Текст книги "Вор под кроватью"

Автор книги: Лоуренс Блок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 30

– Нет, ты действительно вор-домушник? – спросила Барбара. – Никогда в жизни не встречала живого грабителя. Но откуда мне знать, что ты говоришь правду? Если бы ты не сказал, я бы никогда сама не догадалась.

– Разве у тебя не зародилось подозрений, когда я открыл твои замок?

– Даже не знаю. Сначала я страшно расстроилась, а когда ты начал орудовать своими крючками, решила, что окончательно схожу с ума. А может, что ты – идеальный герой, который находит выход из любой ситуации.

– Это что же за герой такой, прячущийся под кроватью?

– Умный герой. А что, там действительно столько места? Если честно, я давно уже туда не заглядывала. Слышала, что некоторые женщины непременно заглядывают под кровать, прежде чем лечь спать, но я всегда думала, что это шутка. Ладно, теперь сама начну так поступать. А что за наркотик он мне подсыпал?

– Не наркотик, сильное снотворное. Рогипнол.

– Ну, ничего себе, снотворное для романтических встреч! Какой же негодяй! Извини мой латышский, но он просто долбанутый ублюдок, грязный недоносок, мерзкий гадёныш, гребаный пидорас, извращенец! – Она перевела дыхание. – Ох, прости, ради бога, мой латышский. Или я уже это говорила?

– Да ругайся себе на здоровье.

– То есть я привела домой незнакомого проходимца, а другой в это время уже прятался у меня под кроватью. Ну а если бы я пришла домой одна? Что бы ты делал в этом случае?

– Да то же самое, поскольку мне не удалось слинять в окно. Между прочим, ты сильно рискуешь, забивая рамы гвоздями. А что, если случится пожар?

– Там же две створки окна, помнишь?

– Ну да, а рамы забиты гвоздями…

– Похоже, я могу угадать, которую из них ты пытался открыть.

– Хочешь сказать, что вторая не забита? Вот чёрт, ну я и идиот! Первостатейный.

– Наверное, хорошо, что ты не смог выбраться из моей квартиры, а то не видать мне драгоценностей как своих ушей. Почему же ты положил их назад?

– Мне стало тебя жаль. Когда он наконец-то свалил и я выполз наружу, мне казалось, что я успел тебя узнать, а я не краду у знакомых.

– Но деньги ты назад не положил!

– Ну, я ещё недостаточно хорошо тебя знал. И это были просто деньги, ничего личного, как говорится.

– Да, браслет подарил мне отец. Он собирал монеты, а золотые копил для меня, и потом на один день рождения подарил мне целый браслет из золотых монет. Я его никогда не ношу, уж очень это дурной вкус, но мне было бы жаль, если бы браслет украли. Наверное, надо положить его в банковскую ячейку. Должно быть, он дорого стоит.

– И бриллиантовые серёжки тоже положи.

– Ты прав. Они принадлежали ещё моей бабушке, но их я часто ношу, так что пришлось бы всё время бегать в банк.

Я рассказал ей о тайниках, которые можно было бы устроить в её квартире, и обещал, что сделаю такой для неё.

– О, мой герой, – прошептала Барбара, и её глаза стали такими глубокими и зовущими, что я понял: срочно пора её поцеловать. Одними поцелуями мы, конечно, не ограничились.

– Так вот откуда ты знаешь, что она была розовой, – сказала Барбара.

В глазах у меня стояли её розовые… но через пару секунд я сообразил, что она говорит о бритве.

– Ты её забрал, – продолжала Барбара. – Поэтому ты знаешь, какого она была цвета. Но зачем он разбил её? Он не любит, когда женщины бреются?

– Наоборот. Он хотел тебя побрить…

–  Побритьменя? Боже, какой ужас! А где он собирался… о нет!

– Вот именно.

– Значит, я должна быть благодарна Господу Богу, что этот мерзавец передумал. В любом случае я уже купила новую. Ладно, он разбил мою бритву, потому что он – подонок, недоносок и всё то, что я уже про него говорила. Но зачем тыеё забрал?

– Я не хотел, чтобы ты нашла её и стала гадать, почему она разбита.

– То есть ты не хотел, чтобы я поняла, наскольконеудачной была та ночь. Потому ты и квартиру мою привёл в порядок, и украденные ценности вернул на место. Ты – добросердечный, совестливый человек. Может быть, ты и преступник, но не закоренелый. Теперь я это точно знаю.

