Текст книги "Дома стены помогают"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

В комнате, предназначенной для меня, стояла раскладушка и малюсенький, совсем кукольный столик. Больше там ничего не было и ничего не смогло бы поместиться.

– Как, устраивает? – спросила Туся.

– Нас с Аутом вполне.

– Вот и отлично, – великодушно произнесла Туся. – Что и следовало ожидать.

С той поры прошел месяц. Я остался жить в Синезерках.

Когда я не еду в город, то завтракаю и обедаю вместе с Тусей, она готовится в институт и потому большей частью сидит на даче.

По субботам приезжает Валя. Мы с Тусей встречаем ее на машине.

С виду мы вполне респектабельная, дружная семья: живем вместе, ходим на речку купаться, в лес за ягодами, вечерами подолгу гуляем вдоль берега. По воскресеньям я шеф-повар, на мне лежит праздничный обед. Туся считает, что я непревзойденный кулинар.

Я научил ее варить плов и печь пироги из слоеного теста.

Однажды Туся сказала:

– Если бы всегда так было…

– Как так? – спросил я.

– А то сам не знаешь? – удивилась Туся.

Я не стал больше допытываться, и без того понял, что она хотела сказать. Самое ее большое желание – чтобы мы жили все вместе, как и полагается в обычной, нормальной семье. Но что же делать, если все сложилось иначе?

Туся считает нас, меня и Валю, эгоистами, которые думают только о себе, а о ней просто-напросто забывают.

Неужели она права?

2

Моя мама вполне современная женщина. Что называется, на все сто двадцать пять с половиной.

Деловита, энергична, начисто лишена сентиментальности, никогда не комплексует, а потому всегда чувствует себя уверенно, добра в пределах допустимого и абсолютно обязательна. Если дала обещание сделать что-либо, можно не сомневаться, слово свое выполнит.

Мою бабушку, ее маму, я тоже могу назвать вполне современной.

Когда-то она потребовала у мамы, а позднее у меня, чтобы ее ни в коем случае не звали ни мамой, ни бабушкой, а только по имени – Дусенька. Она – Евдокия Алексеевна, но ее решительно все – родные, знакомые, соседи, сослуживцы – только так и зовут – Дусенька.

Когда я была совсем маленькая, я попробовала было назвать ее бабушкой. Что тут было! Она не на шутку рассердилась; до сих пор помню суровый Дусенькин голос:

«Запомни, я Дусенька, и только Дусенька. Никакая не бабушка, поняла?»

В ответ я заревела изо всех сил, но больше уже никогда не пыталась звать ее бабушкой.

Один знакомый Дусенькин журналист сказал, что институт бабушек непозволительно помолодел и Дусенька самое яркое тому доказательство.

Он не одинок: со всех сторон Дусеньке твердят о том, как она молода, современна, даже хороша собой, хотя лично я не могу с этим согласиться. Она на редкость некрасива: большое лошадиное лицо, огромные зубы (кстати, ни одного вставного, все свои, чем она очень гордится), узкие, часто мигающие глаза. Но Дусенька довольно удачно справляется со своей некрасивостью, умеет одеться по моде, достаточно ненавязчиво, но убедительно подмазаться, и потому выглядит почти миловидной, во всяком случае, много моложе своих лет. Уже целый год у нее пенсионный возраст, однако она решила никогда и ни за что не выходить на пенсию.

Сама о себе она говорит: «При вечернем освещении я больше, чем на сорок пять, не выгляжу».

Что касается утра и дня, то, само собой, тут уж ничего не поделаешь, иной раз она прямиком тянет на все свои годы.

Работает Дусенька агентом Госстраха. По словам ее друзей, отлично знает свое дело, может уговорить застраховаться кого угодно, древнего старика или несмышленого младенца. А что говорят ее враги, предпочитаю не знать. Все равно не поверю ни одному слову.

Я люблю Дусеньку, даже преклоняюсь перед ней, за ее энергичность, постоянно ровное, веселое настроение, вечную молодость, единственный камень преткновения между нами – мой отец. Она не выносит его и боится, что мама с ним снова сойдется.

«Зачем он ей? – спрашивает Дусенька и сама же отвечает: – Вот уж кто не нужен ей, так это вот этот самый тип, у которого интеллект не вырос дальше коленной чашечки».

