своей двери, Жанна кричит сверху:
– Иди прямо к троллейбусной остановке, у нас троллейбус каждые три минуты. Только никуда не сворачивай, иди все время прямо. Слышишь?
– Слышу, – отвечаю я.
– И потом на метро поезжай. От нас до тебя – каких-нибудь полчаса, не больше.
– Сорок четыре минуты…
– Нет, полчаса. Позвони, когда приедешь.
Так они говорят мне каждый раз, когда я ухожу от них. Настойчиво, упорно, словно я маленькая, неразумная, могу пойти в другую сторону, противоположную троллейбусной остановке, или заблудиться.
Жанну не уговоришь, не переделаешь. Она живет по каким-то своим, ею самой придуманным законам. Ее надо либо принимать такой, какая она есть, либо начисто от нее отвернуться.
Внезапно я слышу за собой шум ее шагов. Она бежит по лестнице вниз.
– Подожди, Катя…
Я останавливаюсь.
Она спрашивает строгим тоном:
– Ответь мне, пожалуйста, сколько можно жить начерно?
– Как это, начерно? – не понимаю я.
– Не притворяйся, ты все прекрасно понимаешь. Пора бы уже жить набело.
– Хорошо, – говорю я, – постараюсь.
Дохожу до дверей, оглядываюсь. Жанна все еще стоит на лестнице, будто хочет удостовериться, хорошо ли я закрою дверь.
Я знаю, больше того, я уверена, что Жанна желает мне добра. Одного только добра. И в то же время хочет, чтобы я жила так, как ей представляется наиболее для меня приемлемым.
А Наташа придумала интересную машину, похожую на мясорубку. Право же, когда я была такая, как она, мне б никогда не могло прийти в голову придумать что-либо подобное. А она придумала.
Я иду к троллейбусной остановке, никуда не сворачивая, все время прямо, Жанна осталась бы мною довольна, если бы видела меня сейчас…
