Текст книги "Побег аферистки"

Автор книги: Любовь Овсянникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

– О, а ты почему до сих пор здесь? – удивилась больная, разговаривая с медсестрой уже как с доброй приятельницей.

– Я сегодня в ночь дежурю, – ответила Лидия, тяжело приседая на край кровати. – Устала за целый день. Ну, что у тебя? Уже познакомилась со своими вещами, обнюхалась? Расскажи, я возле тебя немного отдохну, а потом пойду уколы на ночь ставить.

– Я кое-что вспомнила, – сказала больная. – Скажи, где сейчас та девушка, что попала со мной в аварию?

– Неизвестно. Наверное, в земле уже. А если ее не забрали родственники, то еще в морге. Ты что, хочешь на нее посмотреть? Лучше откажись от этой затеи – там, говорят, все лицо снесено и утоплено в затылок. Ужас!

– Нет, я не любитель ужасов. Зачем? – девушка отвела глаза в сторону, взвешивая, говорить ли дальше и поймут ли ее. – И долго она там будет оставаться?

– Да откуда же я знаю! Обычно дольше недели не держат. Ты вспомнила ее имя?

– А потом? – пропуская мимо ушей последний вопрос, поинтересовалась больная. – Погребают?

– Ну, если родственников нет и имя не установлено, то да, хоронят в безымянной могиле. Но я же сказала «обычно», то есть если человек умер по понятным причинам. А в данном конкретном случае продолжается следствие, и, наверное, пока оно не закончится, ее будут держать в холодильнике, на всякий случай.

Больная ненадолго засмотрелась на потолок. Тоскливо-экономное освещение палаты не позволяло видеть окружающее достаточно отчетливо и не позволяло заметить тонкие изменения в выражении ее лица. Поэтому приглашенная сюда медсестра, больше поглощенная своими заботами, продолжала беззаботно потирать руки и покачивать свободной ногой, отдыхая от целодневной беготни и суеты, и не замечала взлохмаченных настроений пациентки. Ей было невдомек, что ту может беспокоить что-то другое, кроме собственного здоровья, которое, кажется, стабильно пошло на улучшение. Она вкусно зевнула, без стеснения клацнула челюстями, затем тряхнула головой, прогоняя сонливость.

– Еще что-то? – спросила на удивление услужливо: – Потому что мне надо бежать дальше.

– Ты очень внимательна, – безучастно ответила больная. – У тебя есть под рукой телефонный справочник? Пожалуйста, позвони завтра в школу, попроси, чтобы ко мне как можно скорее приехала Тамара Трубич. Сможешь?

– А то нет! Да я прямо сейчас ей и позвоню, домой.

– Ты ее знаешь? – изумленно округлила глаза больная. – Откуда?

– По роддому. Я когда-то работала там, так что полрайона женщин помню. Ну и твою Трубич тоже. Тем более что часто вижу ее фамилию под стихами в районной газете. Поэтесса! Это твоя подруга?

– Коллега, – сдержанно уточнила больная, почувствовав в слове «поэтесса» иронию. – Но… я никак не припомню ее отчество, – мрачно созналась она.

– Михайловна, – Лидия Антоновна успокоительно похлопала больную по руке, лежащей поверх одеяла. – Все будет хорошо, – сказала она и побежала по своим делам.

* * *

С утра в отделении поднялась особенная суета, шум-гам и нервозная беготня с непременным стуком женских каблуков, как всегда бывало в выписной день – а значит, и в день большого заселения новых плановых больных, поступающих на освобождающиеся места.

Обход начался сразу вслед за короткой пятиминуткой и продолжался дольше обычного – шло основательное обсуждение и подведение итогов по лечению выздоровевших. Эти счастливчики, выписывающиеся домой, оживившиеся на глазах, что-то выясняли с кастеляншей и со старшей медсестрой, ждали, когда им сделают выписки из анамнезов для дальнейшего амбулаторного лечения.

А те, кто только поступал сюда, сначала пугливо жались по коридорам, а после обретения места отрешенно сидели на кроватях и так жадно ждали визита лечащего врача, что их нетерпение зависало над другими и давило, как пасмурная погода.

