Текст книги "Дома стены помогают"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)
– Ура! – воскликнула Юлия Петровна. Потом поставила рюмку на стол, опустила голову.
Майя и Федя молча переглянулись. Оба знали, что единственный сын Юлии Петровны, капитан, служивший на одной из погранзастав, с первого дня очутился в самом пекле войны и от него все эти месяцы не было никаких известий.
Майя взяла тарелку Юлии Петровны, наложила в нее винегрета, вареной картошки, сала, поверх всего два ломтика хлеба.
Все это было удивительно вкусно, Юлии Петровне казалось, никогда ничего вкуснее ей не приходилось есть. Но в то же время не хотелось, чтобы Федя и Майя увидели, с какой охотой, почти жадностью, она навалилась на еду. И она заставила себя положить вилку на стол, сказала светски-непринужденным тоном:
– Кажется, все как было, не правда ли?
– Что значит, все как было? – спросила Майя.
– Кажется, ничего нет, ни войны, ни воздушных налетов, ни затемнений…
– Я бы этого не сказал, – ответил прямолинейный Федя. – Я, к примеру, даже во сне сознаю: война есть, никуда не делась!
– Пусть так, – согласилась Юлия Петровна, одна-единственная рюмка водки успела опьянить ее. – А все же, смотрите, лампа горит, на столе вкусные вещи, тихо, уютно, даже тепло…
Майя не выдержала, усмехнулась:
– Вы, Юлия Петровна, прелесть, честное слово!
Юлия Петровна туже завязала на горле свой воздушный шарфик.
– Чем же я прелесть, хотелось бы знать?
– Всем, – сказала Майя. – Прежде всего, объясните мне, какие такие вкусные вещи? Винегрет? Или картошка?
– Ну хорошо, – сдалась Юлия Петровна. – А вы согласны, Майечка, что теперь в Москве стало намного веселее, с тех самых пор, как отогнали немцев?
– Согласна, – ответила Майя. – Давайте выпьем за наших солдат, разгромивших фашистов!
Первая выпила свою рюмку до дна.
Внезапно в дверях прозвучал резкий звонок.
Все вздрогнули.
– Кто это? – вскинулась Юлия Петровна. – Может быть, почта? Или кто-то забрел к соседям на огонек и не знает, что все соседи, кроме нас, уехали?
– Чего гадать, сейчас узнаем, – сказал Федя, вставая.
Он тут же вернулся. За ним шел рыжий, краснолицый старик в заснеженном ватнике, на голове солдатская шапка-ушанка.
– В одном вы, Юлия Петровна, оказались правы, – сказал Федя. – Забрел кто-то на огонек к нам. Не к кому-то еще, а к нам и, представьте, именно на огонек, в буквальном смысле слова.
– Дядя Митя, – воскликнула Майя, – с Новым годом!
– До Нового года еще старый надо прожить, – сурово ответил дядя Митя.
– Садитесь с нами, – пригласила его Майя, но он отвернулся от нее, спросил грозно:
– Это что же такое, граждане? Что же получается, кто мне скажет?
– А что? – спросила Майя.
– Огонь из вашего окна далеко виден…
Дядя Митя выразительно глянул в окно. Майина синяя косынка оторвалась от шторы и упала на подоконник.
– А я и не заметила, что косынка сорвалась, – сказала Майя.
– И я не заметил, – сказал Федя. – Но сейчас все устроим.
Проворно выключил свет.
– Теперь как, порядок?
– А как же мы узнаем, что уже двенадцать часов? – спросила Майя.
– Разрешаю зажечь на минуту спичку, – важно сказал дядя Митя.
Федя вынул из шкафа новую рюмку, на ощупь налил в нее водки.
– Выпейте с нами, дядя Митя.
– Я на дежурстве, – жестяным голосом произнес дядя Митя.
– Выпей, Дмитрий Пахомыч, – сказала Юлия Петровна. – Давай мы с тобой выпьем за Победу!
– Так и быть, – согласился дядя Митя.
Майя зажгла спичку, дядя Митя поднял свою рюмку.
– За Победу! – промолвил истово.
– Хороший старик, – сказала Юлия Петровна, когда дядя Митя ушел. – Я его знаю лет сорок, не меньше. И жену его знала и дочь, они все осенью куда-то в Сибирь эвакуировались.
– Он неплохой человек, – согласился Федя. – Только жуткая зануда.