Я обижаюсь за отца и отчаянно спорю с Дусенькой. Но она демагог будь здоровчик, взлелеянная своим Госстрахом, умеет настаивать, убеждать, доказывать, недаром считается лучшим работником этого учреждения – там эти качества наверняка незаменимы, она только брезгливо кривит губы и талдычит свое:

«Кому он нужен, этот футбольный мяч на двух ногах? – И добавляет довольно самоуверенно: – Хорошо, что моя дочь догадалась с ним разойтись. Хоть и поздно, но все-таки схватилась за ум!»

Почему они разошлись? Если бы я знала! И если бы могла понять…

Вроде бы не было никаких трагедий, ни он ни в кого не влюбился, ни она не потеряла ни от кого голову.

В ту пору я училась в третьем классе. Понимала многое, но, конечно, не все.

Мама сказала мне:

– Теперь папа будет жить отдельно от нас.

– Почему? – спросила я.

– Так лучше и для него, и для нас, – ответила мама. Я возразила:

– Для меня не лучше ни на вот столечко…

И заплакала. В детстве я была страшная плакса, это с годами у меня потвердел, закалился характер, и я очень редко теперь плачу.

Однажды, это было уже много позднее, мама призналась:

– У нас любви не хватило на обоих.

– Как это не хватило? – не поняла я.

– Очень просто, не хватило, бывает же так, что материала на платье или на пальто не хватает? Вот и у нас было вроде этого…

Я ничего не поняла. И она больше ничего не сказала, сколько я ни допытывалась.

Когда я спросила отца, почему они разошлись, он ответил:

– Поверь, ничего серьезного не было. Никакой уважительной причины.

– Так почему же, почему? – не отставала от него я. – Почему же вы разошлись? Неужели нельзя было переступить через какой-то пустяк? Сам же говоришь, что никакой серьезной причины не было!

– Не было, – согласился он. – И переступить, разумеется, можно было через все эти пустяки, которые нам мешали, просто дураки мы с твоей мамой были, такие дураки…

Видно, он и сам жалеет, что так все вышло. И мама, наверно, тоже жалеет. Так почему же им не исправить бы свою ошибку? Почему?

* * *

Надо же так: он сломал ногу!

Непобедимый бомбардир, один из лучших футболистов планеты, так о нем писали многие иностранные журналисты, и вдруг поскользнулся на ступеньке террасы. В результате – закрытый перелом голени, гипсовый сапожок и решение врачей: лежать хотя бы первое время.

Мама сказала:

– Хорошо, что врачи не настаивают на больнице.

– А я бы все равно сбежал оттуда, – сказал папа. – Чтобы летом, в жару лежать на больничной койке? Нет, это выше моих сил!

Мы с мамой постарались на даче устроить ему удобное лежбище. Поставили на террасе топчан, для чего пришлось вынести одну тумбочку и табуретку, на топчан постелили сенник, а сверху – поролоновый матрас и подушку. Рядом на оставшейся табуретке – книги. Читай – не хочу.

Я сказала папе:

– От тебя требуется всего-навсего одно: лежи, читай, не тревожь ногу. К тому же не привередничай, ешь все, что дают. А я тебя буду кормить по твоим рецептам.

Он согласился со всем:

– Ладно, так тому и быть.

Он не умеет болеть. И меня это нисколько не удивляет, потому что он еще ни разу в жизни ничем не болел, правда, у него обнаружили диафрагмальную грыжу, но покамест грыжа ведет себя тихо и не беспокоит его.

Аут не отходит от папы. Лежит рядом, уткнув в лапы морду.

Даже со мной очень неохотно идет гулять. Не проходит и десяти минут, как он стремглав летит к папе, ложится возле топчана. И уже никакая сила не сдвинет его с места.

Папа говорит:

– Мне совестно перед Аутом за себя.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому что я не могу его любить так, как он любит меня.

– А мы все, люди, в долгу перед собаками, – говорю я. – Разве не так?

– Так, – серьезно отвечает папа. – На все сто двадцать пять с половиной.

Как бы там ни было, а собаки и в самом деле удивительные существа. Самые преданные, самые верные друзья, какие только бывают на земле.

