Текст книги "Дома стены помогают"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)
– Новый собеседник?
– Ну, я бы не сказала, что собеседник, просто ему вреден табачный дым…
Всю дорогу Инна говорила о тете Алисе. Почему она ее раньше не знала? Почему она у них не бывает? С кем она живет, кроме щегла? Что делает?
– Она тебе понравилась? – спросил Визарин.
– Да. Очень. А почему она такая… – Инна замялась. – Почему она такая некрасивая?
– Ну уж этого я тебе не скажу. Такой уродилась.
– Она твоя родная сестра?
– Самая что ни на есть.
– Ты, папа, красивый.
– Какой я красивый, уже старый, лысый…
– Красивый, – повторила Инна. – А тетя Алиса на тебя не похожа, она страшная, но хорошая. Верно, папа, она хорошая?
– Да, она хорошая, лучше меня.
– Лучше тебя?
Инна широко раскрыла золотисто-карие глаза. Затрясла своим бантом.
– Это ты, папа, брось! Лучше тебя никого нет!
Они уже сошли с троллейбуса и двигались к своей даче.
Услышав эти слова, Визарин остановился, серьезно, почти строго, как равный равного, спросил дочку:
– Ты что, и в самом деле так думаешь?
– Да, папа, – ответила Инна. – И в самом деле так думаю.
Глянула на него своими ясными, ничего не таящими глазами, подняла с земли какой-то прутик, высоко подкинула, его вверх, потом со всех ног помчалась домой.
Он смотрел ей вслед и думал о том, как хорошо бы остаться для нее на всю ее жизнь самым хорошим. Как это она сказала: «Лучше тебя нет никого…»
Лишь бы не обмануть ее веру, лишь бы не предать, не упасть в ее глазах…
Как он и ожидал, Алиса полюбила племянницу. Когда Лиле случалось уезжать, Алиса непременно два-три раза в неделю приезжала в Серебряный бор.
Инна тоже бывала у нее. Сперва Визарин скрывал от Лили, что познакомил Инну с теткой и они видятся друг с другом, потом как-то все же признался, уж очень не любил мелкой лжи.
К его удивлению, Лиля не возмутилась, не стала ругать его за то, что снова видится с сестрой и познакомил с нею дочку.
Может быть, в тот самый момент мысли ее были решительно далеки от дома, от семейных забот?
Она только что вернулась из очередной поездки на курорт, последние годы у нее изрядно пошаливала печень, и она уже третий раз подряд ездила в Друскеники, должно быть, эта последняя поездка оказалась для нее чем-то примечательной, и она сравнительно равнодушно выслушала весть о новой встрече с нелюбимой золовкой.
– Что ж, – сказала Лиля равнодушно. – Пусть видятся, если им охота…
И Алиса стала уже вполне легально, не скрываясь, приезжать в Серебряный бор.
При встрече она вежливо здоровалась с Лилей, и Лиля кивала ей.
Алиса говорила:
– Сегодня прекрасная погода…
– Как будто бы неплохая, – отвечала Лиля.
На этом их общение друг с другом кончалось. Впрочем, Алиса и не желала большего.
Одинокая, кажется никогда никем не любимая и не увлекавшаяся ни разу в жизни, – во всяком случае, если и случалось в жизни какое-то увлечение, то о нем не знал никто, – она сильно привязалась к Инне, как-то призналась Визарину, что ей тяжко не видеть Инну хотя бы дня два, то и дело преподносила Инне подарки, один другого нелепей и неожиданней.
То подарит спальный мешок, хотя Инне он был решительно ни к чему, она отличалась некоторой ленцой, не любила заниматься спортом и не ходила ни в какие походы, то лыжную куртку, примерно размера на три больше, чем носит Инна, то какую-то необычной формы вазу, которую Инна не знала куда поставить, и в конце концов приспособила для молока Жучку.
Как-то, Инне в ту пору уже шел пятнадцатый год, Алиса подарила ей футбольный мяч.
Инна в недоумении взмолилась:
– Тетя Алиса, зачем мне мяч? Я же в футбол не играю и не собираюсь играть!
– Это не простой мяч, – ответила Алиса. – Я его купила у бывшего тренера одного спортивного общества, я обещала ему не говорить какого, ты посмотри, на мяче расписалась целая команда юниоров.
