Текст книги "Дома стены помогают"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
– Ничего не поняла.
– Чего же тут непонятного: Джульетта впервые полюбила в четырнадцать, это, если хочешь знать, – возраст любви.
– А двадцать один год – это уже не возраст любви?
– Не двадцать один, а считай, двадцать два.
– Почему двадцать два? Ей совсем недавно двадцать один исполнился.
– А сколько времени будет сниматься картина? Иногда, говорят, чуть ли не целый год. Вот уже ей двадцать третий год, выходит, старовата, как ни вертись!
– Брось выдумывать.
– Не брошу. В кино нужны совсем молодые, вот такие, как мы с тобой. На экране каждая морщинка огромной кажется…
Я все никак не могла понять, к чему она клонит.
– Возьми меня, скажем. У меня, может быть, не такая конфетная внешность, но лицо характерное, необычное, и я ровесница Джульетты, почему бы им не снять меня и тебя? У тебя тоже есть что-то оригинальное…
– Хватит, – с досадой сказала я.
– Слушай, Катя, я решила, – сказала Жанна. – Едем на «Мосфильм», я знаю, как туда ехать.
– Ну и поезжай.
– Поедем вместе. Вдруг мы произведем впечатление, и нас будут снимать в какой-нибудь картине?
– Не хочу, – ответила я.
– А за компанию?
– Все равно не хочу.
Но Жанна была мастер уговаривать. Она стала припоминать все те случаи, когда ей приходилось сопровождать меня. Потом привела в пример, как в прошлом году она вместе со мной пошла к зубному врачу, когда мне должны были рвать корень глазного зуба и она все два часа просидела перед кабинетом, чтобы мне не было страшно.
Этот корень оказался последним и самым убедительным аргументом.
Я была памятлива на добро, Жанна знала эту мою особенность и рассчитала все точно.
Я сдалась. И мы обе отправились на студию «Мосфильм». Первым делом Жанна решила разыскать Арсения Ниточкина, так звали, как нам сказала Тамара, помощника режиссера, «почти Кадочникова».
В проходной студии сердитый старик-вахтер с жиденькой бородкой, похожий не то на Чарльза Дарвина, не то на академика Ивана Петровича Павлова, долго не хотел нас пускать.
– Нет пропуска, стало быть, нет на вас заявки, – утверждал он. – А без пропуска – нет вам входа.
Однако Жанне и его удалось уломать. Умильно сузив глаза, она сказала:
– Дядечка, как вы напоминаете мне моего дядю!
– Какого еще дядю? – сурово отозвался вахтер.
– Это брат папы, академик. Может быть, слышали фамилию Вишневский?
– Как, говоришь?
– Вишневский, – отчетливо повторила Жанна.
Я молчала. Отродясь не было у Жанны дяди, а что касается академика Вишневского, то он не был связан с ее папой никакими родственными узами.
– Да вы просто вылитый академик! – заливалась Жанна. – До того похожий! Знаете, когда он принимает пациента, то он точно так же, как и вы, сначала посмотрит таким же сверлящим взглядом, а после говорит: садитесь, что там у вас?
Старик глянул на Жанну, усмехнулся.
– Ишь ты! Сверлящим взглядом…
– Ну да, вот таким же, как у вас, – невинно произнесла Жанна.
– Выходит, у меня сверлящий взгляд, как у твоего академика?
– Тютелька в тютельку.
– Значит, академиком у тебя дядя работает?
– Да, он знаменитый академик, его весь мир знает.
– А радикулит он может вылечить?
Жанна широко улыбнулась, словно встретила желанного друга.
– О чем вы спрашиваете? Радикулит для него – раз плюнуть. Пара пустяков.
– В таком случае, хорошо бы с ним потолковать, а то меня радикулит замучил, сил нет…
– Я вас устрою, – уверенно заявила Жанна. – Позвоню дяде, и он вас примет.
Старик погладил свою бородку.
– Что ж, раз такое дело – воспользуюсь. А тебе, к слову, зачем к нам на студию понадобилось?
Жанна, не задумываясь, ответила:
– Нас пригласил помощник режиссера Ниточин, знаете такого? Арсений Ниточкин.
– Много их тут всяких – и Ниточкиных и Катукшечкиных, всех не упомнишь…
– Он просто умолял нас приехать, а пропуск, наверно, позабыл выписать.