Травмированную в аварии девушку решением консилиума – в составе ведущего хирурга, заведующего отделением и дежурной медсестры – выписали из реанимационной палаты и перевели в другую, общую, или, как начали называть эти палаты в последнее время, в реабилитационную, хотя до настоящей реабилитации больным, здесь довершавшим лечение, было далеко.

Ей повезло – попала к женщинам хоть и пожилым, но находящимся в сравнительно бодром состоянии. Их здесь было трое, девушка с амнезией – четвертая. Одна из женщин перенесла трепанацию черепа по поводу воспаления среднего уха и уже повеселела, избавившись от болей. Второй женщине удалили зуб мудрости, никак не прорезающийся наружу, потому что рос он под десной в поперечном направлении, причем в сторону сочленения челюстей. Этот зуб заклинивал ей челюсти и мешал не только есть, но и говорить, с болью реагируя на любые ее попытки сделать это – бывает же такое. А третья пациентка имела незначительную бытовую травму черепа в надвисочной области.

В палате царило хорошее настроение, звучали шутки, и непременно какая-то из женщин звонким шепотом исповедовалась другим о себе, начиная с тех пор, когда еще металась на пупочной привязи в своем утробном водохранилище, окруженная уютной тьмой.

– Очень приятно, – хором ответили они, когда новенькая пациентка, войдя сюда, поздоровалась и назвала свое имя; вслед за этим ее тут принялись обследовать откровенными прилипчивыми взглядами без слов.

Сколько в воцарившемся молчании было деликатности! А воспитанности! Старожилы палаты, конечно, слышали об аварии и об амнезии и просто горели желанием поглядеть, воочию, на такой редкий случай, так что деликатность и воспитанность им дорого обходились. Это сравнимо только с ценой свободы для заключенной в клетке певчей птицы. Женщинам от чрезмерного сердоболия даже хотелось внести свою лепту в восстановление памяти больной и вписать свои имена в анналы этого дела.

Минут через десять, едва девушка успела освоиться в новой палате, к ней впустили Тамару Михайловну, незамедлительно приехавшую после уроков на зов подруги.

– Та-анечка! – Тамара Михайловна переступила порог палаты и решительно направилась именно к травмированной девушке, удивив ее этим сначала. Но потом она поняла, что по возрасту больше остальных походит на роль той девушки, которую коллеги знали до пластической операции. Так вот, учительница могла проявить элементарную вежливость. Или нет? Или она узнала свою подругу? – Как ты себя чувствуешь, Танечка?

– Узнала? – несмело пролепетала больная. – Скажи честно, Тамара.

– Конечно, хотя ты и изменилась, – Тамара Михайловна деловито взяла свободный стул, пододвинула ближе к своей знакомой и села. Посмотрела с обязательным в таких случаях вниманием, принялась констатировать: – Похудела, кажется, стала меньше ростом. В толпе не заметила бы. И голос немного изменился. Но чему тут удивляться – ты же для того и оперировалась. Столько болеть, так похудеешь, конечно, и охрипнешь! Но в общем и целом, если присмотреться, то это ты, я вижу, – оптимистично сказала посетительница. – А ты меня узнала? А то ведь говорят, что ты… это…

Татьяна стыдливо улыбнулась, неуверенно махнула рукой, дескать, случается.

– Ничего странного. Конечно, что-то во мне изменилось, ведь многие изменения были запланированы, это ты правильно сказала. А потом в такую передрягу я попала, что не приведи Господи. Позже расскажу подробнее, не сейчас. Если честно, то… набиралась смелости для встречи. Забыла больше, чем помню.

– Все восстановится…

– Вот говорю с тобой… а кажется, что это не ты. Бред просто…

– Да ты не тушуйся! Я все понимаю. Преодолеем, Танюша. Вместе все преодолеем.

– Надеюсь. Меня не это беспокоит. Тамара, помоги в одном деле, – девушка поколебалась, вдруг ей показалось, что не к тому человеку она обратилась. Но вот сомнение отступило, и она решилась продолжать: – Ты знаешь, что в этой аварии погибла еще одна девушка?