И вправду, весь мяч был испещрен различными, трудно разбираемыми подписями.
– Тогда другое дело, – нашлась Инна. – Тогда большое спасибо, тетя Алиса.
После призналась отцу:
– Зачем мне эти подписи, папа? Я же не коллекционирую футбольные сувениры. И вообще, куда девать этот мяч? Давай спрячем его на чердак!
Так и сделали. Мяч нашел успокоение в сундуке, стоявшем на чердаке, под крышей.
Однако Алиса, приехав как-то в Серебряный бор, спросила:
– Где же мяч?
И несказанно обиделась, узнав, что мяч спрятан в сундуке.
– Я не сундуку, а тебе, племянница, дарила, так что изволь вынь-ка мяч из сундука…
Алисе была присуща невинная страсть любоваться своими подарками, требовать к ним постоянного внимания, – черта, обычно свойственная людям скупым, но как раз Алиса отличалась необдуманной и непоказной щедростью. Визарину приходилось даже иной раз крепко отчитывать ее за безалаберность, за то, что расходует деньги на всякую ерунду, за то, что не умеет отложить хотя бы небольшую сумму на всякий случай, на черный день, на болезнь.
Алиса не уставала спорить с ним:
– Вот еще, буду я ждать черного дня и отказывать себе во всем! А вдруг этот самый черный день никогда не наступит? Или не успеет наступить, потому что я умру раньше? А я хочу тратить деньги, которые я зарабатываю, так, как мне угодно, ведь это большое удовольствие – тратить так, как тебе хочется…
– Выходит, лучше купить футбольный мяч, или вазу, или лыжную куртку, неизвестно на кого рассчитанную, чем поберечь немного деньги?
– Да, по-моему, так лучше, – безапелляционно ответила Алиса и в следующий раз привезла новый подарок Инне: старинный черепаховый лорнет.
– Это мне в комиссионном, из-под прилавка устроили, – оживленно рассказывала Алиса. – Обычно такие вещи покупают театры или киностудии для реквизита, но сейчас не сезон, как мне объяснили, почти все театры на гастролях, а киностудии, наверно, набрались лорнетов и париков, вот таким образом лорнет достался мне!
Непритворно любовалась им, прикладывая его к своим глазам, потом отставляя далеко от себя.
– Что за красота, правда?
– Правда, – кротко ответила Инна. После сказала отцу: – Тетя Алиса – прелесть. Сразу поняла, что лорнет – это самое для меня необходимое!
– Просто она в своем репертуаре, – сказал Визарин.
– Папа, прошу тебя, только ты ничего не говори ей, а то она обидится, – попросила Инна. – Я скажу ей, что теперь читаю только с лорнетом…
– Говори что хочешь, – согласился Визарин.
Когда Инне пришло время окончить школу, Алиса волновалась за нее, пожалуй, больше, чем Визарин, и уж наверняка сильнее, чем Лиля.
Каждый экзамен, который Инна сдавала в школе, казалось, стоил Алисе немалого здоровья, обычно она приезжала в Серебряный бор и сразу же направлялась в школу, начиная там расхаживать по коридору и выкуривал при этом неисчислимое количество сигарет.
Кругом бегали сосредоточенные, взволнованные школьники, иные с удивлением оглядывали пожилую, очень худую, костистую женщину, которая нервно курила одну сигарету за другой и смотрела на всех невидящим взглядом.
Потом кто-нибудь – учитель, или завуч, или пионервожатый, или даже уборщица – подходили к ней, просили не курить в коридоре. Она не спорила, послушно выходила во двор, начиная выхаживать там, то и дело поглядывая на часы.
Наконец, завидев Инну, бросалась к ней:
– Сдала?
Инна кивала, улыбаясь.
И тогда Алиса, встав у какого-нибудь дерева во дворе, прижималась к нему лбом, долго стояла так, не стесняясь посторонних взглядов, что-то говорила сама себе, закрыв глаза.
Как-то Алиса призналась брату:
– Все повторяется. Я ведь только и делаю, что переживаю по очереди: то за тебя, когда ты учился, как сдаешь выпускные экзамены в школе, потом вступительные в институт, потом куда получишь направление на практику, потом куда тебя распределят, потом как к тебе отнесутся на работе, а теперь трясусь за племянницу.
– Сильнее, чем за меня? – спросил Визарин.