– К тому же исполнителен сверх всякой меры, – добавила Юлия Петровна. – Говорят, исполнительность – признак ограниченности.
– А мы теперь обречены сидеть в темноте, – сказала грустно Майя. – Если зажжем свет, дядя Митя все равно не даст жизни.
– Он прав, – сказал Федя. – Он же дежурный по дому.
Майя зажгла спичку, крикнула:
– Новый год ровно через семь минут!
Федя и Юлия Петровна встали.
– Налей всем до самого верха, – сказала Майя.
– С Новым годом!
– Пускай все наши желания исполнятся в этом году! – сказал Федя.
– У всех одно желание – дожить до Победы, – сказала Майя.
Юлия Петровна нашла в темноте Майину ладонь, сжала ее своими хрупкими пальцами.
– Майя, пойдемте ко мне, у меня отличная маскировка, свет может гореть хоть до самого утра…
– Я – «за», – сказала Майя. – А ты, Федя?
– Пошли, – согласился Федя.
Комната Юлии Петровны находилась в другом конце коридора и была раза в три больше Фединой каморки. Зато здесь резко пахнуло в лицо как бы нежилым холодом.
Горела люстра – хрустальные канделябры, перевитые стеклянными висюльками. На старом-престаром диване красного дерева такой же ветхий плед. Возле дивана – рояль. На рояле множество портретов и фотографий в резных затейливых рамках.
Майе не часто приходилось бывать у Юлии Петровны, и теперь она первым делом стала разглядывать фотографии.
Юлия Петровна, став рядом, терпеливо поясняла:
– Это моя гимназическая подруга, а это мой кузен, был гвардейским офицером, бретер и дуэлянт первой марки. А это моя бабка, была первой красавицей Ростова в середине прошлого века, разве можно поверить, глядя сейчас на нее? Правда, они снимались здесь, когда ей было уже далеко за сорок.
Юлия Петровна бросила быстрый взгляд на Федю, сидевшего на диване, понизила голос:
– Кое-кто считал, что я очень похожу на бабку, те же волосы, тот же разрез глаз…
Майя глянула на реденькие, сильно взбитые кудряшки Юлии Петровны, на ее впалые, чуть подкрашенные щеки. Если и походила Юлия Петровна на свою красивую бабку, то, наверно, в далеком, далеком прошлом…
«Черт знает что делает время, – подумала Майя. – А какая я буду в старости?»
– Вот мой Юрий, – продолжала между тем Юлия Петровна. – Видите? Правда, хорошенький? Вот тут он вместе со своей женой, они тогда только-только поженились.
Сын Юлии Петровны был узкоплечий, в мать, с испитым лицом и робким взглядом круглых, как у матери, глаз. Глядя на него, почему-то думалось, что, наверное, в детстве это был хрупкий, избалованный сладкоежка, болезненный и капризный.
Зато жена его казалась завидно здоровой – круглолицая, должно быть, румяная, с сочным ртом и толстой косой вокруг головы.
– Вы любите вашу невестку? – спросила Майя.
Юлия Петровна ответила не сразу:
– Скорее терплю. Мы с нею очень разные. А вам она нравится?
– Ничего, видная женщина, только носа, по-моему, маловато.
Федя засмеялся.
– Это ты, Майка, точно заметила. Помню, они к Юлии Петровне года четыре тому назад приезжали…
– Это был их последний приезд, – сказала Юлия Петровна. – Больше я их не видела…
Нахмурилась, должно быть, чтобы не заплакать.
– Так мне больше не довелось видеть моего Юру, и кто знает, что-то с ним сейчас…
Все молчали. Федя откашлялся, начал снова:
– Я уже тогда обратил внимание, что у Юриной жены явно не хватает носа, вместо носа этакая пипочка…
– Зато Юра красив, не правда ли? – спросила Юлия Петровна.
Федя не привык лгать даже по пустякам, даже тогда, когда ложь оказывалась во спасение; он не желал и не умел кривить душой, потому ничего не ответил Юлии Петровне. Но она, казалось, не обратила внимания на то, что он молчит, или, может быть, не захотела заметить. Обвела медленным взглядом портреты на рояле:
– Все они жили, радовались, плакали, любили, ненавидели, и так бывало, и вот ничегошеньки уже нет и не будет… – Глаза ее блеснули слезами. – Один Юра здесь живой среди мертвых, один он или… или…
Юлия Петровна не договорила. Тряхнула своими кудряшками:
– Ладно, не бойтесь, не зареву!