– На предмет чего он вас приглашал?
– Сниматься, – не без важности пояснила Жанна. – Вы же понимаете, студия «Мосфильм» заинтересована в новых артистах, таких, чьи лица еще не примелькались зрителям…
Может быть, сама того не зная, Жанна попала в точку. Старик одобрительно кивнул головой.
– Понятно. Это я согласен. Только какие же вы артисты, скажи на милость? Небось еще в школе учитесь?
– Пусть так. А школьников кому играть, как думаете? Школьникам, не правда ли?
– Это ты точно говоришь. Ну, ладно, так и быть, проходите…
Мы быстро выбежали из дверей во двор, а старик крикнул вслед:
– Гляди, племянница, не забудь дядин адрес дать…
– А как же? Непременно, – ответила Жанна.
Мы прошли несколько шагов, и я спросила Жанну:
– Что это ты выдумала про Вишневского? И с чего ты взяла, что старик похож на него?
– Ай, перестань, – отмахнулась Жанна. – Во-первых, я читала недавно про Вишневского в журнале «Знание – сила», он хирург номер один, во-вторых, почему не сделать человеку приятное? Ведь лучше сказать, что он похож на академика, чем, например, на какого-то жулика, разве не так?
Жанна остановилась, произнесла с многозначительным видом:
– Я не подхалимка, но уверяю тебя, доброе слово открывает любые ворота…
– Это ты тоже вычитала в одном журнале?
– Ну и что с того? Конечно, не сама придумала.
– А как быть с адресом академика Вишневского?
Жанна беспечно засмеялась.
– Как-нибудь вывернусь…
Двор киностудии «Мосфильм» был широкий, покато спускавшийся книзу. Навстречу нам то и дело попадались какие-то люди, мы смотрели на них во все глаза, в каждом нам виделся какой-нибудь прославленный любимец экрана. Жанна поминутно толкала меня локтем:
– Узнала? Знаешь, кто это?
– Нет, а ты?
– Я тоже нет, но что-то знакомое в лице, как по-твоему?
Я вглядывалась и не могла узнать. Впрочем, Жанне тоже не удалось узнать ни одного из встречных.
Потом мы начали бродить по этажам большого здания, расположенного в конце двора.
Искали помощника режиссера Ниточкина и никак не могли отыскать его.
В конце концов мы попали даже в буфет, где в очереди стояли целых три полководца, необыкновенно походивших один на другого. Все они были одеты в мундиры темно-красного цвета с золотыми эполетами на плечах, и у каждого был один глаз перевязан черной лентой.
– Это – Суворовы, – шепнула мне Жанна.
– Нет, это Кутузовы. У Кутузова не было одного глаза, помнишь, мы видели его портрет в музее?
– Верно, – сказала Жанна. – Это Кутузовы. Какой тебе больше нравится?
Я подумала, прежде чем ответить.
– Не знаю. Все нравятся. А тебе?
– Пожалуй, вот этот, самый первый…
Признаться, все полководцы выглядели совершенно одинаково. Даже были одного роста, и прически тоже у них одинаковые.
Я и Жанна глаз не спускали с полководцев, но кроме нас никто не обращал на них внимания. Один из Кутузовых сел за столик, стал наливать кефир из бутылки в стакан, другие два сели рядом с ним, принялись есть сосиски с капустой.
– Сейчас я спрошу у них, не знают ли они, как найти Арсения Ниточкина, – сказала Жанна.
– Не смей спрашивать, – чуть не закричала я. – Ни в коем случае!
– Почему не смей?
– Потому что это неудобно.
– Еще чего!
– Если ты подойдешь, я убегу!
– Ладно, – сказала Жанна. – Не хочешь – не надо. Пошли дальше, поищем нашего Ниточкина…
Мы снова начали ходить по этажам, из комнаты в комнату. И вдруг в одной из комнат нам ответили, что Ниточкин уехал на съемки куда-то под Ярославль.
– Неужели уехал? – воскликнула Жанна.
– Да, уехал, а что? – спросил невысокий, прыщеватый блондин с длинной трубкой во рту. – Почему это тебя так удивляет?
– Потому что он приглашал нас сниматься, – не моргнув глазом ответила Жанна.
– Сниматься? Кого же, тебя или твою подругу?
– Нас обеих вместе.
– Вот оно как!