Алиса даже присвистнула:
– Никакого сравнения!
Он знал, так оно и есть на самом деле. И ни капельки не обижался на нее. И еще сильнее уважал Алису, потому что знал: лишь за себя, за одну себя Алиса никогда не тряслась, не волновалась…
* * *
– Девочка, я рад, что ты счастлива, – сказал Визарин Инне. – Смотри только не ошибись, не увлекайся, не сочиняй себе того, чего нет…
– Больше не ошибусь, – воскликнула Инна. – На этот раз это – настоящее. И ничего не нужно сочинять, потому что Слава – самый лучший!
Так или примерно так она говорила и тогда, когда появился Вадик.
И что же?
Каким же Вадик оказался мелким, придирчивым, весь в комплексах, нудный и недобрый!
Может быть, поначалу он и любил Инну, но любовь ею быстро кончилась, оставив вместо себя негаснущее, постоянное раздражение.
Он привык разговаривать с Инной таким сердитым, брюзгливым тоном, что у Визарина не раз чесались руки влепить ему оплеуху или хорошенько оттрепать за длинные до плеч волосы.
Но он не разрешал себе вмешиваться в их жизнь. А Лиля тем более не желала обращать на что-либо внимания и не хотела, чтобы он обращал внимание.
– Они молодые, им все равно придется жить дольше нас, дольше меня во всяком случае, – говорила она с невольной завистью, которую не пыталась скрыть или преодолеть. – Так чего ж я буду отравлять себе жизнь из-за них? Сами разберутся…
От Алисы Визарин какое-то время пытался скрыть, что у Инны с мужем не все ладно, на все Алисины вопросы отвечал одинаково:
– Вроде живут хорошо…
Но у Алисы был какой-то собачий нюх на истинное положение вещей. Бог ее знает, как это ей удалось узнать, но она однажды безошибочно обрисовала Визарину все как есть:
– Вадик – дрянь, зануда, озлобленный неудачник, который на Инне вымещает все свои неприятности. И чем Инна скорее от него избавится, тем лучше…
Оказалось, Вадик и сам задумал уйти, как-то сказал Инне:
– Я считаю, с меня хватит…
И хотя Инна, кажется, собиралась всерьез поговорить с ним, сама понимала, что дальше так жить невозможно, однако от неожиданности, оттого что он первый высказал то, что она боялась сказать, хотя и думала о том же самом, Инна почувствовала себя вконец раздавленной.
Но она не захотела просить его остаться, попробовать еще раз…
Первое время, когда они ссорились, Инна, обычно первая, говорила:
– Ну хорошо, ну, прости меня, начнем еще раз, с самого начала…
Бог свидетель, она не была ни в чем перед ним виновата и все-таки просила прощения, просила попробовать еще раз…
А теперь она молчала. И Вадик тоже молчал, кидая в чемодан свои рубашки, носки, майки, белье.
Потом закрыл чемодан. Сказал, не оборачиваясь:
– Я ухожу.
Инна ничего не ответила.
Он сухо произнес:
– Прощай…
И ушел, не дожидаясь ответа. В саду, возле калитки, повстречался с Визариным, который шел вместе с Алисой, приехавшей навестить Инну. Лиля отдыхала на курорте в Прибалтике, и Алиса ездила к Инне.
Визарин, увидев Вадика с чемоданом, мгновенно понял все. Сжал руку Алисы. И она тоже поняла, что случилось.
Вадик процедил сквозь зубы:
– Прощайте…
Алиса обернулась, поглядела вслед Вадику, потом сказала:
– Постой, я пойду к Инне.
– И я с тобой…
– Нет, ты подожди, сперва я…
Не стучась, она вошла к Инне, Инна стояла у окна, смотрела на улицу. Вдали за деревьями был виден Вадик, его светлый затылок, который то появлялся, то снова исчезал, если дерево было густым или ветвистым.
Инна обернулась, увидела тетку.
– Это вы, тетя, – сказала.
Алиса обняла ее за плечи.
Инна ткнулась носом в ее плечо. Давняя детская привычка.
– Не надо, – сказала Алиса.
– А я хочу…
– Что ты хочешь, девочка? – спросила Алиса.
– Хочу поплакать по нем.