Заставила себя улыбнуться:
– Вы, Майя, по-моему, впервые за все эти годы по-настоящему в гостях у меня.
– Кажется, и в самом деле, – ответила Майя. – Так, бывало, забежишь на минутку, за солью или за хлебом, но чтобы посидеть, поговорить, вот так, как теперь, вроде бы ни разу…
– Вы, думается мне, не слышали, как я играю, – сказала Юлия Петровна.
Майя пожала плечами:
– Нет, конечно, а что?
– Вот и прекрасно, теперь можете послушать, – сказала Юлия Петровна.
Майя села на диван, натянула на себя плед, приникла головой к Фединому плечу, стало теплее, уютней.
Юлия Петровна уселась на табуретку перед роялем, Майя знала, эту табуретку почему-то называют банкеткой, открыла крышку рояля. Блеснули желтоватые, должно быть древние, как, впрочем, и все вещи в этой комнате, клавиши.
Рояль был расстроен донельзя, хрипел, словно бы задыхался, как самый настоящий астматик.
– Что вам сыграть? – спросила Юлия Петровна.
– Что хотите, – сказала Майя.
Юлия Петровна кинула ладони на клавиши.
– «Ваши пальцы пахнут ладаном, – начала она неожиданно низким, сочным голосом, который, казалось, с трудом вырывался из ее увядшего рта. – А в ресницах спит печаль…»
Рояль был расстроен, и все-таки сквозь астматический хрип и скрежет вдруг тоненьким ручейком пробилась печальная мелодия:
Ничего теперь не надо мне,
Никого теперь не жаль.
– Это он Вере Холодной посвятил, – сказала Юлия Петровна, оборвав игру.
– Кто он? – спросила Майя.
– Вертинский. Это был знаменитый певец, он выступал всегда с огромным успехом.
– А кто такая Вера Холодная? – спросила Майя.
Юлия Петровна укоризненно покачала головой:
– Нет, вы только посмотрите на эту девочку! Федя, друг мой, почему вы не развиваете это дитя?
– Сама разовьется, – усмехнулся Федя.
– Деточка, – сказала Юлия Петровна, – Вера Холодная – знаменитая киноактриса, первая киноактриса нашей страны. А Вертинский безумно любил ее и посвятил ей этот романс, она ведь умерла молодой…
Юлия Петровна еще раз пропела:
Ничего теперь не надо мне,
Никого теперь не жаль.
– Представьте, – Юлия Петровна опять оторвалась от рояля. – Я точно так же себя чувствовала, когда умер мой муж…
– А он давно умер? – спросила Майя.
– Лет пятнадцать тому назад. Он был актер.
– Правда? – удивилась Майя.
– Правда. Он снимался в кинофильмах у Протазанова, Желябужского, Экка, только он играл не главные роли, а эпизодические. И тогда тоже были интриги, поверьте мне, тогда тоже не пропускали подлинные таланты.
– А он был талантлив?
– Да, очень. Только ему так и не дали ходу.
– А вы тоже были артисткой?
– Нет, я была костюмершей на киностудии Ханжонкова, – ответила Юлия Петровна.
Слабая улыбка мелькнула на ее губах:
– Если говорить правду, то я ужасно мечтала стать артисткой, сниматься хотя бы самой распоследней статисткой, лишь бы сниматься…
– И что же? – спросила Майя.
– Ничего не вышло. Говорят, я лучше шила, чем играла…
Юлия Петровна снова повернулась к роялю. Помедлив, запела, аккомпанируя себе:
Спокойно и просто
Мы встретились с вами,
В душе зажила уже старая рана…
Глянула через плечо на Майю.
– У меня было тоже так. Именно так, правда, это уже спустя несколько лет после смерти мужа…
Но пропасть разрыва
Легла между нами.
Мы только знакомы.
Как странно.
– А ведь так бывает, – продолжала Юлия Петровна. – Кажется, нет никого дороже, ближе, и вдруг – нате вам, полный поворот на все сто восемьдесят градусов. И чужие навсегда…
Майя обняла Федю одной рукой.
– Что, замерзла? – спросил он.
– Да нет, я об тебя греюсь. Слушай, а песня-то дурацкая, ты не находишь?
– Чем дурацкая?
– Как можно вдруг, ни с того ни с сего – поворот на все сто восемьдесят?
– Иногда можно, – ответил Федя.