– Иногда я говорю себе, что я не преступник, а обычный человек, который время от времени совершает преступные действия…

– Вот это мне нравится!

– Но потом я велю себе заткнуться и не обманывать хотя бы самого себя.

– Это мне тоже нравится. Ну ладно, пойдём дальше. Ты вернул мои драгоценности, но деньги взял, потому что знал меня недостаточно хорошо. А затем вернул и деньги. Почему? Потому что мы переспали?

– Наверное, да. И ты ведь вначале не заметила, что они пропали, так что я подумал, что и не узнаешь об этом…

– Конечно, тебе было невдомёк, что после того, как мы с тобой поговорим, и до того, как ты вернёшь их обратно, я полезу в морозилку.

– Я должен был это предвидеть…

– Почему, Берни?

– Хотя бы потому, что это совпадение, а в моей жизни в последнее время чересчур много совпадений… Если бы ты сказала мне, что у тебя пропали деньги, не знаю, что пришлось бы придумывать, чтобы вернуть их тебе… Конечно, я бы всё равно их отдал, но только не таким путём!

– Да уж, а я решила, что окончательно свихнулась… И ещё ты со своими объяснениями. Ха-ха-ха! Вообще-то мне понравилась твоя теория о дематериализации.

– Ничего более умного не пришло в голову.

– Да и вторая теория тоже вполне приемлема, и мне сразу же полегчало. Помнишь её? Что я достала из морозильника деньги и положила их назад, не отдавая себе отчёта в том, что именно держу в руках. Интересно, как такой синдром назвали бы психоаналитики? «Истерическая слепота»? Но на самом деле истерика у меня началась, когда я обнаружила конверт в морозилке. Что бы мозгоправы сказали по этому поводу?

– Наплели бы что-нибудь на тему «эмоционально вовлечённой» сетчатки глаза.

– Да уж… Боже мой, Берни, ну и деньки тебе выпали! В среду ты вломился ко мне, хотя нет, почему вломился? Ты же ничего не сломал… Единственной жертвой нападения этого грязного маньяка стала моя бедная бритва. Не важно, ты был здесь в среду ночью. А в пятницу подцепил меня в «Парсифале»… или это я подцепила тебя?

– Мы подцепили друг друга.

– … так что сюда мы пришли вместе. В субботу ты вернулся, чтобы положить на место конверт с деньгами, и… О, я только сейчас сообразила! Он ведь забрал деньги у меня из бумажника, верно?

– Верно, но, к счастью, оставил кредитки.

– Так и есть. Он забрал деньги, мне казалось, там было не больше восьмидесяти долларов, но на следующее утро кошелёк ломился от купюр. Это ведь ты их туда положил, так?

– Э-э-э, да… Я взял немного из той, другой пачки.

– Но её ты тоже вернул полностью. Выходит, ты ещё и потратился на этом ограблении. Что же ты за вор такой?

– Очень хороший вор, – обиженно возразил я. – Просто неважнецкий бизнесмен.

На лице Барбары появилось странное выражение, как будто она хотела сказать: «Ты, чудак-человек, явно с Луны свалился. Но кажется, мне это очень нравится!»

Она перевела дыхание и с улыбкой продолжала:

– А сегодня воскресенье, и за один вечер ты побывал в моей квартире дважды. Вначале я впустила тебя, а потом ты впустил меня. Похоже, ты был очень занят эти дни. Но что же ты делал в свободное время? Работал в своём магазине?

– Барбара… – Я посмотрел на неё и вздохнул. – Ты не знаешь и половины того, что я делал.

Наверное, мне надо было выговориться, потому что меня прорвало и я не замолкал в течение последующего часа. А когда закончил, она знала всё.

Глава 31

В понедельник утром мы с Кэролайн пересчитали деньги, потом отправились в её банк, и Кэр заполнила бумаги, необходимые для того, чтобы открыть банковскую ячейку. Свободны были только ячейки самого маленького размера, но ей вполне хватило – она принесла с собой шестьдесят пять тысяч баксов стодолларовыми купюрами. Мелочь Кэролайн оставила на текущие расходы.