– Нашла по ком, – насмешливо произнесла Алиса. – Да он и одной твоей слезы не стоит…
– А я хочу, – повторила Инна. – Только не по нем, какой он есть, а по тому, кого я придумала…
– Тогда поплачь, если тебе так будет легче…
Но Инна не успела заплакать. Вошел Визарин. Стал рядом, взял руку Инны:
– Все будет хорошо, дочка…
– Чего уж лучше, – насмешливо протянула Инна.
– Детка моя, – сказала Алиса. – Не огорчайся, прошу тебя, все это ерунда, пустяки, самые сущие, когда-нибудь вспомнишь о том, что было, и так тебе смешно станет, вот увидишь, радость моя!
Визарин подивился, как нежно, по-матерински ласково звучит Алисин голос. Когда-то она, Алиса, так же удивила его своей нежностью, обращенной к маме.
Но Инна внезапно удивила его еще больше: скрестила руки на груди, глянула на тетку, усмехнулась краешком рта:
– А вам-то откуда все известно, тетя Алиса? Можно подумать, что эта сторона жизни как-то коснулась вас…
– Инна, что ты говоришь? – воскликнул Визарин, но Инна не слушала его:
– Я страдаю, конечно же страдаю, но я любила, и меня любили, я знаю, что такое любовь, и страдание, и радость, и горечь, а вы – вы же ничего не знали и не знаете, как же вы можете так неоспоримо утверждать, что и как со мной после будет?..
Вдруг, как бы сообразив жестокость своих слов, Инна зажала себе рот обеими ладонями, мгновенно выбежала из комнаты.
Алиса заговорила первая:
– Не сердись на нее, это она не со зла…
– А с чего же?
– На душе горько, вот и решила – дай-ка на тетке вымещу, авось полегчает…
– Нет, это гены, – с горечью заметил Визарин. – Сказались гены, те, не наши…
Алиса пожала плечами:
– Что же поделать? Я ее и с генами люблю, и ты тоже…
И от этих просто сказанных слов внезапно на душе Визарина стало легче.
Разумеется, они помирились, племянница и тетка, Инна просила прощения, и Алиса отвечала:
– Да, конечно же, да я уже все забыла…
– Но я не забыла, – говорила Инна, и Визарин знал, то, что Инна в раздражении сказала тетке, будет еще долго терзать ее.
Сколько времени прошло с того дня? Неполных полтора года…
И вот Инна смотрит на отца счастливыми глазами.
– Мне так хорошо, папочка, так хорошо…
Ему захотелось обнять ее, прижать к себе, шептать на ухо какие-то смешные слова, которые Инна любила и сама часто выдумывала.
Бывало, в детстве подбежит к нему, потрется щекой о щеку и начнет шептать на ухо свои немыслимые прозвища, каждый раз после спрашивая:
– Это ты, а кто же я?
У него не хватало фантазии сочинять новые слова, как это умела делать Инна, придумать самые, казалось бы, диковинные словосочетания.
Она смеялась, обнимала его, дыхание ее было незамутненным, пахло парным молоком, свежестью, чистотой…
– …Только бы ты была счастлива, – повторил Визарин.
Он хотел сказать еще что-то, но боялся, как бы вдруг не прослезиться, а хотел он сказать вот что: хотя бы ты была счастливей, чем мы с мамой, ведь ты же знаешь, у нас с мамой не все гладко, нет психологической совместимости, нет душевного покоя и радости, а кто виноват, она или я, не тебе, да и не нам с мамой решать. Должно быть, каждый прав и не прав по-своему…
Так хотел сказать, но не сказал Визарин, а Инна между тем все чаще глядела туда, где стоял и непоколебимо ожидал ее очкарик Слава.
И Визарин подумал, что сейчас ни о чем с нею говорить нельзя, она просто ничего и никого слушать не будет. Для нее сейчас самый главный человек в жизни – Слава. И нет никого главнее и важнее для нее, чем он.
И нельзя за это на нее обижаться. Разве он, Визарин, в свое время не пожертвовал мамой ради Лили? Разве когда-то Лиля не была для него самым важным, самым дорогим в жизни?