– У нас с тобой так не могло бы быть, – сказала Майя. – Как это, вдруг – мы чужие с тобой, а? – Майя просунула голову под Федину руку. – Ты веришь в чудеса? – спросила.
– Нет, я же врач. Врачи в чудеса обычно не верят.
– А я верю. Верю, и все тут! Может же случиться такое чудо, что сегодня ночью кончится война и ты уже никуда не уедешь…
Федя, улыбаясь, глянул на Майю. Так взрослые смотрят подчас на детей, не ведающих, что они говорят.
– Война не кончится сегодня. Так и знай!
– А вдруг? – не сдавалась Майя.
– Не будет никакого «вдруг». Утром я ухожу на фронт.
– Я знаю, – сказала Майя. – Уходишь. Знаю. – Ей сразу же стало жарко. Она чуть отодвинулась от Феди. – Знаешь, чего бы мне хотелось?
– Пока еще не знаю.
– Мне бы хотелось пройти с тобой мою жизнь, повторить все с самого начала.
– Зачем?
– Я хочу, чтобы ты обо мне знал все, чтобы ни одного белого пятна не осталось нигде! Чтобы ты знал, как я училась, какие у меня были подруги, в кого я влюбилась в первый раз, какие книжки читала…
– Зачем это, Майкин? – спросил Федя. – Я знаю тебя теперешнюю, такую, какая ты есть. А что было раньше, с кем ты ходила в школу или на танцы, не все ли равно?
– Нет, – сказала Майя, – не все равно.
Юлия Петровна снова запела:
До свиданья, друг мой, до свиданья,
Милый мой, ты у меня в груди…
На миг оборвала игру.
– Слова Сергея Есенина.
– До чего же она у нас образованная, сил нет, – шепнул Федя.
Майя предостерегающе поднесла палец к губам. А Юлия Петровна между тем продолжала:
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди…
До свиданья, друг мой, без руки, без слова…
– Сергей Есенин был страшный меланхолик, – сказала Юлия Петровна, полуотвернувшись от рояля. – Кажется, Мариенгоф был немногим веселее.
– А вы знали Есенина? – спросила Майя.
Юлия Петровна покачала головой.
Не грусти и не печаль бровей,
В этой жизни умереть не ново,
Но и жить, конечно, не новей…
– Подумать только, – сказала, – молодой, красивый, безмерно талантливый – и такие грустные стихи!
Федя попросил, не вставая с дивана:
– А что если бы чайку, Юлия Петровна?
– Сейчас, – ответила Юлия Петровна, – сейчас поставлю чайник.
Майя взяла Федину руку, шероховатую от частого мытья, стала медленно перебирать его пальцы с коротко остриженными ногтями, пахнущие йодом и спиртом.
– Мы с тобою женаты уже давно, четыре года, это ведь совсем немало, как ты считаешь?
– Пожалуй, – сказал Федя.
– А ведь я о тебе ничего не знаю.
– Как так не знаешь?
– О твоем прошлом, к примеру, о чем ты думал, когда учился в школе?
– О том, чтобы получать хорошие отметки. Я был до чертиков честолюбив.
– Таким же и остался?
– Нет, по-моему, с тех пор все-таки немного переменился.
– А ты своих родителей не помнишь? – спросила Майя.
– Я тебе уже говорил, Майкин, что не помню. Я же вырос в детдоме. И моя жизнь, если хочешь, катилась по накатанным рельсам: школа, потом работал в «Скорой помощи», учился на вечернем факультете, потом больница, потом тебя встретил. В общем, что обо мне толковать, все ясно, как полтинник при ярком свете июльского дня…
Это была любимая Федина поговорка – все ясно, как полтинник при ярком свете июльского дня.
Услышав эти слова, Майя вдруг закрыла лицо руками. Отчетливо резко, словно молния сверкнула, она увидела все то, что ожидало ее в будущем: долгие томительные дни и бессонные ночи в надежде получить письмо от Феди, одиночество, властно овладевшее ею, одиночество, в котором единственная горькая отрада – это воспоминания, когда стараешься вспоминать экономно, не сразу, по частям…
Впрочем, нет, одиночества не будет. Ведь с нею останется ребенок, крохотная искорка, которой Майя не даст погаснуть, ни за что не даст, чего бы ей это ни стоило…
– Уезжай к маме, – сказал Федя, словно бы угадав, о чем Майя думает, – как родишь, сразу же отправляйся. Обещаешь?
– Да, – сказала Майя.
– У вас же там хорошо, в вашем Павлове, разве не так?