После банка Кэр полетела открывать свой собачий салон, а я поймал такси и поехал в сторону Бродвея. Конечно, на метро было бы быстрее, но, имея на руках больше ста тысяч наличными, я не хотел рисковать. Поезда первой линии останавливаются на углу Бродвея и 79-й улицы, где в маленьком отделении Сити-банка я много лет снимаю ячейку. На метро я доехал бы туда за десять минут, но мне пришлось попотеть, добывая эти деньги, и я не чувствовал себя вправе рисковать ими – преступность в Нью-Йорке всё ещё очень высока. Выйдя из такси на десять долларов беднее, я, несмотря ни на что, был доволен.

В банке я сел за столик и заполнил карточку, тщательно расписавшись «Уильям Джонсон» – под этим именем я снимал ячейку. Я специально выбрал совершенно нейтральное имя, которое сразу вылетало бы из головы клерков. Мне же не грозило его забыть, потому что я знал одного Уилла Джонсона – он был моим наставником в те далёкие времена, когда мы бегали с деревянными пистолетами и назывались бойскаутами, – хороший был мужик!

Девушка-клерк видела меня в первый раз, но, сравнив мою подпись с другими подписями на карточках, без звука провела меня в хранилище, мы вместе вставили наши ключи в замки и вытащили ящик. Мой ящик был больше ящика Кэролайн раз в десять, однако мисс Чанг легко вытащила его, поскольку он был абсолютно пуст. Я там никогда ничего не храню подолгу, потому что такой сейф предохраняет только от других воров, но не от налоговой полиции – эти уж найдут способ докопаться до всех твоих сбережений! Конечно, пока они ничего не знают о том, что у меня есть сейф, но рано или поздно узнают, и тогда в моих интересах, чтобы он был пуст. Поэтому я использую банковскую ячейку для временного хранения капитала, пока не придумаю, как лучше распорядиться им. Конечно, если бы «уголовники» не испортили мой тайник, я бы сложил деньги туда, но… банковская ячейка меня вполне устраивала.

Мисс Чанг провела меня в маленькую комнату, где я запер дверь и перегрузил все сто двадцать пять тысяч долларов из кожаного дипломата, который принёс с собой. Моя доля составила сто тридцать пять тысяч, но часть я уже потратил, а оставшиеся деньги лежали в ванне Кэролайн, засыпанные наполнителем для кошачьего туалета.

Когда я выходил из банка, в дипломате у меня оставалась только доля Марти – около тридцати пяти тысяч, из неё я решил заплатить ещё за одно такси, которое доставило меня к магазину. Я отпер двери, но не стал выносить на улицу столик: было одиннадцать, всё равно через час пришлось бы затаскивать его обратно. Кэролайн уже покормила Раффлса, но маленький подхалим всё равно пошёл нарезать круги вокруг моих ног, урча во всё горло, в надежде выманить у меня ещё немного его любимого корма «Девять жизней». Обычно такая кошачья политика работает, но в этот раз я был непреклонен.

Открыв дипломат, я достал материалы, которые Кэр скачала с нескольких сайтов и распечатала для меня. Я просмотрел их утром, но некоторые заслуживали более пристального внимания, чему я и посвятил следующий час, а вокруг царила полная тишина. Только в начале первого звонок на двери прозвенел, возвещая о приходе покупателя.

– Добрый день, – поздоровался я, не поднимая глаз. – Заходите, осмотритесь и дайте мне знать, если вам что-нибудь приглянется.

– Это вряд ли, Берни. Насколько я вижу, в твоём магазине нет ничего интересного – одни пыльные книги. А ты что читаешь?

– Да тоже ничего интересного, Рэй, та же печатная продукция, только без обложки. – Я аккуратно сложил листы и отодвинул в сторону.

Рэй отчаянно скосил глаза, пытаясь рассмотреть, что на них написано, не поворачивая при этом головы, и тут его взгляд упал на дипломат.

– О, какой симпатичный чемоданчик, – заинтересовался он. – Кажется, я его уже раньше видел.

– Возможно. Он у меня много лет.

– У тебя там, наверное, сидит пара кроликов?

– Пара кроликов? В дипломате?

– Я уже сказал, что видел его раньше, и каждый раз ты вытаскивал оттуда по кролику. Если снова захочешь повторить фокус, только свистни – мне не хотелось бы такое пропустить.