– Слышала.

– Почему-то я знаю, что она, как и я, – сирота. Ее некому похоронить. Не могу я допустить, чтобы ее предали земле без батюшки, без креста, не отпели душу. Понимаешь?

– А кто она тебе?

Татьяна напряженно задумалась, словно прислушивалась – не тот ли это момент, когда сознание пронзают внезапные озарения. Затем отрицательно покачала головой.

– Ничего больше не помню. А может, ничего больше и не знала, – она с минуту помолчала. Потом вздохнула и продолжила: – Помоги, похорони ее по-человечески на нашем кладбище. Пусть хоть я буду посещать ее могилу, носить цветы. Ведь она меня прикрыла и этим спасла. Понимаешь?

– Даже так?

– Именно так. Меня толкнуло трубой уже тогда, когда она упала на мои колени, – Татьяна приложила руку ко лбу, прикрыла глаза, вспоминая. – Было так… Она упала на мои колени… И я тут же инстинктивно отклонилась от нее в сторону, прянула вправо, к дверце. Ну-у, я увернулась от проявившейся на этой девушке гибели! – рассказчица интонационно подчеркнула слово «гибели».

Говорила она медленно, словно не вспоминала, а комментировала картины, прокручиваемые ее восстановительным воображением, и будто с трудом находила каждое нужное слово. И будто несла суровую ответственность за все сказанное.

– Да ты не волнуйся, Тань…

– Это произошло мгновенно, но это помогло мне почуять опасность и среагировать на нее – я не просто увернулась. Я отклонилась. И естественно, при этом моя голова ушла вниз, словно я нагнулась набок. Вот что важно… – я… я отклонилась и нагнулась! Проникшие в кабину трубы прошли выше и остались в стороне, слева от меня. А меня все равно что-то зацепило… Н-не знаю. Но разве без этой девушки я выжила бы?

– У тебя всегда была хорошая интуиция, Танюша. И отличная реакция! Ты помнишь, как ловила подачи в волейболе?

Рассказчица подняла руку, помахала ею, вроде просила не мешать воспоминаниям. Тамара Михайловна притихла.

– Сначала мне казалось, что я опасность ощутила кожей, словно это был какой-то слабый толчок ветерка. Ну-у… и поэтому, придя в сознание или погружаясь в беспамятство, по инерции выволокла рядом сидящую девушку из машины – куда-то тащила ее, отдаляла от опасного места. Я тогда с уверенностью знала, что моя задача была спасти ее. А теперь точно так же знаю – закрыла она меня собой, я это тут же поняла и старалась отплатить ей взаимностью.

– Тебе не полезно волноваться… – робко произнесла Тамара Михайловна. – Я о тебе волнуюсь. Может, позже расскажешь остальное.

Татьяна покивала головой, соглашаясь.

– Да, собственно, это все, – она спокойнее и более открыто глянула на посетительницу; в глазах стоял уже не вопрос, а отсвет несомненного понимания, что ее просьба будет исполнена: – На вот, возьми на расходы денег, – Татьяна потянулась к сумочке, достала кошелек, подала подруге пачку купюр. – Этого хватит?

Тамара Михайловна сосчитала деньги, деловито вздохнула.

– Хватит, даже с избытком.

– Закажи поминки, пообедайте там, вспомните доброго и искреннего человека.

– Как же ее звали-то? Кого батюшке отпевать?

– Если бы я знала… Назови, как придумаешь, Бог разберется.

– Пусть будет Галина, как мою маму звали. А?

– Хорошо, – согласилась Татьяна. – А вот тебе мои часы.

– Зачем?

– Это опознавательный знак. У нее на руке должны быть точно такие же, только циферблат белый, а не черный. А еще у нее снесено лицо, и на бирке, какие привязывают к мертвецам, есть дата аварии. Тебе она известна. Что еще надо? Ага, вот технический паспорт на часы, здесь номер, по которому можно точно определить их после того, как совпадут внешние признаки.

– Неужели в морге напутают?