Федя говорил с нею словно с маленькой, но Майя не обижалась.
– Конечно хорошо. Наш город исторический, о нем сам Короленко писал в своих очерках.
– Что же он писал? – спросил Федя, улыбаясь.
– Много чего, – сухо ответила Майя. – Ты что, экзаменовать меня собрался?
Улыбка Феди стала еще шире:
– И не думал даже.
Майе очень хотелось, чтобы Федя хотя бы когда-нибудь один только раз сказал ей о том, что любит ее. Вот так вот, ни с того ни с сего признался бы: «Я люблю тебя…»
Но он никогда не говорил ей этих слов. И порой Майя сомневалась, в самом ли деле он любит ее?..
А Федя в это время думал о том, как же это так получается, что уже завтра он будет далеко от Майи и долгие, долгие месяцы им не придется видеться друг с другом. И доведется ли встретиться им еще когда-нибудь, или не бывать их встрече никогда и никогда не суждено ему увидеть своего ребенка, который должен родиться в нынешнем, сорок втором, году…
Дверь тихо открылась. Вошла Юлия Петровна, неся сильно закопченный металлический чайник.
– Сейчас будем чай пить…
Майя грустно проговорила:
– А мне чего-то чай пить расхотелось…
– Хватит! – прикрикнул на нее Федя. – Нечего нюни распускать!
Майя удивленно подняла брови. За все эти годы Федя еще ни разу не говорил с нею таким тоном. В другое время она бы ему показала. Она бы выдала, что называется, на всю железку, и он бы даже во сне побоялся хотя бы раз повысить на нее голос.
Так было бы в любое другое время, но не теперь, когда до их разлуки оставались немногие часы. Федя по-своему понял ее молчание.
– Ты меня пойми, Майя, я бы хотел запомнить тебя веселой…
– Что же, – сказала Майя, – постараюсь, чтобы ты запомнил меня веселой. Юлия Петровна, – обернулась она к Юлии Петровне, нарочно медленно расставлявшей чашки на столе, – вы умеете играть «Цыганочку»?
– Цыганскую венгерку? Умею, конечно.
– Сыграйте мне!
– Хорошо, – согласилась Юлия Петровна, – если вам хочется…
Села за рояль, с силой бросила обе руки на клавиши.
Майя вышла на середину, топнула ногой, остановилась на месте. А потом пошла вокруг стола, от двери к окну, от окна к двери, все чаще перебирая ногами в прозрачных, телесного цвета, «паутинках» и стареньких, много раз чиненных лодочках.
Худые плечи вздрагивали, словно стремились стряхнуть с себя что-то тяжелое, волосы растрепались, горячий румянец заливал обычно бледные щеки.
Юлия Петровна играла, не останавливаясь, очень быстро. Но Майя не отставала, охваченная своей странной, отчаянно стремительной и невеселой пляской.
Вдруг разом остановилась:
– Все! Хватит!
Кинулась на диван, рядом с Федей.
– Устала? – спросил Федя.
– Чуть-чуть, самую малость.
– А я и не знал, что ты умеешь так лихо плясать.
Майя прерывисто вздохнула:
– Зачем это все? Ты уходишь, а я пляшу, как дура ненормальная.
– Неправда, – сказал Федя. – Никакая ты не дура ненормальная. И очень хорошо, что ты пляшешь. Вот такой я тебя и запомню…
– Это хорошая примета, что вы веселая, – сказала Юлия Петровна. – Очень хорошая.
«Какая я веселая», – подумала Майя, но вслух ничего не сказала, а для подкрепления доброй приметы постаралась улыбнуться как можно радостней. Потом сказала:
– Пойдем домой, уже половина шестого, можно поднять штору. – Откинув голову, вглядывалась в Федю, словно никогда до того не видела. – Еще два часа, – сказала. – Даже меньше.
– А вы собрали уже все то, что нужно Феде на дорогу? – спросила Юлия Петровна плачущим голосом.
– Начинается, – сказал Федя. – Одна успокоилась, теперь другая тоже вроде не в себе…
– Я еще вчера все собрала, – ответила Майя.
– Ладно, пойдем домой, – сказал Федя. – Пусть Юлия Петровна немного отдохнет от нас. Ведь для нее отдых в ее годы особенно необходим.