Блондин взял карандаш со стола, постучал им по своим зубам. Стук получился почему-то необычайно звонкий.
– Так, так, – сказал он. – В каком же фильме Ниточкин намеревался вас снимать?
– В этом, как его, – начала Жанна. – Не помню названия.
– В «Берендеевом царстве»?
– Кажется.
Голос Жанны звучал неуверенно. В самом деле, откуда было ей знать название фильма?
Блондин снова постучал карандашом по зубам.
– Там уже давно все роли распределены и утверждены, девочки, так что можете не беспокоиться…
– До свиданья, – сказала я. И первая повернулась к дверям, но тут на меня буквально налетела какая-то дама, тяжело, с надрывом дыша. Я отпрянула назад и принялась разглядывать ее.
Она была одета в старинного покроя атласный зеленый жакет с рукавами-пышками, весь расшитый разноцветным бисером. На голове у дамы красовалась огромная шляпа с белыми перьями. Такие шляпы носили, должно быть, храбрые мушкетеры Атос, Портос, Арамис и их друг д’Артаньян.
Мы уставились на эту даму и заметили в ее руках крохотную белую собачку в клетчатой попонке.
Обращаясь к блондину с трубкой, дама взволнованно заговорила:
– Рома, это какой-то ужас, клянусь своей бородой!
Мы с Жанной переглянулись и зажали рты ладонями, чтобы не покатиться со смеху. Что за женщина! Мало того что одета, словно клоун, так еще клянется своей бородой…
Между тем дама продолжала:
– Жулька ведет себя хуже некуда!
– Почему? – флегматично спросил Рома.
– Жулька не хочет ни лаять, ни кусаться. Я ее даже ущипнула от злости, а она меня лизнула вот сюда, в щеку…
– Будем искать другую собаку, – спокойно сказал Рома.
– А если оставить Жульку?
– Как же ее оставить, если она не желает лаять?
– Сейчас, – сказала дама. – Одну минуточку, попробую ее испугать.
Она спустила Жульку на пол и вдруг, став на четвереньки, начала рычать на собачку. Рычала она, надо заметить, мастерски, мы с Жанной остолбенели. Такого нам еще никогда не приходилось ни видеть, ни слышать. Мне даже стало как-то не по себе. Если бы на меня кто-нибудь так рычал, я бы наверняка огрызнулась или убежала, а кроткая Жулька молча глядела на даму своими черными глазами-бусинками, время от времени показывая розовый язычок.
– Р-р-р, – рычала дама, превосходно имитируя самого грозного волкодава. – Уууу, ррр, гав-гав-гав…
Даже белые перья на ее шляпе дрожали, словно испугались этого рычанья, а Жулька внезапно сладко зевнула и безмятежно улеглась на пол, утопив свою мордочку в лапы.
– Нет, – сказала дама, решительно поднявшись с пола, – ничего не выйдет.
– Не выйдет, – отозвался Рома.
– Если сделать так, что Жулька тихая, некусачая? Не все ли равно, Рома? Она же не героиня?
– Да, она не героиня, – внушительно промолвил Рома. – Но сценарий утвержден, и переделывать его ради вашей Жульки никто не собирается!
– Значит, обойдетесь без Жульки? – убитым тоном спросила дама, перья на ее шляпе печально качнулись.
Жанна дернула меня за плечо:
– Есть идея!
Я не успела спросить, что за идея, как она шагнула вперед.
– Скажите, а не пригодится ли вам моя собачка?
– Что за собачка? – невозмутимо спросил Рома.
– Пудель, – быстро проговорила Жанна, словно отвечала хорошо выученный урок. – Черный, очень злой, получил на собачьей выставке медаль (Жанна не стала уточнять, какую именно медаль), все время лает, кусачий, храбрый, очень красивый, год семь месяцев…
Рома снова постучал себя карандашом по зубам. Я подумала: надо будет как-нибудь попробовать постучать карандашом по зубам. Или лучше ручкой? Тогда, может, получится еще звонче?
– Хорошо, – сказал Рома. – Давай тащи своего пуделя. Его, кстати, как зовут?
– Миша.
– Прекрасно. Будем пробовать Мишу.
– А что за роль? – спросила Жанна.
– Минуты на три с половиной.
– Только-то?
– Это немало. Целый эпизод.
– Что же он должен делать?
– Идти с хозяйкой по улице.