Даже моя мама, в общем-то довольно равнодушная к собакам, и та не может не признать, что папин Аут – образец дружбы и верности. Случается, мы с нею встречаемся в городе и вместе едем на дачу. И она первым делом спрашивает меня, что я купила для Аута.

Большей частью я покупаю костей по двадцать пять копеек за килограмм и варю суп с перловкой, этого варева собаке хватит дня на два, на три.

Мама говорит:

– За Аута я спокойна. А что ты купила для папы?

Иногда вечером она садится возле папы на табуретку, и они подолгу беседуют о чем-то. Порой смеются. Мама смеется как бы через силу, неохотно, а отец хохочет от души, вытирая слезы на глазах.

И Аут восторженно глядит на него, высунув большой горячий язык.

В такие минуты я ощущаю себя счастливой. Все хорошо, мы все вместе, он, она, я, вместе дружная семья. Все хорошо, в полном порядке…

Но тем горше становится после, потому что я понимаю, это все непрочно, не навсегда, на считанные минуты, а на самом деле мы живем разобщенно, и, должно быть, моим родителям не суждено быть вместе.

Мне не довелось видеть маму плачущей, кроме одного-единственного раза.

Это было на стадионе, в тот день, когда отец прощался с большим спортом. Много лет подряд он был известным футболистом. О нем писали, его фотографии красовались чуть ли не во всех газетах и журналах, его одолевали разнообразные поклонники и поклонницы, он по праву считался самым, должно быть, популярным изо всех спортсменов.

И вот ему исполнилось сорок три года. И он решил уйти, проститься со своим любимым футболом.

Я сидела тогда на стадионе рядом с мамой. Случайно глянула на нее и увидела у нее на глазах слезы.

– Что с тобой? – спросила я.

Она улыбнулась. Улыбка была чересчур открытой, чересчур ликующей, и я ей не поверила.

– Ничего, просто что-то в глаз попало.

Для пущей убедительности мама стала усиленно тереть глаза.

– А вот и неправда, – сказала я, продолжая глядеть на маму. – Тут что-то не то…

Она похлопала меня по плечу:

– Все в порядке, девочка, уверяю тебя…

– Ничего не в порядке, – возразила я. – И ты это знаешь и папа тоже.

– Что знает папа? – спросила мама. – Он же страшно доволен, погляди, как все его любят…

Стадион скандировал в один голос:

– Слава Славе… Ура Славе… Молодец, Слава…

– Нет, – сказала я. – Ты, мама, как хочешь, а я знаю, папа жутко переживает.

В маминых глазах что-то быстро мелькнуло, как бы вспыхнуло, загорелось на миг и тут же погасло.

– Да, – продолжала я свое. – Он ужасно переживает, ему тяжело, как никогда в жизни.

Мама ничего не ответила.

– Только смотри не говори ему, – предупредила я. – Не надо, чтобы он знал, что мы жалеем его.

– Разумеется, не надо, – согласилась мама.

И она в самом деле ничего ему не сказала. А я долго не могла забыть мамины страдальческие глаза и ее чересчур громкий смех в ответ на мой вопрос.

И еще был один маленький эпизод, который надолго остался в моей памяти.

Как-то ранним утром я стояла в нашей крохотной кухоньке, варила на керосинке суп из костей для Аута. Папа начал постепенно ходить и уже вовсю шкандыбал по саду, опираясь на костыль. Рядом степенно вышагивал Аут.

Я хотела было окликнуть папу, но тут увидела маму.

Она стояла чуть в стороне, возле веревки, на которой висели выстиранные мною наволочки и простыни.

Из-за простыней, колеблемых ветром, папа не мог заметить маму, а маме он был хорошо виден. Я подивилась выражению ее глаз, совсем как тогда на стадионе, когда я неожиданно поймала ее взгляд, грустный, как бы ушедший прочно в себя.

Я встала на порог кухни, негромко свистнула. Мама вздрогнула, обернулась, глаза ее, мгновенно прояснев, весело глянули на меня.

– Смотри, как он лихо вышагивает, – сказала я.

– Кто? – спросила мама.

Я поняла, она притворяется, будто и впрямь никого не видит.

– А то не видишь, – насмешливо произнесла я.

– Ах, ты вон про кого, – сказала мама.