– Я ни капельки не устала, – сказала Юлия Петровна надменно. – И вообще, Федя, крайне неделикатно намекать на мой возраст…
– Я не намекал, – сказал Федя. – Я говорю прямо: вам следует отдохнуть. Мы, хирурги, люди грубые и жесткие, пора бы вам это знать…
Широкая улыбка озарила худенькое, изрезанное морщинами лицо Юлии Петровны:
– Как же, знаю, конечно. Представьте себе, Майечка, он со мною в машине «скорой помощи» едет, везет в больницу, я чуточку застонала, боль ужасная, просто невыносимая, а он как гаркнет: «А ну, чтобы тихо было!»
– Ну и как? – спросила Майя. – Вы его простили после этого?
– А что было делать? – по-прежнему с улыбкой спросила Юлия Петровна. – Куда деваться? Кстати, – сказала Юлия Петровна, она посмотрела на Федю, – хотите вы того или не желаете, меня это не касается, но я приду вас провожать.
– Приходите, – согласился Федя. – Почему бы мне не хотеть, чтобы вы пришли провожать.
– Я приду веселая, не беспокойтесь, – продолжала Юлия Петровна. – Ведь главное, чтобы все были веселые. Майя, это самая хорошая примета, тогда все будет прекрасно…
– Стало быть, договорились, – сказал Федя, – ни одной слезы, слышите?
– Да вы что? – изумленно спросила Юлия Петровна. – Вы что, Федя? О каких слезах вы говорите? Я буду очень веселая, исключительно жизнерадостная, самая ликующая дама на свете!
И она громко, даже чересчур громко засмеялась.
Майя вышла вслед за Федей, закрыла дверь. Потом тут же вернулась, вошла без стука. Юлия Петровна все стояла на том же самом месте, возле стола, от недавнего оживления и следа не осталось. Глаза глядят прямо перед собой, плечи опущены.
Майя невольно удивилась: «Вот это да! Ну и артистка же!» Так и сказала ей, прямо в лицо выпалила:
– А вы совсем неплохая артистка, Юлия Петровна!
Тут же подумала о себе: «А разве я плохая артистка?»
Юлия Петровна вздрогнула, обернулась, увидела Майю. Не отвечая, протянула ей руки, прижалась лицом к ее лицу. Потом сказала очень тихо, почти неслышно:
– Иногда мне кажется, что я люблю его не меньше сына, верите?
И Майя не нашлась, что ей ответить… В пустом коридоре гулко прозвучал Федин голос:
– Майя, ты где?
– Сейчас! – крикнула Майя.
– Я оденусь потеплее и выйду на улицу проводить его, – сказала Юлия Петровна.
– Только чтобы!.. – строго начала Майя, Юлия Петровна кивнула ей:
– Неужели я не понимаю?
Майя быстро пробежала по коридору.
– Вот и я, – сказала, – вот и я…
Стала в дверях комнаты, как бы безмолвно предлагая Феде запомнить ее вот такой, какая она есть сейчас. И он смотрел на нее, узкие синие глаза, недлинные ресницы, волосы чуть растрепались, упали на плечи, даже на взгляд видно, что они у нее легкие, тонкие, пушистые.
– Присядем на дорогу? – спросил.
– Еще рано, – ответила Майя. – Еще целых полтора часа!
Мысленно проговорила: «Всего-то навсего полтора часа!» Но глаза ее смеялись по-прежнему, и Федя глянул на нее, улыбнулся:
– Вот такой и будь все время, когда меня не будет здесь, поняла?
– Поняла, – ответила Майя. – Есть быть такой всегда, в любое время дня и года!
– То-то же, – сказал Федя. Он был доволен и в то же время не то чтобы недоволен, а скорее удивлен, что ли…
Конечно, хорошо, что Майя веселая, но все-таки где-то в глубине души ему хотелось бы, чтобы она хотя бы чуточку переживала за него, хотя бы самую малость, даже заплакала бы пусть…
Но он боялся, что она разгадает его мысли, и потому не переставал улыбаться, и, глядя на него, ответно улыбалась Майя.
Был бы здесь знаменитый артист, председатель приемной комиссии, он бы в этот самый миг наверняка сказал бы, что у Майи бесспорные сценические способности, как пить дать, бесспорные…
…Вот так все и было. Сын Майи родился, как она и ожидала, в июле, но она назвала его не Федей, а Сережей, потому что Юлия Петровна, великий знаток всевозможных примет, уверила Майю, что нельзя давать сыну имя отца, которого ждешь с войны, это плохая примета.
И Майя согласилась с нею, чтобы не искушать судьбу…