– Вряд ли, дружище, – ответил я. – Но если кролики появятся, дам тебе билет в первый ряд.

– Лучше в последний, Берни. Тогда я, по крайней мере, смогу запереть двери, чтобы ты не сбежал. – Он понизил голос и придвинулся ближе ко мне. В магазине никого не было, но, вероятно, он не хотел, чтобы Раффлс его услышал. – Я проверил пальчики на бритве, которую ты мне дал. Можешь забрать обратно, но только она не работает. И ручка совсем треснула, так что лучше купи себе новую…

– Знаю. А ты смог идентифицировать отпечатки? Правда? Ну и скорость!

– Компьютеры, – с удовлетворением сказал он. – С ними всё получается в три раза быстрее. Даже ответ из Вашингтона не приходится долго ждать! Конечно, ещё удобнее, если вообще не надо посылать пальчики в Вашингтон, что возможно в том случае, когда они – местные и у нас уже засвечены.

– Думаю, это вполне вероятно.

– Короче, там были неполные отпечатки другой руки, скорее всего женской, судя по размеру. Они чистые, и я не стал посылать по ним запрос в столицу, потому как рассудил, что тебя они не интересуют. А вот те, что отпечатались поверх женских, нам очень даже знакомы. Тебе что-нибудь говорит имя Уильям Джонсон?

– Как?! Нет, Рэй, абсолютно ничего.

– Эх, Берни, лучше тебе в покер не играть, Малыш. Все узнают твои карты ещё до того, как ты сам поглядишь в них. Так вот, этот Уильям Джонсон – последний, кто держал бритву в руках. Ты так и думал, верно?

Мне следовало ожидать чего-то подобного, если учесть количество совпадений, которые уже случились со мной в последние дни. Конечно, Уильям Джонсон – весьма распространённое имя, но я совершенно не ожидал услышать его через час после моего визита в банк.

– Не может быть! – воскликнул я. – Это, должно быть, другой Уильям Джонсон. Я так отреагировал потому…

– Да уж, отреагировал. Как будто поперхнулся тухлой устрицей.

– Нет, просто, когда я поступил в бойскауты, Уильям Джонсон был моим первым наставником. Я как раз думал о нём час назад.

– Да ну?

– Потом он попал в переделку, так что, вполне возможно, его пальчики у тебя есть. Но он тогда не жил в Нью-Йорке, и вообще это совершенно другой человек. Сколько лет твоему Джонсону?

– Тридцать пять.

– Ага, значит, точно другой. Мой наставник – ему сейчас, наверное, за шестьдесят. А у этого есть судимость? Что ж, неудивительно.

– А что ты знаешь о нём, Берни?

– Ещё минуту назад, – ответил я, – не знал даже его имени.

Мгновение он смотрел на меня не мигая, потом передёрнул плечами и отвернулся.

– Ладно, Малыш. Не могу сказать, что верю хоть одному твоему слову, но ты нашёл ту книгу, так что, надеюсь, знаешь, что делаешь. Этого Джонсона арестовывали раз пятнадцать, не меньше, привлекали за драку, пьяный дебош и угрозы. Ничего особенного, просто мелкая пьяная шваль.

– А он сидел?

– Сажают только в том случае, если судья вынесет приговор. А у него дело никогда до этого не доходило. Знаешь, кто его дядя? Майкл Кваттроне, наверное, ты слышал о нём.

– Инвестиции?

– Ну да, так он их называет. Он замешан в операциях с фирмами-однодневками, много лет этим промышляет, продаёт фиктивные акции по холодным звонкам, у него целая бригада в офисе трудится, клиентов привлекает. Как только клиент проглотит наживку, его денежки немедленно уходят на липовые счета, а фирма закрывается. Кваттроне связан с местной мафией, мы думаем, он стирает для них деньги.

– Отмывает, ты хочешь сказать?

– Нужно постирать грязные простыни? Отнеси их китайсев прачечную на углу… Нужно, чтобы твои героиновые барыши выглядели чистыми? Иди к Кваттроне, он тебе поможет. Конечно, мы не знаем, имеет ли Джонсон к этому отношение, но и он время от времени принимает участие в ловле клиентов для дяди.