– Артистка, – усмехнулась я.

Брови ее сердито сошлись.

– Не смей, – начала она. – Не смей так разговаривать с матерью!

– Хорошо, – послушно кивнула я. – Не буду.

А папа между тем все вышагивал по саду, словно журавль, и Аут ходил рядом, как бы примериваясь к его шагам.

* * *

В субботу на дачу приехала Дусенька. Я еще издали увидела ее: быстро идет по улице, вглядываясь в номера возле калиток.

Легкое ситцевое платье, на волосах нарядная шифоновая косынка. И босоножки – наимоднейшие.

Правда, чувствовалось, Дусеньке стало уже невмоготу бороться с годами, подступавшими вплотную, к тому же еще ежедневно преодолевать врожденную некрасивость. Я увидела, волосы у нее уже не крашеные, как обычно, а седые, хотя и аккуратно уложены, губы едва тронуты бледной помадой, а на щеках никакого тона.

Быстрая, стремительная, несмотря ни на что, все-таки нестареющая, она мгновенно обежала наш крохотный садик, террасу, обе комнаты, сощурившись, оглядела меня и маму.

– А вы, девочки, неплохо смотритесь вместе.

Внезапно увидела отца, лежавшего на раскладушке, под березой, ошеломленно раскрыла глаза.

– Это еще что такое?

– Тише, – сказала мама. – Я тебе потом все объясню.

Дусенька подошла ближе к отцу, сухо поздоровалась с ним.

– Что, ногу повредил? Да лежи, лежи, не беспокойся. – Бегло провела ладонью по голове Аута. – Люблю собак, но издали, а вблизи от них шерсти не оберешься.

Однажды кто-то, а кто – позабыла, сказал, что от Дусенькиной походки поднимается ветер. Мне вспомнились эти слова, я засмеялась.

– Почему ты смеешься? – забеспокоилась Дусенька. – Не надо мной ли? Я смешно выгляжу? Что-нибудь не в порядке?

Хорошо, что именно в этот момент Аут подпрыгнул за пролетавшей пчелой.

– Он смешно прыгает, – сказала я.

– Да? – рассеянно спросила Дусенька, думая уже о чем-то другом. – Да, ты права, весьма забавен.

Она привезла с собой свежие газеты и коробочку конфет «Цветной горошек».

– Лучше бы хлеба привезла, – напрямик сказала мама. – Белого или черного, все равно.

– Лучше есть черный, – невозмутимо посоветовала Дусенька. – А еще бы лучше совсем обойтись без хлеба, не то, гляди, потолстеешь!

Сама-то она ела чрезвычайно мало, берегла фигуру. За обедом похлебала немного супа, поковыряла полкотлетки – и все. Обращалась она лишь ко мне и к маме, на отца ни разу даже не посмотрела. То и дело заводила разговор о каких-то мифических женщинах, которые великолепно устроили свою судьбу, удачно вышли замуж за хороших людей и живут себе припеваючи.

– Подумать только, – разглагольствовала Дусенька. – Ведь она тебе в подметки не годится…

– Кто, Дусенька? – устало спрашивала мама.

– Там одна, ты не знаешь, ничего в ней хорошего нет, а какого мужа подцепила, какой подарок!

– Ну и что с того? – Мама благодушно пожимала плечами. – Мне-то что? Пусть себе живет, наслаждается своим подарком.

– Ну да, тебе все равно, – огрызнулась Дусенька. – А вот мне, если хочешь, завидно.

– Зависть – чувство, съедающее человека начисто, – процитировала я фразу из сборника «Мудрые мысли».

Я не могла не вмешаться. Все, что говорила Дусенька, претило мне. Я-то знала, в чей огород летят камешки. И папа знал. Я только раз глянула на него, и мне стало ясно, он все понимает. Но вида не подает, сидит, как ни в чем не бывало.

А Дусенька между тем неслась все дальше.

– Каждая женщина должна знать одно непреложное правило: надо думать об устройстве своей судьбы, о своем счастье. Поняла?

– Допустим, – ответила мама.

– А ты, Дусенька, думала когда-нибудь об устройстве своей судьбы? – спросила я.