– Ну… это на всякий случай, для гарантии. Теперь такое время…

– Сама я не управлюсь, Таня, – грустно покачала головой Тамара Михайловна. – Надо же похлопотать, чтобы мне ее отдали и чтобы оформить все юридически. А это не так просто, когда ты не знаешь даже имени человека. А тем временем кто-то должен позаботиться на месте о яме, гробе, других необходимых вещах. Кого здесь позовешь, когда она чужая?

– Я все продумала, – Татьяна не хотела, чтобы этот разговор выглядел как просьба. Ведь с ее стороны это была обязанность перед погибшей, а со стороны ее подруг – обязанность перед нею. Правда, если бы она была на ногах, тогда все безоговорочно пришли бы к ней и помогали, а так… – Позови ко мне… Гришу, – решилась Татьяна выговорить это имя вслух. – Пусть завтра приедет, прямо утром постарается. Я с ним поговорю, он не откажет.

Воцарилась неловкая тишина. Тамара Михайловна посмотрела по сторонам, затем вынула из сумки целлофановый пакет с фруктами, угостила женщин, украдкой наблюдавших за беседой, и остаток положила на Татьянину тумбочку.

– Спешила утром, не приготовила ничего домашнего, извини. Как вас здесь кормят?

– Терпимо, – как-то суетливо промолвила Татьяна, явно размышляя о другом или готовясь к другому в разговоре. Так оно и оказалось, когда она продолжила: – Относительно моей памяти…

– Да выбрось из головы! – начала успокаивать ее подруга.

– Нет, Тамара, ты не понимаешь, как мне сложно. Ведь вот я смотрю на тебя и вижу совсем незнакомого человека. Можешь это понять? Я не знаю тебя. Я даже не знаю, на «ты» мы были с тобой или на «вы». Грустно, но очень нечетко помню только твои стихи, то, что они волновали мою душу, когда ты их читала. И все.

– Как же ты говорила сейчас со мной? – ошеломленно уставилась на больную посетительница.

– А я схитрила, чтобы ты не заметила моего недостатка.

– Как?

– А позвала тебя сама. И значит, знала, кто должен ко мне прийти.

– И правда!

– Тамара, – деловито наклонилась к ней Татьяна. – Моя память восстановится нескоро. Может, и не восстановится совсем и мне придется сызнова изучать мир, в котором я жила раньше. Может, с моей стороны эта бесцеремонность, но я и здесь полагаюсь на тебя.

– Полагайся, дорогая. Мы с тобой были на «ты», мы были подругами, тебя интуиция не подвела. Общими усилиями все осилим. Что я должна делать?

– Сейчас мы пойдем на прогулку, и ты расскажешь мне о каждом, с кем я должна встретиться ближайшими днями, напомнишь, как они выглядят. Затем будешь поочередно приглашать их ко мне от моего имени. Только о нашем уговоре никому ни слова. Понимаешь? Иначе говоря, пусть они знают, что у меня амнезия, но то, насколько она меня поразила, пусть останется между нами. Согласна? – Татьяна чрезвычайно мило улыбнулась, утишив голос: – Пойдешь на сговор с пострадавшей от глупости подругой?

– Это ты имеешь в виду аварию?

– Нет, свою пластическую операцию. Не поехала бы туда, так не возвращалась бы обратно и не попала бы в беду. Логично?

– О, ну да!

– Слушай, я тебе из Киева привезла чрезвычайно ценную вещь – свой горький опыт, – шутила Татьяна дальше. – Пользуйся и сама не совершай неосмотрительных поступков. Особенно ради бестолковых парней, которых потом узнать не можешь.

Может, она и не шутила бы вовсе, но ей хотелось развеять унылое настроение, которым прониклась подруга после ее признаний: Тамара должна уйти отсюда с легкой душой, без тяжелого осадка. Конечно, они еще погуляют и поговорят обо всем. Но время менять пластинку. Тамара не заметила преднамеренности этих шуток и искренне рассмеялась.

– Все ты сделала правильно. Теперь вот имеешь чрезвычайно хорошенькую внешность, даже эти бинты не могут скрыть овал лица, аккуратный носик, красивый разрез глаз. А как тебе идет прическа с распущенными волосами! Молодец, что подстриглась. Успеешь еще с бабскими калачиками на затылке походить.