Он сын сестры Кваттроне, так что, когда его берут, дядюшка вытаскивает из широких штанин пачку бабосов и нанимает лучшего адвоката в городе. Вообще-то этот мелкий засранец нигде особо и не работает. Иногда подрабатывает вышибалой в баре, иногда шофёрит понемногу.

– Боже, какой неприятный тип, – заметил я. – А ты, случайно, не знаешь, где он живёт?

– Последний адрес – в районе Пятидесятых. Хочешь, продиктую?

Когда Рэй ушёл, напомнив мне в сотый раз, что я обещал показать ему трюк по вытаскиванию кролика, я схватил «Жёлтые страницы» и принялся их судорожно листать. В Джонсонах недостатка не было, многие из них были даже Уильямами или значились как У., но ни один из них не был зарегистрирован на 53-й улице, то есть по тому адресу, который мне дал Рэй. В принципе я не был удивлён. Последние сведения о Джонсоне поступили три года назад, а он не производил впечатления человека, жаждущего пустить корни на одном месте.

Я взял роман Джона Сэнфорда, нашёл место, на котором остановился, и вновь погрузился в волшебный мир логики и здравого смысла Лукаса Дэвенпорта. Но больше пары страниц прочитать не смог – пора было ехать на обед к Марти.

Глава 32

В «Притворщиках» действуют довольно жёсткие правила, и одно из них гласит, что деловые вопросы во время обедов обсуждать нельзя. Конечно, разговоры обедающих не прослушиваются, под стойкой бара и около бильярдного стола нет микрофонов, следящих, чтобы слова вроде «аудит» или «налоговая инспекция» не произносились, – до такого зверства хозяева клуба пока не дошли… Просто они хотят, чтобы напряжённый, суетливый дух современного бизнеса не портил аппетита их клиентам. Поэтому кейсы и дипломаты положено на входе сдавать в гардероб. Зная это правило, я заранее переложил деньги из дипломата в два простых белых конверта, которые и вручил Марти, как только нам принесли аперитив.

– Это твоя доля.

Марти приоткрыл один конверт, и при виде толстой пачки «зелёных» его глаза слегка расширились. Он быстро убрал конверты во внутренний карман пиджака и слегка похлопал себя по груди.

– Вот это сюрприз, – сказал он. – Я даже не предполагал, что ты так быстро, э-э-э, выполнишь сие благородное дело.

– В пятницу вечером.

– Потрясающе! И как я полагаю, всё прошло удачно. Весьма удачно, судя по весу и размеру конвертов.

– Ну, ты же не знаешь, что в них! – рассмеялся я. – Может, они набиты однодолларовыми бумажками! Ладно, не пугайся, там только сотки. Да, всё прошло очень удачно. – Я рассказал ему, сколько денег в конвертах, добавив, что это – пятнадцать процентов от общей суммы.

– Ну как же чудесно! – с довольным видом произнёс Марти. – Больше всего меня радует, что ты обул Говноеда на такую сумму.

– Ну а меня больше всего радует сама сумма.

– Берни, ну почему же ты тогда не оставил их все себе? Я ведь заранее отказался от своей доли.

– Да, но это несправедливо! Без тебя я бы вообще ничего не получил.

– Я очень рад, что ты так думаешь. – Он ещё раз похлопал себя по груди. – Признаюсь, мне есть на что их потратить.

Мы с удовольствием выпили: Марти заказал мартини, а я – белое вино, а затем приступили к заказу обеденных блюд, названия которых Марти написал на узкой полоске бумаги, выданной ему официантом. Не знаю точно, зачем в этом клубе принято писать заказ на бумаге – официанты, вроде не глухие и вполне грамотные, но нет, клиенты должны, высунув язык, выписывать названия блюд… Мне кажется, это сделано специально, чтобы члены клуба ни на минуту не забывали, в каких священных стенах они находятся.

Когда официант торжественно удалился, унося на подносе наш заказ, я спросил Марти, общался ли он в последнее время с Марисоль.

– Нет, – грустно признался он. – Но я и не пытался. Эта страница закрыта, Берни. Она предпочла другого, и выбрала его сама. Мне, конечно, страшно хочется наказать Говноеда, и я полагаю, что твоими руками мы уже сделали это, но бегать за ней, умолять… Нет! Что было, то прошло.

– Рад это слышать, – сказал я. – Однако позволь мне ещё раз взглянуть на закрытую страницу?