– Конечно, думала, – ответила она. – Еще как думала в свое время. Не моя вина, что ничего у меня тогда не получилось, а теперь поезд уже ушел…

Дусенька явно кокетничала, должно быть, ей хотелось, чтобы мы все начали дружно уговаривать ее, что еще не все потеряно, поезд не ушел и она вполне может устроить свою судьбу.

Но мы молчали, а она, обождав немного, снова принялась за свое, расхваливая неких удачливых счастливиц, прибравших к рукам превосходных мужей, которые усыпают их путь розами, сплошь одними розами…

Она так упорно и долго говорила, что у меня разболелась голова и я начала понимать тех клиентов Дусеньки, которых, по ее словам, она умела уговорить застраховать все что угодно.

– Да, – заключила Дусенька свой обзор событий. – Интересные и совсем не очень старые женщины, обладающие богатым внутренним миром, в наше время на дороге не валяются, вы не находите?

Теперь уже я поняла, Дусенька явно имела в виду себя одну. Она обвела вопросительным взглядом меня и маму, нарочно минуя папу, и сама же ответила:

– Да, никогда и нигде, не правда ли?

Когда мы пили чай, Дусенька завела уже новую речь – о жалости, о том, что делать добро, жалеть, помогать следует осторожно, разумно и не забывать ни в коем случае о своей собственной пользе.

– Жалость – чувство обоюдоострое, – утверждала Дусенька. – Жалея кого-то, мы тем самым наносим вред не кому другому, а только себе. Уверяю вас, мои милые, это так…

Я спросила ее, что значит делать добро осторожно?

– То и значит, – ответила она. – Ведь есть люди, которые не переносят, когда им делают одолжение, даже более того, они мстят за добро, дескать, ты мне сделал добро, а какое ты имел на это право? Стало быть, считаешь себя выше меня? А я на самом-то деле куда выше, чем ты, и не желаю принимать от тебя никаких одолжений…

– Неужели бывают такие люди? – удивилась я.

– Сколько угодно, – веско изрекла Дусенька. – Я бы могла привести вам тысячи, да что там тысячи, миллион примеров…

Однако она не привела ни одного-единого, а заговорила снова о какой-то своей знакомой, совсем недавно вышедшей в пятый раз чрезвычайно удачно замуж.

– Она вообще всегда удачно выходила замуж, – заключила Дусенька. – Бывают такие вот избранники судьбы: им всегда и во всем везет…

– Сколько раз она выходила замуж? – спросила я. – Пять?

– А может быть, даже шесть, – ответила Дусенька. – В первый раз это случилось, когда ей было лет шестнадцать…

Она глянула на меня, должно быть, поняла, что подобный разговор не совсем для моих ушей.

– Или ей было, может, двадцать, не помню…

– Шесть раз выходить замуж, – сказала я. – Каждый раз новый муж, новые привычки, новые особенности…

– Не без этого, – согласилась Дусенька. – Ну и что? Один был лучше другого…

А мне представилась эта избранница судьбы, которая как начала с шестнадцати или с двадцати, все равно когда, выходить замуж, так и не может с тех пор остановиться. Неужели ее можно считать и вправду счастливой? Или так считает одна лишь Дусенька?

Я взглянула на маму, и мне показалось, мама думает точно так же, как и я.

После обеда Дусенька уехала. Коснулась щекой маминой щеки, дернула меня за прядь на лбу:

– Привет. Живите и радуйтесь…

Я вызвалась было проводить ее до станции, но она запротестовала:

– Еще чего! Тебе надо заниматься, а я прекрасно дойду, что я, старуха или несмышленыш?!

Холодно попрощалась с папой:

– Желаю поправиться.

И довольно ласково погладила Аута по голове:

– А ты, в общем, симпатяга.

Когда она скрылась из глаз, мама сказала:

– Что за поразительная беспечность! Приезжает на дачу навестить детей и не привозит ничего, кроме газет.

– А «цветной горошек»? – напомнила я.

Мама не обратила внимания на мои слова.

– Дусенька в своем репертуаре. Я думала, она с годами переменится, станет хотя бы более заботливой, куда там!

– Ну что ты, в самом деле? – вступился папа. – Это такой своеобразный характер. Его надо принимать и мириться с ним.