– Со мной? – перебила Жанна.
– Нет, – спокойно сказал Рома. – С актрисой. Она будет его хозяйка.
– Со мной, – нехотя произнесла дама в шляпе с перьями.
– Да, с Камиллой Аркадьевной. Он должен идти с нею на поводке, потом внезапно рвануться вперед и броситься на проходящего мимо старика с тромбоном.
– Он тоже будет артист?
– Естественно. В картине все артисты. Сперва твой пудель должен залаять, потом начать прыгать. Вот и все. Как считаешь, твой Миша справится с этим заданием?
– Еще бы, – горделиво ответила Жанна. – Миша может лаять двадцать четыре часа в сутки без отдыха.
– Воображаю, – пробормотала Камилла Аркадьевна, явно стремясь, чтобы все услышали ее слова. Наклонилась, подняла свою Жульку с пола, прижала к себе. Потом, не удостоив нас ни единым взглядом, демонстративно вышла из комнаты.
«Конечно, ей хотелось бы, чтобы ее Жульку сняли», – подумала я.
– Значит, так, – по-прежнему бесстрастно сказал Рома. – Завтра ровно в девять приезжай со своим Мишей. Я закажу пропуск.
– Вас как зовут? – спросила Жанна.
– Роман Петрович.
– Вы тоже помощник режиссера?
– Нет, я директор картины.
– Какой картины? – не отставала Жанна.
– «Крутые перегоны».
– «Крутые перегоны», – почти благоговейно повторила Жанна.
– Стало быть, завтра в девять, – сказал Роман Петрович.
Мы направились обратно, к проходной. Я сказала:
– Если ты не станешь артисткой, может, Миша будет звездой экрана?
Жанна отвечала серьезно, не поняв или не захотев понять моей насмешки:
– Сперва Миша, а потом вдруг случится так, что и я начну сниматься?
Наш классный руководитель нередко говорил, что Жанну можно смело назвать увлекающейся натурой.
Идя со мной по двору студии, она уже строила планы, как Миша прославится в «Крутых перегонах» и его начнут рвать на части, предлагая сниматься в различных картинах, и, конечно, в конце концов, обратят внимание я на нее самое. Она же безусловно фотогенична, обладает актерскими способностями, например, может кого угодно разыграть по телефону так, что ее никто никогда не узнает…
Я прервала поток Жанниных, слов:
– Мы же уже возле проходной…
– Ну и что? – спросила Жанна.
– Старик тебя ждет, ты же обещала адрес дяди…
– Пусть ждет, – сказала Жанна.
Мы приблизились к старику. Жанна сразу же затараторила, не давая ему выговорить ни слова:
– Я только что звонила дяде. Оказывается, он сам заболел, у него грипп с ангиной, и он никого не может принять…
– Жаль, – сказал старик, помрачнев, – а я так рассчитывал…
– Я тоже, – сказала Жанна. – Но ничего, подождем, пока он поправится, тогда я все сразу устрою…
– А он будет ждать, – сказала я Жанне, когда мы вышли из проходной.
– Я что-нибудь придумаю.
– Так нехорошо, я бы не могла так…
– Почему ты бы не могла так? – спросила Жанна.
– Мне жаль его. Он же болеет и надеется, что твои знаменитый дядя его вылечит…
– Мне тоже жаль его, – призналась Жанна.
Несколько шагов мы шли молча. Потом она сказала:
– Давай покажем его твоему папе.
– Моему папе? Он же терапевт, а не хирург и не невропатолог.
– Ничего, он тоже поймет, как надо лечить радикулит. Все врачи понимают такие вещи.
Я покачала головой.
– Что? Чем ты еще недовольна?
– Выдумщица ты, Жанна, просто ужас. Сама заварила кашу, а мне расхлебывай…
– Не тебе, а твоему папе, – резонно заметила Жанна. – А твой папа – он же очень хороший доктор, он же весь наш дом лечит…
Я не стала возражать… Мой папа был человек безотказный, в самом деле соглашался лечить каждого, кто к нему обращался. И, в сущности, наверняка понимал не хуже самых прославленных профессоров, как следует лечить радикулит.
* * *
На моем письменном столе стоит глиняный лев с зелеными глазами, подаренный некогда Жанной.
Сколько лет прошло с той поры, сколько воды утекло, и как много людей бесследно исчезло из моей жизни.