– Что ты имеешь в виду?

– У меня к тебе несколько вопросов, касающихся Марисоль. Ты говорил, что её мать из Пуэрто-Рико?

– Вроде того, её предки оттуда. Но сама она, по-моему, родилась в Бруклине.

– А отец из Северной Европы.

– Да, из какой-то балтийской республики. Весьма необычное сочетание, ты не находишь? Лёд и пламя! О-о-о-о, как вспомню…

– А из какой республики, знаешь?

– Что? Их вроде всегда было три… Две начинаются с буквы «эл», и он – из одной из этих, потому что, как называется третья, я ни в жизнь не вспомню. Эритрея? Нет, как-то иначе.

– Эстония?

– Ну да, конечно! Эстония! А где же тогда Эритрея? Нет, не говори, мне безразлично, её отец всё равно не оттуда, и даже не из Эстонии. Это тебе поможет?

– Возможно. А ты называл мне её фамилию? Я что-то запамятовал.

– Фамилию? Нет, не называл, и ты поймёшь почему. Марис.

– Её фамилия Марис? Ну и что? – Я минуту подумал. – А, понимаю.

– Ну да. Марисоль Марис. Представляешь? Я думал, она поменяет фамилию, но она и слышать об этом не хотела. Решила, что такое сочетание будет выделяться в титрах, но не выглядеть смешным. Ну, теперь-то, когда её имя никак не связано с моим, я могу взглянуть на вещи более объективно, и знаешь что? Я даже отчасти рад, что мы разошлись.

Я его понимал. Действительно, в сочетании Марисоль Мариси Мартин Джилмартинявно чувствовалось что-то извращённое.

– Она не хотела обижать своих пуэрто-риканских родственников, но и литовские корни хотела сохранить. Или латышские?!

– Пожалуй, выходит так, что она должна иметь латышские корни?

– Н-да? – Марти нахмурился. – Она говорила, ей ещё повезло, что её зовут Марисоль. Мать собиралась назвать её Иммакулата Концептио, [11]11
  Immaculata Conceptio – непорочное зачатие (лат.).


[Закрыть]но отец не разрешил, спасибо ему большое.

– А сколько ей лет?

– Она просто неприлично молода. – Марти мечтательно улыбнулся.

Я спросил его, сколько это в человеческом возрасте, и он ответил, что, наверное, двадцать с маленьким хвостиком. Я сделал в уме кое-какие подсчёты: получалось, что она родилась в конце семидесятых, а это не совпадало с выводом, который я только что чуть не сделал. Или всё-таки?..

– А как встретились её родители? И где? В США? Либо… где-то ещё?

– Они встретились в Бруклине. – Марти был слишком хорошо воспитан, чтобы поинтересоваться, какого чёрта я сыплю соль ему на раны и мучаю его вопросами о Марисоль. – Он приехал сюда в конце шестидесятых или в начале семидесятых. Участвовал в шахматном турнире в Торонто и попросил там политического убежища, а потом перебрался в Штаты. Он жил в Бэй-Ридж, а она – в районе Сансет-парк, всего в нескольких кварталах, ну вот, они случайно встретились и влюбились друг в друга. – Склонив голову к плечу, мой друг взглянул на меня с улыбкой. – А больше, к великому сожалению, ничего не могу тебе рассказать. Если хочешь, спроси у неё сам. Думаю, она всё ещё живёт в той квартире, хотя сейчас за неё платит Говноед. Запишешь адресок?

Уже дважды мой разговор кончался тем, что я записывал адрес. Ещё один раз, и придётся добавить это к списку совпадений. Я взял со стола салфетку и записал не только адрес, но и телефон Марисоль Марис.

После обеда я отправился обратно в магазин и с головой погрузился в «Жертву салата». Повествование захватило меня, и я с сожалением отложил недочитанный детектив в сторону – пришла пора идти на встречу с Кэролайн в «Вечный кайф». Когда я влетел в бар, Кэр уже сидела за нашим обычным столиком. Но не одна. Впрочем, выглядела она так, как будто мечтала только о том, чтобы остаться в одиночестве.

– Привет, Кэролайн, – сказал я. – Привет, Рэй! – И сел как раз между ними, как судья между игроками в начале теннисного матча.