Папа относился к Дусеньке добродушно, во всяком случае, куда мягче, чем она к нему. И снисходительней, чем мама. Мне это по душе, папа, как там ни говори, настоящий мужчина: спокойный и добрый даже к тем, кто недолюбливает его.

На следующий день, в воскресенье, неожиданно приехал сосед по московской квартире, Арнольд Адольфович.

В конце прошлого года тишайший жилец с пятого этажа доктор Златкин обменялся с неким гражданином, который, как позднее оказалось, работал лектором в обществе «Знание».

Я его увидела на второй же день: человек как человек, в меру лысый, умеренно грузный, в очках с толстыми стеклами. И на лице – улыбка, должно быть, постоянная, уж очень она выглядит привычной, открывая ряд металлических зубов.

В общем, что мне до него за дело? Но дело все-таки есть. Он – «наш спарщик», у нас с ним спаренный телефон.

Тишайший сосед доктор Златкин разговаривал по телефону от силы час в неделю. Все остальное время забирали мы с мамой, так что, как я понимала, он почти не имел возможности из-за нас пробиться к телефону.

Теперь роли переменились. Новый «спарщик» говорил с утра до вечера и, кажется, даже ночью.

Однажды я хотела было позвонить, но не тут-то было.

Телефон был заклинен напрочь и, казалось, навсегда.

Я разозлилась и решила подняться к «спарщику» на пятый этаж.

Но мама опередила меня.

– Предоставь лучше мне, а то ты раскаленная, как чугунная сковорода, наговоришь невесть чего со зла…

Она отправилась к «спарщику» и, к моему удивлению, вернулась лишь через полчаса.

Я сказала:

– Может быть, надо было объявить всесоюзный розыск, чтобы отыскать твои следы…

Мама замялась, опустила глаза. Я с удивлением увидела, что щеки у нее прямо на глазах стали заметно розоветь.

– Понимаешь, какое дело, – начала она и снова покраснела.

Одним словом, она произвела на него впечатление. Он клятвенно обещал никогда не занимать телефон больше, чем на пять минут. И еще он сказал, что очень жалеет, что лишен возможности звонить к нам, ведь «спарщики» не могут говорить друг с другом по телефону. Теперь он то и дело заходит в нашу квартиру под различными предлогами: то спросит, работает ли наш телефон, то начинает оправдываться, что говорил больше пяти минут. И при этом все время улыбается, блестя металлическими зубами и стеклами очков.

Я сказала маме:

– Думаешь, ничего не понятно?

– Ты о чем? – спросила мама.

– Наш спарщик имеет на тебя виды, так и знай!

Мама усмехнулась.

– С чего ты взяла?

– С того самого, – отрезала я. – Только помни, если что и случится, то, безусловно, через мой труп…

Я, разумеется, шутила, но в каждой шутке…

Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочерью сравнительно молодой мамы!

И как же долго ждать, пока она в конце концов окончательно постареет!

Уж лучше бы ходила в клуб интересных встреч. Есть сейчас, говорят, такие вот клубы для тех, кому за тридцать. Говорят, туда приходят женщины, навеки потерявшие надежду выйти замуж, а среди мужчин немало женатиков, выдающих себя за свободных холостых молодцов.

Но мама в такой вот клуб не ринется. Сколько бы ее ни уговаривали. Нет, она не такая…

Так вот, наш «спарщик» явился к нам на дачу. Мы с мамой чистили клубнику для варенья, а папа лежал на раскладушке под березой, читал газеты, привезенные Дусенькой.

Я бросала ягоды попеременно то в миску, то в рот, время от времени поглядывая на родителей. Идиллия, да и только! Если бы всегда так было…

Кто-то остановился возле калитки. Оглушительно залаял Аут.

– Кажется, к нам, – сказала мама.

– Разве? – недовольно спросила я. – Кто там еще, в самом деле…

– Да это Арнольд Адольфович, – без особой радости сказала мама.

Он уже открыл калитку. Аут бросился к нему.

– Сидеть, – скомандовал папа.

Аут остановился.

– Чудесная собачка, – опасливо произнес Арнольд Адольфович (что за изысканное имя-отчество, однако!), выставив вперед для защиты туго набитую чем-то кошелку.

Аут повернулся, недовольно ворча, лег снова возле папы.