И мама в свой черед не обижалась на него. Она знала, придет час, и то, что сын недодал ей, он с лихвой отдаст своему ребенку. И она, его дочь, тоже когда-то отдаст своему ребенку всю свою любовь и с радостью пожертвует ради него всем, чем может…
Все повторяется, все происходит последовательно, сменяя одно другим, а иначе, наверно, невозможно было бы жить…
Улучив момент, Инна торопливо обняла отца и побежала к своему очкарику, и они снова пошли вперед, позабыв обо всем и обо всех, кроме друг друга.
А Визарин повернул обратно, к дому. Уже темнело, пора было идти домой, Лиля не любила оставаться одна вечерами…
Одинокий с собакой снимет комнату за городом
Рассказ
1
Когда я еду в город, она спрашивает меня:
– Скоро вернешься?
– Не знаю, скорей всего завтра, а может быть, послезавтра, – отвечаю я.
– Не забудь пообедать, – наставляет меня дочь. – А то, я знаю, закрутишься и забудешь, а тебе это вредно. И потом, помни, что сказал доктор, после обеда походи немного, слышишь?
– Разумеется, слышу.
Она машет рукой. Аут стоит рядом с нею, глядит вслед моей машине, и мне кажется, что дочка и собака смотрят одинаково: детски-беспечно, весело, мол, и жизнь хороша, и жить хорошо. И пусть всегда будет солнце!
Туся полагает, что я верю ей. Конечно, я бы верил ее радужному настроению, если бы не один случайно подслушанный разговор.
Однажды, когда уже близились сумерки, я прилег на часок в саду.
– Нехорошо засыпать под вечер, – заметила Туся.
– Почему?
– Будут сниться плохие сны.
– Пусть, – сказал я. – Зато, когда проснешься и поймешь, что это всего лишь сон, на душе сразу станет хорошо…
Она легко согласилась со мной:
– Наверно, ты прав.
Я заснул мгновенно, как провалился. Не знаю, сколько проспал, все-таки, очевидно, немало, потому что, когда проснулся, кругом было уже темно, сквозь ветви березы, под которой стояла моя раскладушка, виднелись в небе далекие, еще тусклые звезды.
Я опустил руку, и она нащупала лохматую голову Аута, он лежал, как всегда, рядом со мной, стерег мой сон.
Я хотел было уже встать, как вдруг услышал Тусин голос. Должно быть, она и мать сидели на террасе, а дверь в сад была открыта.
– Все это до того, в общем, грустно…
Так сказала Туся, а то, что ответила Валя, я не слышал. Думается, что-то вроде: «Перестань, не надо…»
– Как это перестань? – каждое Тусино слово ясно доносилось до меня. – Почему перестань?
– Потому что нечего себя распускать.
– Я еще когда в школе училась, уже тогда никому ничего не говорила об этом, и все годы никто не знал, что у нас случилось.
Голос ее прервался. Видно, заплакала. Я догадался, о чем она говорила. Она боялась чужой жалости, чужого сочувствия и потому никому не призналась, что мы с Валей разошлись.
Когда она училась в школе, к ней постоянно приходили друзья, и никого не удивляло, если меня не заставали дома.
– Не хочу, чтобы меня жалели…
Мне думалось, что Туся легко отнеслась к нашему разрыву. Но оказалось, я ошибся.
И теперь я лежал и слушал то, что она говорит. Голос ее прерывался от слез.
– Вы оба эгоисты, и ты, и папа!
– Никакие мы не эгоисты, – возразила Валя. – Жестоко ошибаешься, девочка.
– Нет, к сожалению, не ошибаюсь, и ты, мама, хорошо знаешь, что я говорю правду…
Я не расслышал, что сказала Валя. Туся продолжала:
– Вчера ночью проснулась, и будто кто-то толкнул меня в сердце: почему у нас не так, как у других? Почему я им до лампочки, и они живут каждый сам по себе?
– Успокойся, не плачь, – сказала Валя.
Однако Туся не желала успокаиваться.
– Все-таки почему, ну почему у нас все так получилось?
Я не расслышал, что сказала Валя. Снова донесся Тусин голос:
– Ужасно не люблю плакать, но что же делать? И ночью тоже не хотела, а плакала…
– Ночью как-то особенно плачется, – помедлив, произнесла Валя.
– А ты откуда знаешь? – спросила Туся. – Разве ты когда-нибудь плачешь?
– Случается, – ответила Валя.
Несколько мгновений они молчали. Потом Туся начала снова:
– У нас в школе завуч всегда говорила, что я типичная девочка из благополучной семьи. Самой что ни на есть счастливой.
