Текст книги "P.S. Я тебя ненавижу (ЛП)"

Автор книги: Лорен Коннолли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Но если ты сейчас скажешь, что она поедет с нами, я выхожу из игры.

Перед смертью Джоша я всеми силами избегала их обоих. Уклонялась от встреч в больничных коридорах, ускользала из палаты брата, чтобы уйти на работу, когда они приходили его навестить. Я говорила себе, что это поочерёдные смены, чтобы Джош не оставался один.

Но на самом деле я была трусихой. Пряталась от напоминания, что мне не хватило чего-то, чтобы быть на их месте.

Джоша больше нет, и в его последней просьбе было чётко сказано, что я должна провести это время с Домом.

Но терпеть это ещё и в компании их счастливой супружеской жизни я не собираюсь.

Дом замирает в дверях кухни, потом медленно поворачивается. Я вижу, как его густые брови резко опускаются, выражение становится непонимающим.

– Разве тебе никто не сказал? – В его голосе слышится лёгкое недоверие.

Что-то важное. Что-то, чего я не знаю. Что-то, о чём знают все остальные.

Я скрещиваю руки на груди и сверлю его взглядом. Мне не нравится быть в неведении, даже если сама же себя туда загнала, принципиально не спрашивая о нём, когда говорила с Джошем.

Его глаза опускаются к праху моего брата, и я напрягаюсь в ожидании следующих слов.

– Мы с Розалин в разводе.

Глава 4

Двух часов в машине оказалось недостаточно, чтобы осознать, что Дом разведён.

Когда он предложил поехать вместе, я сразу отказалась – да ни за что я не хотела застрять с ним в замкнутом пространстве. Но к тому же мне нужен был весь этот путь, чтобы разобраться в новом факте так, будто это сложное уравнение.

Как так вышло, что идеальная пара больше не вместе?

Дом и Розалин были образцовыми школьными влюблёнными: красавчик-отличник, капитан бейсбольной команды и умница из клуба дебатов, лучшая ученица в выпуске. Король и королева выпускного. Они бы ещё и на выпускном победили, если бы Джош не убедил половину старшеклассников проголосовать за него ради шутки над лучшим другом.

Мой брат надел такой же костюм, как у Дома, нахлобучил чёрный парик и настоял на танце со своей «королевой», прежде чем с ухмылкой вернул её раздражённому, но явно забавляющемуся Доминику.

Лето, когда Дом и Розалин расстались – то самое лето, когда он меня поцеловал, когда его руки были на мне, и когда я позволила своему наивному сердцу поверить, что у меня есть шанс с Домиником Перри, оказалось всего лишь незначительным сбоем в их безупречной истории.

Потом они снова сошлись, устроили красивую свадьбу, на которой присутствовали обе семьи. Дом устроился в бухгалтерскую фирму, а Розалин поступила в юридическую школу.

Я узнала обо всём этом от Джоша, который пересказывал мне их жизнь, будто это был бесперебойный воздушный полёт в сказочную страну: ни турбулентности, ни резких порывов ветра. Только плавный, уверенный набор высоты.

А теперь они в разводе.

– Какого хрена? – пробормотала я себе под нос. В очередной, не первый, и даже не десятый раз.

Я не могу это переварить. Если я хочу понять, что случилось, мне придётся спросить у Дома.

Этого не будет.

Если бы Джош был здесь, я могла бы вытянуть информацию из него.

Или… может, и нет.

Припарковавшись на улице, ведущей к набережной Рехобота, я прокручиваю в голове временную линию. Дом сказал: «Мы разведены». Развод не происходит за неделю. Значит, это тянулось какое-то время.

Значит, Джош знал и не сказал мне. Почему он ничего не упомянул? Я настолько оторвана от людей, с которыми росла? Но ведь этого я и хотела… не так ли?

Вдруг по стеклу стучат. Я вздрагиваю от неожиданности.

Дом стоит у двери, с лицом, с которого невозможно ничего считать.

Я почти решаю остаться в машине, заставив его так и стоять здесь, как какого-то преследователя, пока не соберу разбросанные мысли.

Но затем он поднимает конверт.

Делавэр.

Желание узнать, что написал мой брат, затмевает всё остальное.

Он ещё не ушёл. Частичка его есть в этом конверте, так же как в стеклянном контейнере, который я беру с пассажирского сиденья.

Да, Джош ехал рядом со мной.

Да, я, возможно, вела с ним несколько односторонних бесед по дороге сюда.

Я распахиваю дверь, почти задев ею Дома по ноге, но он, чёртов рефлексивный гад, слишком быстро отходит в сторону.

– Пошли. – Он идёт впереди, а я плетусь за ним, стараясь не морщиться от боли в ногах.