А вот глиняная, непрочная безделушка оказалась самой что ни на есть прочной. Правда, от старости лев стал темно-коричневым, почти шоколадным, и львиная грива утратила свой неправдоподобно розовый цвет.
Когда-то мне казалась странной эта ненатурально розовая грива. А теперь, став значительно старше, я поняла: такую гриву мог придумать только настоящий художник. Ведь у подлинного художника иное видение, чем у нас, обыкновенных людей. Для него и снег бывает не белым, а голубым, даже сиреневым, и листья ему порой кажутся синими…
Своего льва художник представил себе, наверное, одиноко стоящим где-то на берегу тропического озера, в глубине джунглей.
Медленно всплывает солнце, еще нежаркое, но уже набирающее силу. И лев, обливаемый первыми солнечными лучами, кажется оранжевым, и глаза у него пронзительно зеленые, потому что в них отражены лианы, обвивающие деревья, а царственная грива розовеет на солнце. И я понимаю теперь: розовая грива – это правда, самая доподлинная.
Я сижу за столом, работаю, а лев глядит на меня своими вылинявшими, некогда зелеными глазами.
Прошли годы. Когда-то он глядел на меня, длинноногую, тощую девчонку с жесткими косичками. И теперь все еще продолжает глядеть, может быть, думает: «Как же ты, милая, изменилась!»
А может быть, ничего не думает, ведь неодушевленным предметам этого не дано.
Впрочем, возможно, я ошибаюсь?
Рядом со львом стоит телефонный аппарат. Рука моя тянется к трубке, но я насильно удерживаю себя. Сперва надо кончить работу, а потом уже звонить.
И тут раздается звонок. Кто-то предвосхитил мое желание.
Разумеется, Жанна. Не проходит дня, чтобы мы не говорили друг с другом.
– Как дела? – спрашивает Жанна. – Выполняешь урок?
– Выполняю. И еще смотрю на льва.
– Какого такого льва?
– Того, что ты мне подарила. С зелеными глазами и розовой гривой. Помнишь?
– Ничего я не помню, – говорит Жанна. – Слушай, приходи, мы с Наташей хотим тебя видеть.
– Давно не виделись, – иронически говорю я.
Дня два тому назад мы все вместе ходили в театр.
Жанна не принимает моей иронии.
– Одним словом, приходи вечером. Ирмик грозится угостить каким-то совершенно новым, невиданно вкусным блюдом…
– Если Ирмик приготовит, то это наверняка можно есть, а вот если бы ты приготовила…
– Ладно, приходи, – категорично обрывает меня Жанна и вешает трубку.
– Придется пойти. – Я обращаюсь к моему льву. – Как считаешь, идти или не стоит?
Умей лев говорить, он бы ответил:
– Чего ты ломаешься? Ведь самой до смерти охота пойти, увидеть Наташу, Жанну, Ирмика…
Если бы лев ответил так, это была бы чистая правда. Но он молчит. Мне кажется, сейчас он далек мыслями от меня, ему видятся густые заросли джунглей, где вечерами с земли поднимается слоистый туман и слышится дружный, сильный топот. Это звери бегут на водопой, в такой час никто не посмеет наброситься, растерзать кого-то более слабого, беззащитного. Это – священный закон джунглей.
– Нет, – говорю я громко. – Нельзя в моем возрасте перечитывать Киплинга…
Я работаю. Меня радостно греет мысль: еще несколько часов – и мы встретимся. Мне было бы трудно прожить даже день, не видя Жанны и Наташи или хотя бы не поговорив с ними по телефону.
У человека должен быть дом, в котором его любят и помнят с раннего детства.
Хорошо, если живы родители. Но такое счастье дано не всем. Тогда пусть это будет дом друзей, которым всегда во всем веришь, потому что знаешь: там нет ни лжи, ни корыстного расчета, ни фальшивой прикидки.
С ними можно быть таким, какой ты есть на самом деле: прежде всего искренним. Не нужно притворяться, говорить не то, что думаешь, надевать какую бы то ни было маску, улыбаться тогда, когда вовсе не хочется улыбаться…
Я люблю Жанну, приемлю ее со всеми недостатками и люблю. И еще – знаю, она мне верит и тоже любит меня.