– И очень хорошо, что она так говорила, – сказала Валя. – Ведь ты же сама желаешь, чтобы никто ничего не знал.
– Да, желаю, – почти воскликнула Туся.
– И отлично. А теперь иди, буди папу, а то он окончательно отсыреет.
– Иду, – отозвалась Туся.
Сбежала со ступенек крыльца в сад, негромко позвала меня:
– Папа, вставай…
Я стал ворочаться, громко зевнул, для пущей убедительности проговорил нарочито сонным голосом:
– Это ты? Сейчас встаю…
Туся села в моих ногах.
– Как, выспался?
– Вроде бы.
В свете луны ее лицо казалось очень бледным, а глаза необычайно большими.
Наверно, ей хотелось знать, не услышал ли я чего-нибудь.
Я еще раз зевнул.
– Встаю.
– Пора, мой друг, пора, – сказала Туся. – Сейчас будешь чай пить, а потом ляжешь спать так, как полагается, как все нормальные люди, в постель…
Иногда мне сдается, что она считает меня куда моложе и неразумнее себя.
Может быть, она права? Может быть, так оно и есть на самом деле?
* * *
Однажды я пришел на стадион «Динамо», там в этот день был матч ветеранов.
Играли команды двух знаменитых клубов.
Это был, может быть, самый первый матч ветеранов, позднее подобные матчи стали проводиться чаще, наверно для того, чтобы старики могли хотя бы еще раз тряхнуть стариной, вспомнить былые сраженья.
Помню, как они появились на поле, прославленные, популярные в прошлом игроки.
Стадион, не сговариваясь, встал и стоял до тех пор, пока не раздался свисток судьи.
Взлетел мяч. Началась игра. Было как-то странно, непривычно видеть на поле пожилых, почти сплошь лысых, обрюзгших футболистов, которые казались особенно неуклюжими, даже смешными в майках и трусах. Они бегали по полю, гонялись друг за другом, водили мяч, забивали голы и снова разбегались в разные стороны.
Стадион бушевал. Болельщики кричали на разные лады, окликали игроков, как бывало, по именам, подбадривали их своими воплями.
Я сидел в пятом ряду на восточной трибуне. И, странное дело – по натуре я азартен, а уж спокойно видеть футбол и вовсе не могу, – однако на этот раз я остался спокойным. Сам себе дивился: ни разу не вскочил, не крикнул, даже не вздрогнул, словно вовсе не я, а кто-то совсем другой, равнодушный и холодный, сидел на трибуне. А мне было просто жаль их, еще недавно знаменитых, избалованных популярностью, прославленных и теперь навсегда ушедших из спорта.
Между тем они бегали, орали, бесновались, забив гол, бросались друг другу в объятия, все так, как когда-то в дни славы и молодости, но мне казалось, это все понарошку, словно дети играют во взрослых, а болельщики не принимают их всерьез и относятся к ним снисходительно.
И еще я подумал, что болельщики, должно быть, кричали и подбадривали футболистов не потому что и в самом деле переживали и волновались за них, а из чистой жалости.
Они жалели бывших знаменитостей, но не хотели, чтобы те знали, что их жалеют. И болельщики делали вид, что волнуются за них без дураков, по-настоящему. Ведь жалость в сущности унижает… В ту пору мне было около двадцати трех. Я только еще входил в большой спорт, был молод, полон сил, желаний, надежд, пусть даже и таких, которым никогда не суждено сбыться, меня ожидало будущее, представлявшееся ярким, блистательным, полным побед и радостных свершений, старость казалась далекой-далекой, подобно никогда не достигаемой линии горизонта.
Однако шли годы, время летело с поистине космической скоростью.
Минуло мне тридцать, тридцать пять, потом сорок, а вот и сорок три, что называется, вполне зрелый возраст.
В прошлом году я ушел из спорта. За год до того простился со спортом наш прославленный вратарь Сережа Серебров. И вот настал мой черед.
В тот день я играл последний матч. Я забил подряд целых три гола. Кажется, никогда еще я не был в такой отличной форме.
После матча были речи, восхваления самого высокого толка – непревзойденный, талантливый, удивительный. Подарки, грамоты, рукоплескания, последний круг почета, который я прошел вдоль трибун, как бы купаясь во всеобщем обожании.