Надо было настоять на том, чтобы заехать в отель и переодеться, но меня слишком отвлекало слово, которое снова и снова звучало в голове.

Разведён.

Я отталкиваю это слово. Осознаю, что не смогу осознать. Сегодня на меня уже слишком много свалилось.

Всё, на что у меня хватает сил, – это этот абсурд с развеиванием праха.

Когда мы добираемся до дорожки, ведущей на пляж, я сразу же сбрасываю туфли и со стоном опускаю ноги в холодный песок.

Дом оборачивается на мой звук, осматривает меня с ног до головы.

– Что не так?

Приятно осознавать, что мой стон удовольствия звучит как стон боли.

– Твоё лицо.

Бум. Попадание.

Честно говоря, я голодная и должна была быть пьяной уже несколько часов назад, так что мои шутки сейчас не в лучшей форме.

Дом раздражённо выдыхает и снова отворачивается. Как он умудряется идти по песку в лакированных туфлях и не выглядеть при этом как аист на коньках?

Чёрт бы его побрал.

Солнце уже низко, свет падает нам в спины. На Западном побережье сейчас был бы идеальный пляжный закат.

Но мне не нужен этот чёртов пейзажный идеал.

Если бы закат был живописным, здесь, наверное, собралось бы больше людей. А так нас окружают лишь рыбак неподалёку, кто-то, завернувшийся в одеяло и читающий книгу, и бегун, который пробегает мимо.

Дом уводит нас дальше, подальше от потенциальных зрителей. Остановившись, он поднимает конверт, а ветер с запахом соли пытается вырвать его из его пальцев.

– Ты готова?

Но ничто, даже лёгкий морской бриз, не могло сравниться с силой Доминика Перри.

– Открывай.

Я прижимаю Джоша к груди, вглядываясь в него сквозь стекло, стараясь представить его голос, накладывающийся на тот, что сейчас читает его последние слова.

Дорогие Мэдди и Дом,

Добро пожаловать в Делавэр!

Дом ужасно читает восклицательные знаки, но я уверена, что они там есть. Джош всегда старался наполнять свои сообщения энергией.

Так близко, но я так и не перешагнул границу этого штата. Спасибо вам обоим, что привезли меня сюда.

Я люблю океан. То, как вода тянется и тянется, кажется бесконечной. Каждый берег, на котором я побывал, напоминал мне, насколько я мал в этом мире. Но также о том, насколько мне повезло видеть то, что всегда вызывает восхищение.

Простите, если я слишком сентиментален, но, думаю, эти письма – лучшее место, чтобы позволить себе немного слащавости.

Я хочу, чтобы вы сводили меня поплавать. Да, я знаю, что вы оба предпочитаете бассейны, но я хочу, чтобы вы шагнули в дикую воду. Позвольте волнам тянуть вас. Пусть они унесут часть моего праха.

А потом, когда меня уже не будет, найдите ближайший бар, где есть хоть что-то из разливного пива, и поднимите тост. За меня, конечно!

Сделайте фото и попробуйте улыбнуться ради меня.

С любовью,

Джош

Дом медленно складывает письмо, возвращает его в конверт и бережно прячет в лацкан своего пиджака. Всё это время он смотрит на воду.

Я опускаю взгляд на свой наряд.

Под шерстяным бушлатом у меня всё ещё то же самое неудачно сидящее чёрное платье и адские колготки, на которых, как я только что заметила, ещё и дырка на пальце.

Я хочу избавиться от этого. Даже в холодном зимнем воздухе мне хочется снять с себя всё это, бросить в океан и никогда больше не видеть.

Но вся моя одежда осталась в отеле в Пенсильвании, а ехать несколько часов обратно в одном только зелёном комплекте нижнего белья – не самая гениальная идея. По крайней мере, потому что между мной и отелем есть минимум два пункта оплаты проезда, где я, мягко говоря, устрою шоу. Но я могу избавиться от этого траурного костюма хотя бы на мгновение. Сбросить с себя зудящее, жёсткое напоминание о похоронах.

– Ладно, Джош. Пора купаться.

Я ставлю контейнер с его прахом рядом с туфлями, сбрасываю пиджак и тянусь к подолу платья.

– Что ты делаешь? – Дом наблюдает за мной, но я игнорирую тяжесть его взгляда, стягивая платье одним резким движением.

– Веду себя, как хорошая сестра, очевидно.

Я сдёргиваю колготки, и зимний ветер тут же вонзается в кожу ледяными иглами, покрывая её мурашками. Воздух ещё не такой холодный, чтобы замерзнуть, но комфортом тут и не пахнет.

– В письме не было сказано раздеваться догола, – в голосе Дома звучит напряжение. Злость? Раздражение?

Мне наплевать. Он уже видел всё это раньше. И тогда решил, что я не стою его внимания.