Арнольд Адольфович живо пронесся по дорожке, взлетел на террасу. Сперва бросился целовать мамины руки, потом начал выгружать свою кошелку. На стол посыпались всевозможные свертки и пакеты.

Да, он оказался по-настоящему заботливым, не чета нашей Дусеньке. Чего-чего только не было в его кошелке! И купаты, и жареное мясо, и отварные овощи, картошка, морковь для винегрета, и сосиски, и апельсины, и пирожные-петифуры…

И, само собой, хлеб, три столичных батона и буханка заварного.

– Я же понимаю, – сказал Арнольд Адольфович. – Дача – это не город, здесь все быстро кушается, а купить негде…

Очки и зубы его весело блестели, то и дело он похохатывал, как бы от щекотки. Потом, наклонившись ко мне, кивнул на папу, лежавшего на раскладушке:

– Простите, это кто, какой-то ваш родственник?

– Скорее, бывший, – ответила за меня мама. – Это Тусин отец.

Стекла очков Арнольда Адольфовича разом потускнели, словно внезапно погас огонек, освещавший их изнутри.

– Отец? – переспросил он.

Я не выдержала:

– А вы что, полагали, что я родилась безо всякого отца, методом непорочного зачатия?

– Туся, – строго остановила меня мама. Потом сказала, глядя на Арнольда Адольфовича: – Да, это Тусин отец, мой бывший муж…

Между тем папа встал с раскладушки и, опираясь на костыль, поднялся на террасу.

– Знакомься, Слава, – сказала мама. – Это наш московский сосед.

– И друг, – вставил Арнольд Адольфович. – Самый искренний, самый преданный.

– Очень хорошо, – несколько невпопад произнес папа. Сел напротив меня, вытянув больную ногу.

Арнольд Адольфович вгляделся в него и вдруг всплеснул пухлыми ладонями:

– Нет, не может быть!

– Что не может быть? – вежливо спросил папа.

– Неужели это вы? – воскликнул Арнольд Адольфович. – Владислав Зубриков, звезда современного футбола? Лучший бомбардир современности? Вы сами? Нет, это вы! – радостно повторял он, блестя всем своим металлическим оскалом. – Я угадал?

– Угадал, – сказала я.

Его глаза окончательно закрылись в сладчайшей улыбке.

– Подумать только, непобедимый Зубриков…

– Это все в прошлом, – возразил папа.

– Позвольте! – коротенькие ручки Арнольда Адольфовича взметнулись перед папиным носом. – Позвольте, я же ваш давний поклонник, у меня есть целый альбом ваших фото в разных видах, я специально собирал все ваши карточки…

– Спасибо, – устало произнес папа.

Я знала, он не притворяется, он такой, какой есть, и давно уже ему приелась его популярность, надоели поклонники, узнававшие его на улице, подходившие, не стесняясь, за автографом, задававшие самые неожиданные вопросы.

– Вы таким и остались, непобедимым бомбардиром, – упоенно продолжал наш «спарщик». – Самым непобедимым, самым могучим…

Мама отодвинула миску с клубникой и встала.

– А что, если бы нам пообедать? Надеюсь, никто не против?

– Какой разговор, – отозвался Арнольд Адольфович. – Можно помочь вам?

– Нет, – ответила мама. – Не можно. Я люблю все делать сама.

Однако он не унимался:

– Может быть, почистить картошку? Или нужна грубая мужская сила, чтобы принести, скажем, воду из колодца?

Мама улыбнулась.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, вот и все, что от вас требуется.

Он мгновенно затих, лишь время от времени бросал восхищенные взгляды на папу. Потом таким же восхищенным взглядом окидывал маму, накрывавшую на стол.

Я принесла из кухни кастрюлю с борщом.

Мама произнесла светским тоном:

– Прошу за стол…

И мы все уселись обедать

3

Ранним утром я вышел в сад. Пели птицы, из-за леса катилось большое, но еще неяркое солнце.

Кое-где в тени трава поблескивала росой, не успевшей просохнуть, листья березы казались по-утреннему особенно свежими, праздничными.

Аут бегал по саду, все кругом казалось веселым, сияюще нарядным, но внезапная острая тоска разом сковала меня. Я понял одно: не хочется уезжать отсюда. До чертиков не хочется.