Они вышли из палаты – Татьяна предупредила дежурную медсестру, что хочет немного погулять на свежем воздухе, – затем спустились на нижний этаж и вышли на улицу. Воздух, настоянный на первых цветах, окутал их теплом и ароматом. Вокруг стояла тишина, какая бывает вдали от городского грохота только ранней весной, когда нет даже шороха листвы на деревьях. Только звонкий стрекот, писк, чирикание и другие голоса птиц властвовали над миром, заполняли пространство.

– О, уже начинает цвести абрикос! – воскликнула Татьяна. – Как рано! Нынче ведь только середина апреля.

– В этом году и сирень к маю отцветет.

Девушки пошли тополиной аллеей, устеленной сброшенными недавно сережками.

– Так вот, сначала о Григории… – начала свой рассказ Тамара Михайловна.

* * *

Он не понимал, что с ним творится. В душе уже расцветала такая же весна, как и в природе, – его била дрожь нетерпения, он ждал возвращения Татьяны домой, себе в том не сознаваясь, а здесь вдруг – авария. Смешными, а иногда и небезобидными казались теперь его переживания и приготовления. Ведь, возможно, этим он спровоцировал эту беду, накликал ее? Григорий так и оставил не распакованными новенький жидкокристаллический телевизор, комплект однотипных осветительных приборов для гостиной, не говоря уже о некоторых предметах бытовой техники, блендере, например, новом утюге с навороченной доской и прочем. Покупал, старался, отгоняя от себя стыдливые мысли, что хочет выглядеть перед Татьяной более современным, более привлекательным, более тонким и отзывчивым на все новое. Разве эти его нескладные старания не были достойными ее поступка, ее отваги пойти на операцию? А что еще он мог противопоставить этой дерзновенности, этому мужественному решению, что мог поставить рядом? Чем отблагодарить девушку за самоотречение, чем возместить потери и ущерб, нанесенные операцией и всеми последствиями ее здоровью?

Григорий был сражен таким отношением к себе, тем, что для кого-то он неимоверно много значил. Прежде с ним ничего подобного не случалось. Никогда не ощущал он, пусть теперь о том ему сказала языкатая Дарка, чтобы кто-то отдавал ему предпочтение. Дарке он поверил безоговорочно и сразу же проникся ее словами.

А теперь случилась эта авария. И что, неужели все Татьянины старания выглядеть привлекательной персонально для него, о чем теперь знает все село, пропали напрасно? Разве он такой невезучий, излучает такое невезение, что заражает им других?

Говорят, ее травмировало как раз в лицо. Какое несчастье! Неужели все насмарку? Как же она перенесет такой удар, такую насмешку судьбы? А как быть ему? Ведь она на него надеялась, наверное, надеялась. Неужели ему не хватит духу подставить ей свое плечо? Она же пострадала ради него. А с другой стороны… Вдруг она останется инвалидом, так неужели ему судьбой назначено такое счастье? За что? Почему он должен калечить свою жизнь чьим-то отчаянным поступком, к которому имеет очень опосредствованное отношение?

Мучился Григорий, не спал ночами, осунулся. Знал, что если не воспримет Татьянино несчастье, как свое, не разделит его с нею поровну, то открыто его никто за это не осудит, но в душе не будут уважать. А воспримет – посчитают дураком, хотя в глаза будут хвалить. В конце концов, он живет не для людей, а для себя. А в себе он не находил ответа на эти тяжелые сомнения, не находил покоя, отстраненности от Татьяны, от ее сумасбродности с операцией, от этой аварии. Случалось, клял бедную девушку: кто ее просил осложнять ему жизнь? Лучше была бы такой, как была – неприметной, но вполне нормальной.

Ломало мужика малодушие, крушило, но, наверное, крепким он был, коли не сдавался никак. Налил уже меда в баночку, наготовил сумку с продуктами. Не знал только, под каким предлогом поехать в больницу, с какими глазами заявиться туда. Будто была в чем-то его вина. Вот глупый!