К моим ногам падали брошенные с трибун цветы, болельщики дружно скандировали:
«Слава Славе… Слава Славе…»
И хлопали в ладоши.
Я поднимал руки, прижимал цветы к сердцу, охотно улыбался, а в душе сидела заноза: сегодня прощаюсь со спортом. Отныне, навеки, навсегда…
Потом я увидел Тусю и Валю. Они сидели рядом, смотрели на меня.
Я поднял руку, помахал им, широко, может быть, даже чересчур широко улыбнулся. Туся в ответ помахала мне ладонью, а Валя продолжала по-прежнему молча, пристально глядеть на меня.
Что было в этом взгляде? Боль за меня, или жалость, застенчивая, боязливая, не желавшая, чтобы ее распознали, или еще что-то, чего я так и не сумел понять?..
И все время, пока я обходил стадион, улыбался, как бы купаясь в обожании зрителей, приветствуя всех сидевших на трибунах, и позднее, пожимая многочисленные руки, позируя перед объективом фотоаппаратов, я не мог позабыть этот взгляд, исполненный то ли боязни, то ли обиды за меня, что ли…
* * *
Мое объявление, написанное красным фломастером по белому, висело под стеклом на стенде Мосгорсправки возле Кировского метро: «ОДИНОКИЙ С СОБАКОЙ СНИМЕТ КОМНАТУ ЗА ГОРОДОМ».
Признаться, я не ожидал такого количества звонков. Звонили с раннего утра до позднего вечера, Большей частью звонили женщины.
Я исписал целый блокнот адресами дачных поселков, поблизости или вдалеке от Москвы, на берегу канала, в лесу, возле поля, за рощей…
А какие дачи сулили мне! А удобства одно лучше другого – душ в саду, телефон, оранжерея, бассейн, сауна, ягодные кусты, с которых бери и рви ягоды сколько душе угодно, трава по колено, валяйся в ней хоть день-деньской.
У меня глаза разбегались, столько соблазнительных предложений. И я решительно не знал, на чем следовало бы остановиться.
А потом позвонила Туся. Поначалу я не узнал ее.
– Какая комната нужна вам? – спросила она.
– По возможности хорошая, – ответил я. – На не очень населенной даче и не очень далеко от Москвы.
– Хотите Синезерки?
– По какой дороге?
– Под Волоколамском.
– Далеко? – продолжал я спрашивать, все еще не узнавая Туси.
– Да, – ответила она. – Далековато, но место чудесное.
– Чем же? – спросил я.
– Река, лес и все, что хотите, на все сто двадцать пять с половиной!
Тут я узнал ее. Именно по этому выражению. Она часто говорила так: «На все сто двадцать пять с половиной».
– Это ты? – спросил я. – Откуда взялась?
– Из галактики, – ответила она.
– Надо же! – сказал я.
– Что это тебя потянуло снять комнату на даче?
– Во-первых, для разнообразия.
– Вот как, – сказала Туся. – Силен у меня отец, разнообразия ему, видите ли, захотелось. Ну, а во-вторых, что же?
– Во-вторых, по слухам, лето обещают жаркое, душное, а мне и Ауту поэтому полезнее находиться в это время на свежем воздухе.
Туся засмеялась. Она могла смеяться сколько угодно, но кто же, как не она, знал, что еще зимой у меня обнаружили диафрагмальную грыжу и врачи мне прописали, помимо всяких лекарств, диету и, как ни странно, свежий воздух, который, оказалось, весьма благотворен для диафрагмальной грыжи.
– Я позвоню тебе вечером, – сказала Туся, – Можно?
– Можно, – ответил я.
– А ты будешь дома?
– Куда же я денусь?
– Кто тебя знает, – протянула Туся. – Стало быть, до вечера.
Она позвонила не вечером, а на следующее утро. Я терпеливо ожидал ее звонка, но так и не дождался. А утром она сказала непререкаемо:
– Есть комната на даче в для тебя, и для собаки.
– Где? – спросил я.
– У нас. У меня и у мамы.
– Где это у вас?
– В Синезерках. У нас там садовый участок. Помнишь?
– Как будто, – сказал я.
Действительно, года три, что ли, тому назад, Валя получила садовый участок в поселке Синезерки под Волоколамском. В ту пору я помогал ей строиться, доставай для дачи тес, шифер, доски, и она построила маленький домик.