Однако ничего не поделаешь, придется уехать. Почему? Потому что не хочу мешать Вале. Она должна устроить свою судьбу, и она может ее устроить. Недаром Дусенька приводила ей в пример множество счастливиц, сумевших удачно устроиться в жизни, разумеется, с намеком на меня, дескать, есть мужчины, которым я и в подметки не гожусь, и Валя могла бы точно так же хорошо устроиться, но я мешаю. Да, мешаю…

Тем более что имеется претендент, охотно предлагающий Вале заботу, внимание, любовь и ласку.

Возможно, Дусеньке он еще не знаком? Полагаю, что, познакомившись, она наверняка одобрит его, он вполне в ее вкусе. И вполне подходит, как она выражается, интересной, нестарой женщине, обладающей богатым внутренним миром.

Нога моя почти совсем поправилась. Во всяком случае, я уже бросил костыль и хожу, опираясь на палку. Недалек день, когда брошу палку, она больше мне не понадобится.

Валя окликнула меня с террасы:

– Доброе утро, как ты сегодня?

– Порядок, – ответил я, подойдя к террасе.

Она щурила глаза, улыбаясь. Короткие волосы слегка вьются на висках, щеки румяные со сна, ситцевый халатик перевязан на талии тугим витым поясом. Право же, трудно, должно быть, поверить, что у нее взрослая дочь, почти студентка.

Впрочем, Дусенька так же выглядит много моложе своих лет. Это у них у обеих такое фамильное свойство выглядеть до крайности моложаво.

– Сейчас еду в город, – деловито произнесла Валя. – Будут какие-нибудь поручения?

– Никаких, – ответил я. – Я тоже на днях собираюсь в Москву и сам все сделаю, что требуется.

– И не думай, – сказала Валя, даже пальцем мне погрозила. – Тебе еще нельзя утруждать ногу. Помни, что сказал доктор.

Я не успел вспомнить, что сказал доктор, как в дверях кухни показалась Туся.

– Папа, завтрак будет готов через десять минут, самое большое.

Я сказал:

– А я не спешу.

– Тем лучше.

Валя поглядела на свои часы.

– А я выпью молока и, пожалуй, поеду. У меня нынче дел по горло.

Держа поднос в руках, на террасу поднялась Туся. На нем стояли чашки, кувшин с молоком, были свежие огурцы, редиска, масленка с маслом.

– А что на обед? – спросила Валя.

– Котлеты, гречневая каша и борщ, – отпарировала Туся.

– Ауту сварила суп?

– Суп вегетарианский, поскольку костей нема, – ответила Туся.

– Почему нет костей?

– Потому что не достала.

– Ладно, сказала Валя. – Попробую сама достать, по-моему, в кулинарии на Трубной всегда есть кости.

– Мне было не по дороге ехать на Трубную, – сказала Туся.

– Мне тоже не очень, – призналась Валя. – Но ничего, сделаю небольшой кругаль, заеду на Трубную и куплю сразу килограмма четыре костей.

– Ну уж, четыре, – возразил я. – Хватит любой половины.

– Почему хватит?

– Так ведь тяжело таскать.

– Справлюсь, – уверенно сказала Валя.

Вскоре она уехала в город, обещая вернуться на следующий день. Мы с Тусей позавтракали, потом она вымыла посуду, подмела пол на террасе и уселась за стол, разложив на нем свои учебники.

А я вместе с Аутом вышел за калитку. Жаркий июльский день постепенно разгорался над улицей, заросшей травой, над деревьями, над изредка пролетавшими в вышине птицами.

Небо казалось выгоревшим, иссиня-голубым, без единого облачка. Вдали темнел лес, куда мы несколько раз ходили все вместе за лесной малиной.

Должно быть, скоро в лесу появятся первые грибы.

Вдруг ясно представились мне нарядные шляпки грибов, которые прячутся под елками, среди мха и рыжей, взъерошенной хвои.

Не хочется ехать, а надо. Ничего не поделаешь, надо, и все. И точка.

Аут смотрел на меня, словно читал мои мысли. Его чистые, немного выпуклые глаза, темно-карие, были полны любви и преданности. Для него я, наверное, был самым добрым, самым могучим, самым сильным на всем свете.