За этими размышлениями его застал звонок телефона. Это была Тамара Михайловна, учительница литературы. Он взял трубку, отрешенно поздоровался.

– Гриша, ты сможешь завтра утром быть в районной больнице? Тебя хочет видеть Таня Проталина, – просто сказала она.

Даже дернулся бедный Григорий! Не спросил зачем, не удивился этому нехарактерному для сдержанной и закрытой в себе Татьяны поступку – откровенно позвать его. Будто сразу стало ясно, что есть у нее к нему просьба, не просто так зовет – ей нужна сугубо земная помощь.

– Как она? – спросил он, и после этого первого звука сразу добавил взвешенное и конкретное: – Где ее там найти?

Трубич назвала ему палату, успокоила, что Татьяна выглядит хорошо, может, останутся рубцы от швов, но они со временем рассосутся, да и не на видном месте находятся – удачно прооперировали после травмы.

– Не знаю, что у нее получилось до аварии, но после – вполне приемлемо, – рассуждала позвонившая.

Григорий на это здорово посопел, слегка крякнул и сделал свое заключение:

– Чего уж теперь говорить…

– А почему ты не спрашиваешь, зачем она тебя зовет?

– Я и сам собирался навестить ее, – уклончиво ответил Григорий. – Надо же проведать девушку. Думаю, мужские руки ей нужны, у вас же в школе – одни женщины. Так?

– Почти, – засмеялась Тамара Михайловна. – Она нам с тобой поручает похоронить ту незнакомку, что прикрыла ее при аварии и погибла.

– Боже! – вырвалось у Григория.

– Ты что, не сможешь? – по-своему истолковала это восклицание собеседница.

– Поеду, смогу, – поспешил заверить Григорий. – Все сделаем по-людски. Конечно, и та погибшая девушка теперь нам не чужая.

Тамара Михайловна отметила, как метко Григорий назвал свойство, которое объединяло незнакомку, например, с ними – не чужая. В самом деле, фактом своего счастливого вмешательства в судьбу Татьяны та девушка стала всем славгородцам не чужой. Лучше не скажешь.

– Ты только не говори, что я тебе о ее просьбе сообщила. Я просто хочу, чтобы ты заранее настроился на хлопоты, ведь нам с тобой их больше всего перепадет. Но пусть она об этом не знает.

Григорий согласился, и они попрощались. Хорошо, что было еще довольно рано. Почти все соседи ковырялись в огородах – высаживали картофель, и то уже те, что опаздывали, так как передовики сразу после Благовещения управились. А Сашко с Оксаной высаживали лук, Сашко вынимал из корзины мелкие головки, а Оксана ловко втыкала их в грунт хохолком вниз.

– Бог в помощь, – поздоровался Григорий, подойдя так тихо, что Бегуны его не услышали.

– Ты за молоком? Так сегодня не твой день, – выпрямила спину Оксана, взявшись за поясницу правой рукой, а левой вытирая пот со лба. – Или что?

– Я к Сашке, – буркнул Григорий. – Можно тебя на минуту, – обратился он к своему законному пациенту.

– Иди, – снисходительно дернулась Оксана, отпуская мужа. – Я самая закончу.

Мужчины отошли подальше во двор, где Сашко взял старый тупой нож и начал им счищать с ботинок куски липкого грунта.

– Поможешь мне с похоронами? – без предисловий спросил Григорий. – Надо предать земле девушку, спасшую Татьяну, – объяснил, не дожидаясь вопросов.

– Спасшую? – удивился Сашко.

– Она ее закрыла собой от удара, – сказал Григорий.

– Как только успела… – удивился Сашко.

– У женщин инстинкт по этой части – зверский. Ну так что, поможешь?

– Если той, то конечно, – в своей манере выразил согласие Сашко.

Слова «если той» означали, что Гришке нужно договориться на работе, чтобы Сашка отпустило начальство.

– А ты один раз можешь сам подсуетиться? – спросил Григорий. – Заодно и мне выпросишь разрешение на отгул. Мне некогда. Я с утра должен буду ехать в морг. Согласись, не просто выхлопотать, оформить и забрать на погребение труп человека, чьего и имени не знаешь.