– Хорошо, что ты пришёл, – обратился ко мне Рэй, стреляя в Кэр глазами. – Коротышка уже начала меня конкретно доставать…

– О, наверное, всё дело в погоде, – примирительно заметил я. – Барометр падает, и всё такое. Ведь обычно вы прекрасно ладите…

– Эй, Берн, поменьше слов, – оборвала меня Кэролайн. – Чем дольше ты будешь изображать светскую беседу, тем дольше он тут просидит.

– Мне уже пора вырвать себя из вашего милого общества, – сказал Рэй, – но есть новости. Берни, помнишь вырезки из газет, которые мы нашли в квартире толстяка? Так вот, мои эксперты перевели те, что на русском языке, и представь себе, все они про этого, как его… Чёрного Бича из Ринго.

– Из Риги?

– Ну да, какая разница? Они сейчас переводят остальные, точнее, ищут кого-нибудь, кто смог бы их перевести, но давай поспорим, что все они будут на ту же тему?

– Чего-то не хочется с тобой спорить.

– И правильно, потому что я бы забрал денежки из твоего кармана прямо сейчас! Так вот, остальные заметки написаны вроде как нашими буквами, но чёрт меня побери, если я хоть одно слово понял. Впрочем, вру, одно слово я всё-таки понял, потому что это было имя.

– Кукаров.

– Дьявол! А ты как догадался? – Рэй тут же поднял руку, отметая мои объяснения. – Не хочу знать, Берни, чем ты там занимаешься, но теперь уже всерьёз думаю, что очень скоро кролики не что выскочат – полетят.

После того как дверь за ним закрылась, Кэролайн закатила глаза и простонала:

– Наконец-то свалил! Но вот ведь засранец! Слинял и не подумал заплатить за своё пиво. Впрочем, я готова вагон пива купить, лишь бы не видеть больше его немытую рожу.

– Да ладно тебе, Кэр. Рэй – нормальный чувак.

– Нет! – заявила она горячо. – Никогда с этим не соглашусь. А что это за летающие кролики?

– Он хочет, чтобы я вытащил кролика из дипломата.

– У тебя что, в дипломате кролик?

– Рэй думает, что я вытаскиваю кроликов из шляпы, как фокусник. Но у меня нет шляпы. Он хочет, чтобы я собрал всех в комнате и показал ему убийцу, а я пока не понимаю, как это сделать.

– Потому что не знаешь, что именно произошло.

– О, у меня уже сложилось вполне чёткое понимание того, что произошло, – сказал я, – и как произошло, и кто за всем стоит. Но ведь это – не обычный случай, согласись. Обычно у нас полно подозреваемых, и один из них оказывается убийцей.

– А здесь у нас вообще нет подозреваемых.

– Точно. Я привык к тому, что ко мне в магазин заходят разные люди, и кто-то из них оказывается убийцей. Но в этот раз ко мне зашёл лишь Валдис Берзиньш, и мы никак не сможем навесить убийства на него, потому что он сам – жертва убийства.

– Ну и что ты собираешься делать?

– По-хорошему, не стоит вообще ничего делать, – рассудил я. – Мне уже один раз повезло, и всё вроде бы прошло чисто. У меня даже появилась девушка. Конечно, забраться к девушке под кровать и присутствовать при её изнасиловании – не самый лучший способ знакомства, никому не посоветую, но в моём случае, как ни странно, сработало. Я вчера рассказал ей всё, представляешь? И вроде бы она даже смогла это переварить. Короче, для меня лучше всего будет сейчас лечь на дно и дать полиции самой во всём разобраться. Или не разобраться. А мне и так хорошо.

– Но ведь ты не сможешь остаться в стороне, Берн, верно?

– Кто знает?

– О да, так я тебе и поверила, – фыркнула Кэролайн.

Я позвонил Барбаре, услышал её автоответчик и повесил трубку. Позвонил на рабочий номер и попал на неё. Похоже, придётся задержаться, пожаловалась она, и я сказал, что, может, оно и к лучшему, так как мне всё равно надо кое-что уладить самому. На это Барбара сообщила, что является стражем порядка, и если мои дела подразумевают нарушение закона, то она предпочтёт о них не знать. Я посоветовал ей не забивать свою хорошенькую головку мужскими проблемами и в ответ услышал пожелание, выполнить которое был физически не в состоянии.