Порой мы спорим, даже ругаемся, не уступая одна другой, но никогда не разойдемся, не рассоримся окончательно. Такое нам просто не под силу, как не под силу обидеться друг на друга. Мы обе сумеем превозмочь и победить любую, даже самую горькую обиду.
Под вечер я кончаю работать, складываю рукопись в папку и киваю льву:
– Пока. Я ушла, а ты стереги дом…
Он молчит. Только глаза его мистически мерцают, наливаясь изумрудным блеском. Или мне это только кажется?
Я еду к Жанне на другой конец города, в Теплый Стан. Говорят, когда-то, в незапамятные времена, здесь размещались ямщики.
Ездили в то время на перекладных, на этом перегоне меняли лошадей, должно быть, подолгу ждали свежих коней и «гоняли чаи» в теплой, чистой избе. В старину хорошо умели заваривать чай и пили его до седьмого пота, по многу стаканов.
Уже на моей памяти здесь была деревня – деревянные дома, колодцы с длинной, ржаво скрипевшей цепью, мостки гармоникой. Кругом леса, леса, которые тянулись вплоть до самого Внукова и, наверное, еще дальше…
Ныне Теплый Стан – новый район столицы. Высокие, многоэтажные, похожие один на другой дома-башни. И как только жильцы не перепутают подъезды, подобные горошинам из одного стручка. И, наверное, в этих новых домах и квартиры все как есть обставлены одинаково – модные гарнитуры, паласы, торшеры с разноцветными абажурами, кресла-раковины, в коридорах, обклеенных одинаковыми черными (теперь, говорят, это модно) обоями, фонари с темными стеклами. Это тоже модно. И подсвечники со свечами всюду, где только можно поставить хотя бы один подсвечник.
И на кухне – выставки красных, белых, зеленых кастрюль и чапельников с длинными ручками. И столы, покрытые пластиком. И табуретки вокруг столов.
Удивительное, вгоняющее в тоску однообразие. К счастью, Жаннина квартира отличается от всех этих близнецов. Прежде всего, во всех трех комнатах нет ни одной новой вещи, все старье, служившее когда-то верой и правдой родителям Жанны: платяной шкаф с резными дверцами, почти съеденный шашелем, деревянные кровати под дуб, хотя Жанна уверяет, что это не под дуб, а под самое лучшее красное дерево – «пламя», неудобные тумбочки, стулья с высокими спинками, книжные полки, которые некогда были куплены где-то по случаю Жанниной мамой, старое пианино фирмы «Капс».
Жанна терпеть не может новых вещей, так же как до сих пор не любит новых, еще не ношенных платьев. Она говорит, что в новом платье чувствует себя так, словно вышла на улицу совершенно голая.
Она стала еще толще, раздалась, словно шар. А щеки такие же красные, какими были в детстве.
Ее дочка Наташа похожа на нее и на Жанниного мужа.
У Наташи – материнские глаза, выпуклые, карие, но только с густыми ресницами. Великолепные зубы и коса чуть ли не до колен. Она очень музыкальна, у нее безукоризненный слух. Стоит лишь услышать какую-то песню по радио, и она тут же совершенно правильно начинает петь ее. Наташа – жизнерадостна, смешлива, и, что бы ни пела, пусть очень грустную песню, все у нее получается весело, даже лихо.
Блестя глазами, она поет во весь голос без единой фальшивинки, тщательно выговаривая исполненные грусти слова:
Я хочу умереть молодой,
Золотой закатиться звездой…
И смеется. И мы с Жанной не можем удержаться от улыбки, глядя на нее.
Наташа учится в музыкальной школе. Подолгу занимается дома, Жанна обычно садится рядом, возле пианино, и командует:
– Руку легче! Приподними кисть, мягче ударяй по клавишам, они не железные…
Наташа вздыхает и торопливо отбарабанивает этюд Гречанинова, который следует играть очень медленно, плавно.
Ей не терпится поскорее закончить урок и побежать во двор к своим многочисленным друзьям.
Наташа обладает на редкость общительным характером.
Жанна считает, что в этом отношении Наташа пошла не в отца и не в мать, а только лишь в меня.
Жанна глядит в окно, во двор, где мелькает красная шубка Наташи.
– Знаешь, а Наташка-то, в общем, как-то выделяется изо всех…
– Хороша дочка Аннушка, хвалят мать да бабушка…
– Ну уж нет, в этом меня не упрекнешь, – возражает Жанна. – Я из породы объективных матерей…
Мне тоже кажется, что Наташа лучше всех, но хочется немного поддразнить Жанну.