– Ладно, – буркнул Сашко. – Уговорил.

Сашко пообещал, что все устроит и на работе, и с копанием ямы, и организует бригаду мужчин, чтобы нести гроб. А он, Григорий, пусть позаботится о ритуальных услугах и транспорте. Затем мужчины обменялись рукопожатиями и разошлись.

Наутро Григорий был возле больницы чисто ни свет ни заря, но так рано пробиваться в отделение не посмел. Решил побродить по городку, немного успокоиться. Хотя и долго разгуливаться не мог, так как привез Татьяне не только мед, но и свежий отвар из курицы, пожаренные утром котлеты. Кто ей еще привезет свежей, вкусной и полезной еды, как не он? Учителя, живущие в государственных многоэтажках? Не смешите людей. Где они там кур возьмут? Да и не может Григорий полагаться неизвестно на кого. А так будет знать, что у Татьяны есть чем червячка заморить, если государственные харчи жиденькими окажутся.

Но вот забегали из корпуса в корпус женщины в белых халатах, и Григорий понял, что жизнь в стенах больницы забурлила – можно и себе туда отправляться.

Не описать его удивления, когда у двери палаты он нос к носу столкнулся не с кем-нибудь, а с самой Даркой Гнедой. Вредная молодичка уже выходила от больной. Значит, пока он топал вдоль забора и терял время на прогулку, она успела сюда заскочить. Как только смогла прошмыгнуть невидимой, он же от входа в корпус не отходил? А Дарка нет, не удивилась. По своей отвратительной привычке взяла руки в боки и прямо в коридоре начала на него наступать.

– Явился, не запылился! Кто тебя сюда звал? Чего приперся?

Ну точно как та зараза в рекламе, что мужу под руку язык в машине распускает, напоминая о страховке: «Чего стоим? Кого ждем?».

Григорий только отмахнулся от нее, как от мухи, и взялся за ручку двери. Но не тут-то было, напрасно он старался обойтись здесь без скандала.

– Я тебе обещала морду поцарапать, вот и поцарапаю, салабай[24]24
  Салабай – несообразительный человек.


[Закрыть] несчастный. Не стыдно теперь людям в глаза смотреть? Я Татьяне все про тебя рассказала! – она остервенело погрозила Григорию пальчиком.

– Ты закроешь когда-нибудь свою варежку? – Григорий двинулся на Дарку с недвусмысленными намерениями. – Что ты ей наговорила? Самой не стыдно больную нервировать? Вот зараза ты конская!

А Дарка, паразитка, только рассмеялась нахально, выставляя свои тридцать два.

– Что, струсил? Да иди уже, иди! Я, наоборот, похвалила тебя, сказала, что ты всех шалапуток разогнал, – Дарка энергично размахивала сжатыми кулаками, показывая, как Гришка расправлялся с шалапутками, – газеты с бесстыжими объявлениями порвал и телевизор новый домой припер. Готовишься к приличной жизни. Ха-ха-ха!!!

– Да иди ты кобылой необъезженной к чертям собачьим! У тебя язык, что помело, а я тут связался с тобой, как с нормальной, – выругался Григорий и зашел в палату, забыв, что перед этим им владело смешанное чувство страха, вины и конфузливости.

Он обвел взглядом женщин, прикидывая, кто из них Татьяна. Никого не узнал и остановился у порога. Заметив, что на него обратилось четыре пары глаз, не стушевался, а расправил плечи, провел свободной рукой по поясу, как малые дети штанишки поддергивают, поставил сумку на пол.

– Такие все красные и распрекрасные, что глаза разбегаются, – пошутил. – Которая из вас меня узнает, та и есть Татьяна.

– Это я, Гриша, – тихо отозвалась девушка с обмотанной бинтами головой и пластырем на лице. – Здравствуй! Чего на тебя Дарка набросилась?

– И здесь слышно было? Глупая молодица, я тебе скажу. Ну проходу мне не дает, цепляется и все, – Григорий приблизился к этой девушке, взял стул, сел рядом. – Я бы тебя ни за что не узнал, – тихо сказал ей. – Ты совсем непохожей на себя сделалась. Разве что голос немного прежний напоминает. Ну что ты это выдумала, зачем? – спросил, виновато опуская глаза.