– Прости мой латышский, – добавила Барбара, смеясь. – До завтра!

До 34-й улицы я доехал на автобусе, зашёл в забегаловку, перекусил пиццей и стаканом колы, а затем пересел на другой автобус до Лексингтона. Я зашёл в пять или шесть баров, включая «Парсифаль», но в каждом задерживался не более пяти минут. Правда, по дороге я сделал несколько телефонных звонков. Один из звонков был на номер Крэндела Мейпса в Ривердейле. К телефону подошёл мужчина, и я сказал:

– Простите, ради бога, не уверен, что правильно набрал номер. Мне нужен Клиффорд Мейпс, композитор.

– Никогда о таком не слышал, – пробурчал Мейпс. – Я даже не знал, что в Нью-Йорке есть композитор по фамилии Мейпс. Какую музыку он сочиняет?

– О, он сочиняет не музыку, – сказал я, – он просто гений по части лимериков. Он их сочиняет.

– Что же, удачи ему, – бросил Мейпс и повесил трубку.

Я развеселился и около получаса старательно придумывал рифмованную сагу о бедняге по имени Мей-псссс, который «страшный был дуралей-пссс». У него бабла увели «аж целый кейс-псссс»(или, для точности, двести тридцать семь тысяч баксов), и теперь он «в полной жопе-йпссс». Мне всё сложнее стало находить рифмы, и я бросил это занятие. Если хотите, сами можете придумать продолжение. А мне некогда.

Ещё я несколько раз звонил на номер, который мне продиктовал Марти, и слушал записанный на автоответчик голос Марисоль Марис, предлагающей мне оставить ей сообщение. Голосок у неё был действительно приятный, и в нём не чувствовалось акцента, ни латышского, ни пуэрто-риканского. Она разговаривала как обыкновенная симпатичная американская девушка.

Я не стал оставлять ей сообщение, хотя обычно делаю это, – не счёл нужным проверять, подходит ли она к телефону, когда звонят с незнакомого номера. Она ведь была начинающей актрисой, а такие не упускают ни одного телефонного звонка в надежде на ещё одно прослушивание, на ещё один просмотр. Если она не отвечала, значит, её не было дома, но она была и не с Мейпсом, который в настоящее время бродил по своему особняку, пытаясь не думать о лимериках, в коих главную роль играл он сам.

Я пошёл на северо-запад, пересёк Таймс-сквер, каждый раз останавливаясь у телефона-автомата, чтобы набрать её номер, и держал палец наготове, нажимая на рычаг при первом сигнале автоответчика. Если делать всё быстро, можно получить обратно свои монеты. Мне не повезло только раз – что удивительно само по себе, поскольку в Нью-Йорке уличные таксофоны не спешат возвращать монеты, даже если тот, кому вы звоните, вообще не снимает трубку.

Я так разыгрался, что, позвонив Марисоль из автомата на углу Девятой авеню и 46-й улицы, сразу же дал отбой и забрал выпавшие назад монеты и только потом сообразил, что мне ответил живой человеческий голос. Да, он был похож на голос с автоответчика, но это была Марисоль собственной персоной. Я снова набрал её номер.

– Слушаю! – сказала она довольно раздражённо.

– Простите, – извинился я. – Я звонил минуту назад, но нас разъединили.

– Я и не поняла, что случилось.

– Хорошо, что вы дома, – выпалил я, пока она не успела опомниться. – Пожалуйста, никуда не уходите. Я буду буквально через пару минут.

Я помчался вперёд на всех парах. Её дом в точности соответствовал стандартам Адской Кухни, на каждом этаже располагалось по четыре квартиры, рядом с 3-С значилось «Марис».

– Это я! – произнёс я в домофон, и не соврал. Видимо, мои слова показались ей вполне убедительными, потому что она сразу открыла входную дверь.

Я взлетел на третий этаж, дверь под номером 3-С распахнулась, как раз когда я собирался постучать. Молодая женщина, открывшая мне, была высока ростом, стройна и отличалась тем, что мы привыкли называть «природной грацией движений». У неё были большие голубые глаза (наследство отца-прибалта), русые волосы и смуглый оттенок кожи. Особенно меня поразили её пухлые чувственные губы – при взгляде на них сердце любого мужчины сжалось бы от предвкушения всех грешных радостей, которые она могла ими доставить.