– Как думаешь, кем ей лучше быть? – спрашивает немного погодя Жанна. – Певицей или пианисткой?
– Пусть сама решит в свое время.
– Как это – сама? Я мать, и я должна все решить за нее заранее.
– Если пианисткой, – говорю я, – то хорошо бы солистом-исполнителем, а не где-нибудь, в оркестре, в кинотеатре аккомпанировать между сеансами…
Жанна кивает:
– Разумеется. Когда я вижу таких вот оркестрантов в кино или в каком-нибудь кафе, я всегда думаю, а ведь, наверно, все они в детстве считались музыкально одаренными и каждому сулили незаурядную карьеру. И что же? Где мечты и надежды?
– Только бы с нашей этого не случилось!
Жанна мечтает о том, чтобы Наташа выросла всесторонне развитым человеком. Она стремится духовно развивать ее, ходит с нею в музеи, на выставки, часто рассказывает о жизни великих людей – писателей, композиторов, художников…
Однажды, когда мы втроем возвращались из консерватории, после концерта органной музыки, Жанна стала рассказывать Наташе о Бетховене.
– Он скончался в нищете, забытый всеми, и за гробом его шло очень немного людей…
У Наташи выступили на глазах слезы.
– Ну, вот еще, – сказала я. – Мы тогда тебе ничего рассказывать не будем, раз ты плачешь по любому поводу…
– Это – не любой повод. – всхлипывая, ответила Наташа, – мне так стало жаль Бетховена. Неужели даже с работы никто не пришел на его похороны?
Порой Наташа может озадачить своими вопросами. Правда, говорят, теперь все дети такие.
Как-то она усиленно допытывалась у Жанны, кто первый придумал водить собак на поводке?
Жанна не знала и расстроилась.
– Я должна быть для нее живой энциклопедией…
– Но ты же не можешь все знать, – сказала я.
– Я должна все знать, – серьезно ответила Жанна. – Чтобы ответить на любой вопрос…
Жанна подписалась на «Большую Советскую Энциклопедию» и купила словарь иностранных слов. Кроме того, она регулярно посещает лекторий для родителей при Доме просвещения медработников и слушает общеобразовательные передачи по радио.
– Ты организованная, как черт, – говорю я Жанне. – На все хватает времени, и читаешь много, и Наташе уделяешь столько внимания, и в консерваторию ходишь, и лекции слушаешь, да еще своей работы хватает…
– Недавно в местком выбрали, – говорит Жанна.
– Ну и как? Справляешься?
– Спрашиваешь!
* * *
Жанна и сейчас редко упустит случай похвалить себя. И эту ее особенность, хорошо знакомую мне с давних пор, я тоже прощаю. Жанна такая, какая есть.
Порой Жанна признается, правда, одной только мне:
– Моя жизнь не удалась…
Я возмущаюсь не на шутку.
– Как так не удалась? У тебя хорошая семья, отличный муж, чудесная дочка, ты ведущий инженер в своем КБ, тебя все уважают, с тобой считаются.
– Все так, – соглашается Жанна. – Но я же могла стать киноактрисой, ты же знаешь, мне предлагали сниматься на «Мосфильме».
– Ладно, – отвечаю я. – Только мне этого можешь не говорить. Мы обе помним, как все было!
Но Жанна успела уже привыкнуть к своему вымыслу, и он кажется ей подлинной правдой.
– У тебя, Катя, всегда была плохая память, на твою память нельзя положиться, зато я помню все. Меня умоляли сниматься в кино, у меня была оригинальная внешность, врожденный артистизм, не хватало, конечно, усидчивости, что есть, то есть, а так, если бы я не ленилась, я бы сделала карьеру в кино, как пить дать, сделала бы!
И она упоенно вспоминает о прошлых своих успехах, которых никогда не было. И у меня просто не поворачивается язык опровергнуть ее слова…
Вскоре приходит муж Жанны. Он – врач, хирург, работает в институте имени Склифосовского. У него редкое имя – Иринарх, Жанна зовет его Ирмик.