– Но ведь лучше теперь стало, да?

– Да оно же недаром женщины бегают на ту пластику, – Григорий открыто посмотрел Татьяне в глаза. – Конечно, какие-то недостатки там устраняют.

Говорить, казалось, было не о чем. Посетитель закрутился на стуле, пару раз нервно откашлялся. А потом бросил придумывать какие-то учтивые слова и взялся за дело. Он вынул из сумки принесенные гостинцы, молча поставил на тумбочку возле Татьяниной кровати. Девушка смотрела на него с любопытством, изучая и впитывая под кожу каждый его жест, пластику тела, меняющиеся выражения лица и глаз.

– Какой ты… – промолвила низким грудным голосом, и у Григория что-то екнуло внутри, оборвалось и принялось колотиться там неистово.

– Вспомнила меня? – придыханно спросил он, намекая, что знает об амнезии.

– С трудом, – в голосе девушки звенело всамделишное волнение недвусмысленного свойства. Было видно, что Григорий и в состоянии амнезии нравился ей, вызывал у нее что-то, не обозначаемое словами. – Гриша, ты мне поможешь все вспомнить? Проклятая авария…

Григорий хмыкнул, дескать, какие здесь могут быть сомнения, конечно, помогу. Он придал своему голосу беззаботности:

– А Дарку ты сразу вспомнила?

– Нет, – Татьяна засмеялась. – Ее появление здесь было для меня полной неожиданностью, и я чуть не растерялась: кто такая, как с ней держаться, о чем говорить? Но когда она начала рассказывать, как крыла тебя нелестным словом у колодца Сопильнячки, как стыдила за то, что я поехала на операцию, я сразу поняла, что это она. Глаза ничего не помнят, только кое-что напоминают эмоции, – пожаловалась Татьяна.

Григорий вздохнул, вдруг поймав себя на том, что прикидывает, каких детей может народить Татьяна, – хорошеньких или таких, какой была еще недавно. Затем он нашел, что, оказывается, в своем сознании уже давно забрал ее к себе домой, спрятал под свое крыло и ни о чем другом не заботится, как только об их будущих детях. Как хорошо, что авария не испортила результаты пластической операции, какое это для меня спасение, – невольно думал он дальше, будто в нем сидело два человека: один хлопотал и прикидывал что и как, а другой это фиксировал в сознании.

– И тебя не узнала бы, если б не услышала Даркин голос в коридоре, – между тем продолжала говорить о своем Татьяна. – Гриша, – вдруг остановилась она.

– Что?

– Ты поможешь Тамаре Михайловне похоронить девушку, которая меня закрыла от удара? – Григорий только мотнул головой, дескать, помогу. – А на Дарку не сердись. И не воспринимай ее всерьез, шути побольше. Вот она и успокоится. Я ей поручила поминки организовать, так что она тоже помогает отдать долг моей спасительнице.

– Тебя скоро выпишут?

– Обещают через неделю отпустить… – Татьяна затаила дыхание, остановившись на интонации, свидетельствовавшей, что она еще что-то прибавила бы, но видит, что Гриша собирается продолжить свою мысль.

А Григорий тем временем положил свою руку на Татьянину, лежащую поверх одеяла, легко сжал в своей ладони, затем похлопал, как это делают люди, собираясь сказать что-то важное. Татьяна, без преувеличения сказать, сызнова знакомилась с окружением, и вот такой Григорий, которого она сейчас наблюдала, ей нравился: и его внешность, и голос, и спокойный характер, и то, что он умел так хорошо смотреть на собеседника – открыто, доброжелательно, доверчиво. Как можно его обижать, такого непосредственного, искреннего человека? Она незаметным движением откинула голову назад, прикрыла веки.

– Таня, – как выдохнул, тихо сказал Григорий. – Зачем теперь что-то выдумывать, усложнять? Ты своим поступком открылась в чувствах, я… Я их принимаю и разделяю.

– Хорошо.

– Так что собирайся отсюда ехать прямо ко мне.