Я там ни разу еще не был, хотя и она и Туся приглашали меня поглядеть на их загородное поместье. Но у меня все как-то не получалось: то тренировки, то игра, то приходилось ехать куда-нибудь, а потом, когда ушел из спорта и начал работать тренером, опять времени не прибавилось, а напротив, вроде бы стало еще меньше.
«Эх ты, – не раз говорила Валя. – Не можешь приехать, поглядеть, как слабые женщины справляются без помощи сильного пола!»
– А ты не права, мама, – каждый раз поправляла ее Туся, в Тусе постоянно живет несгораемое чувство справедливости. – Разве он мало помогал тебе?
– Ну, помогал, – не очень охотно соглашалась Валя.
– В таком случае, не говори, что слабые женщины построили дачу без посторонней помощи.
Валя пожимала плечами. Дескать, к чему спорить с ребенком? Разве Тусю убедишь?
Внешне мы с Валей в самых добрых отношениях. Не знаю, чья это заслуга, моя или Валина, скорей всего, обоих.
Мы разошлись давно, тому уже лет десять, но до сих пор терпимы друг к другу, доброжелательны, а когда встречаемся, то мирно беседуем или наперебой острим, у нас такой стиль.
К слову, этот стиль по душе Тусе, она тоже любит непринужденно острить, подшучивать надо мной, над матерью и подчас над собой.
Рано утром следующего дня Туся подъехала ко мне, и мы отправились на моем белом «жигуленке» к ним, в Синезерки.
Туся села рядом со мной, Аут оперся передними лапами о спинку моего сиденья и всю дорогу исправно дышал мне в ухо.
Примерно через час с небольшим мы были на месте.
– Остановись вот здесь, – скомандовала Туся.
Я остановился возле низенького, облезлого забора из тонкой «вагонки».
За забором виднелся домик-крошечка в три окошечка, окруженный садом. По дорожке сада к нам шла Валя.
– Вот это да, – сказала, – откуда вы? Да еще оба сразу?
– А ты что, недовольна? – отпарировала Туся.
– Нет, почему же, – сказала Валя. – Напротив…
– Вот и хорошо, – прервала ее Туся. – Мы тебе все объясним после. А теперь, ма, чаю! Полцарства за стакан чаю!
– Хорошо, – покорно отозвалась Валя. – Получишь чай и за более дешевую цену.
Я огляделся кругом. Тишина, пчелы жужжат над молодой яблоней. Поодаль стоит еще несколько тонкоствольных вишен и груша. И единственное старое дерево – береза, неподалеку от террасы. Трава по колено, некошеная, густая…
– Нравится? – спросила Туся.
Я кивнул.
Туся озабоченно заметила:
– Правда, все маленькое, словно игрушечное.
– А тебя больше устроил бы стадион или римский колизей? – спросил я.
Тусино лицо просияло.
– Значит, ты согласен поселиться у нас?
– А мама не будет против?
– Вот еще, – Туся усмехнулась. – Почему это мама будет против?
Я мог бы ответить на ее вопрос, но мне не хотелось сейчас говорить, хотелось только стоять вот так под березой, подставив лицо солнечным лучам, которые с трудом пробивались сквозь ветви, стоять и слушать, как несмолкаемо жужжат шмели и пчелы…
– Сейчас будем чай пить, – сказала Валя, подойдя к нам и внимательно вглядываясь в меня. – Как здоровье?
С той поры как я заболел, обе они, Валя и Туся, считают своим долгом спрашивать при встрече о моем здоровье. Туся, я знаю, спрашивает от души, а Валя, думается, от хорошего воспитания, оттого что всегда следует интересоваться здоровьем человека, которому за сорок.
Самой Вале ровно тридцать семь и два месяца. Это я знаю точно.
– Ему здесь, по-моему, нравится, – сказала Туся.
Взяла меня за руку, вместе со мной вошла на террасу.
– Начинаем осмотр, – сказала Туся.
Терраса походила на ящик, в котором хранят масло или пиво; посередине стол, две миниатюрные табуретки, а на узких окошках – совсем крохотные занавески, васильковые в белый горошек.
– Идем дальше, – командовала Туся. – Продолжаем осмотр. Вот эта комната наша с мамой, а это твоя. Усек?