Ирмик обладает чудесным характером: никогда не брюзжит, не нудит, не ноет, а ведь ему здорово достается. На дорогу в институт и обратно он тратит не меньше двух с половиной часов в день, в институте, случается, ему приходится оперировать с утра до вечера, но я еще ни разу не слышала, чтобы он пожаловался на усталость. Ирмик обожает Жанну. Беспрекословно слушается ее во всем. И еще у него есть одно, очень ценное качество – на диво хозяйственный. По существу все дела в доме ведет он, а не Жанна.
– Вот, Жанночка, – говорит Ирмик, выгружая из портфеля продукты. – Я купил парное мясо, в маленьком магазине, возле института, там всегда есть парное мясо, смотри, чистая вырезка, не правда ли?
– Да, конечно, – небрежно замечает Жанна.
– И яйца по девяносто копеек. И мандарины, ты и Наташа любите мандарины…
– Только не такие, – вскользь недовольно бросает Жанна.
– Почему не такие? – спрашивает Ирмик.
– Потому что мы любим настоящие мандарины, а не горох.
Ирмик с виноватым видом оглядывает злополучные мандарины.
Потом обращается ко мне:
– Подожди немного, я приготовлю пиццу, тогда будем чай пить.
– Жанна уже говорила, что ты грозишься приготовить что-то очень вкусное. Кстати, что такое пицца?
Ирмик насмешливо спрашивает Жанну:
– Ты слышишь, Жанночка, она не знает, что такое пицца.
– Давай покажи ей, – отвечает Жанна.
Ирмик долго, тщательно моет руки горячей водой, потом надевает фартук с большими карманами, – этот фартук Жанна подарила ему еще в прошлом году, – приходя домой, Ирмик привычно надевает его. Потом вынимает из холодильника слоеное тесто, очевидно купленное им загодя, раскатывает его на противне. Выливает на тесто томатную пасту, нарезанный ломтиками сыр, несколько килек и еще вываливает полбанки сайры.
Сверху закрывает другим слоем теста. И зажигает газ в духовке.
– Сейчас, – говорит. – Сейчас ты попробуешь настоящую итальянскую пиццу.
– Ему идет этот фартук, ты не находишь? – спрашивает Жанна. – Голубой цвет, прямо под глаза…
Я откровенно любуюсь Ирмиком. У него все получается ловко, непринужденно, как-то удивительно легко, словно играючи.
Он любит приносить радость и чувствует себя счастливым, когда может кого-то чем-то порадовать. Его душевная щедрость не притворна, не для показа, а поистине органична.
Наверное, потому говорят, что больные в институте Склифосовского любят его и верят каждому слову.
Внешне он – полная противоположность Жанне: невысокий, худой, лицо костистое, с резкими складками на щеках и на лбу, только глаза хорошие, светло-голубые, ясные, постоянно улыбающиеся. Он намного старше Жанны – на целых девятнадцать лет.
– Пицца – последнее увлечение Ирмика, – говорит Жанна.
– Скоро будет готово, – сообщает Ирмик. – Это меня одна пациентка научила, представь себе, все чрезвычайно просто, можешь сама дома приготовить.
– Охота была, лучше у вас буду пробовать.
– Как тебе угодно.
Пицца готова. Ирмик опрокидывает противень с пиццей на блюдо, нарезает пиццу ножом на правильные четырехугольники.
– Приступим, девочки?
Все это выглядит очень аппетитно. Я откусываю большой кусище и замираю от ужаса. Что за гадость!
Знать бы заранее, я бы и крошки в рот не взяла. Но что тут скажешь, когда Ирмик с радостным ожиданием глядит на меня?
– Что, вкусно?
Я заставляю себя проглотить кусок.
– Да, конечно…
Жанна куда откровенней меня. Сморщив нос, пренебрежительно изрекает:
– Жуть!
– Нет, ты серьезно? – пугается Ирмик.
– Вполне. Можешь сам убедиться.
Он ест свою пиццу. Старательно, истово пережевывает и глотает эту гадость.
– Ты не права, Жанночка, очень пикантно…
– Ну и наслаждайся сам, хоть все съешь, – советует Жанна.
– Все не съем, надо Наташе оставить.
– Нет уж, пожалуйста, Наташу я тебе травить не дам. Сам травись, если хочешь, а ее оставь в покое…
Ирмик никогда не пытается спорить с Жанной. Она для него – высший авторитет. Потому он охотно, даже с радостью готов взвалить на свои худые плечи все тяготы быта, лишь бы облегчить ей жизнь.