Я отбрасываю волосы назад резким движением, словно сметая его слова.

– Я же не голая, извращенец. Просто не хочу сидеть в баре в мокром платье. Так что у меня импровизированный купальник. Хочешь – иди, хочешь – не иди. Желательно второе.

– Мы могли бы вернуться летом.

Встретиться с Домом больше, чем абсолютно необходимо? Нет уж.

– Делай что хочешь.

Я даже не смотрю на него, просто направляюсь к воде. Было бы проще броситься в неё, одним решительным шагом, прежде чем у меня появится возможность передумать. Но если я это сделаю, мои лёгкие наверняка снова устроят забастовку, у меня случится второй приступ за день, и я просто утону. Тогда Дому пришлось бы делать мне искусственное дыхание. Я не зацикливаюсь на том, почему эта мысль вдруг вызывает странное тепло в груди. Это очевидно реакция отвращения. Так что я делаю всё правильно, шаг за шагом погружаясь в ледяную воду.

Пальцы. Ступни. Щиколотки. Голени. Каждое касание океана жжётся холодом, но почему-то заставляет меня хихикать. Вода очищает. Она смывает тяжесть дня. Смывает липкие остатки фальшивого сочувствия. Океан передо мной тянется бесконечно далеко, тёмнея под уходящим солнцем. Бескрайняя чернильная пустота, в которую я могу раствориться. Так ли чувствуется смерть?

Я надеюсь. Я надеюсь, что в конце Джошу не было больно. Что он не боялся.

Я надеюсь, он воспринял это как своё следующее приключение.

– Не заходи слишком глубоко.

Командный голос вырывает меня из задумчивости, и позади раздаётся всплеск. Холодные брызги оседают на моей коже, прокалывая иглами оголённые бёдра. Дом. Он подошёл.

Но он не осторожно заходит в воду, как я. Он идёт напролом.

Я разворачиваюсь, уже готовая огрызнуться на него за то, что лезет со своими указаниями. Но слова застревают в горле.

Я забыла.

Годы спустя меня всё ещё преследовали редкие сны, в которых я снова оказывалась в его руках, прижимаясь к его телу, видя в его глазах что-то похожее на любовь. Все они рождались из воспоминания о той ночи. Я думала, что никогда не смогу забыть. Но смогла.

Теперь понимаю: его образ в памяти был всего лишь размытым силуэтом, сплетением эмоций, а не чем-то настоящим. А теперь он стоит передо мной в сгущающихся сумерках. Реальный. Неизбежный. И почти голый.

На нём только трусы. Но они не чёрные. И не серые. И не зелёные. И не какой-нибудь другой скучный, ответственный, взрослый цвет, который я бы предположила.

– Что это? – Я указываю на его пах той рукой, что не прижимает Джоша к груди.

Дом хмурится, кладёт руки на бёдра – слишком чётко очерченные, между прочим. Мой взгляд цепляется за кожу чуть выше пояса. Он больше не тот, кем был семь лет назад. На его животе больше нет высеченного из камня пресса, но он всё ещё крепкий, подтянутый, и…

Не туда смотришь.

– Тебе нужна лекция по анатомии? – спрашивает он.

– Ты в цветных трусах! – Мой голос взлетает вверх на несколько октав – от смеси недоверия и ледяной воды.

Его хмурый взгляд становится ещё тяжелее.

– Это боксеры. Для мужчин. Куплены в мужском отделе магазина. Предположительно.

– Предположительно?

– Джош их мне подарил.

Ну конечно. Только мой брат мог подарить своему вечно облачённому в чёрное другу розовые боксеры, усыпанные ананасами. Но Дом не только оставил их. Он надел их на похороны Джоша. Я не хочу разбираться в эмоциях, которые это влечёт за собой. Поэтому вместо этого пытаюсь быть ответственной в этом дуэте.

– Каков план? Есть ещё какие-то указания?

Дом не отвечает сразу. Он стоит по колено в океане, неподвижный, пока волны с силой разбиваются о его голени. Он смотрит на меня, его руки всё ещё покоятся на той полоске кожи, которая выглядит и упругой, и мягкой одновременно, и, возможно, теперь пахнет морской солью…

Желая ещё больше почувствовать очищающую силу воды, я делаю ещё несколько шагов вперёд. Волны подталкивают меня, словно хотят, чтобы я шла дальше. Словно океан хочет меня себе. Здесь будет покоиться часть Джоша. И это имеет смысл. Это не неподвижная земля. Это нечто живое, неустанно движущееся. Мой брат не знал покоя при жизни – так почему он должен останавливаться хоть на миг после смерти?

Я опускаю руку в воду, обволакивающую мои бёдра, и подношу палец ко рту, размазывая солёные капли по губам. Вытягиваю язык, пробую вкус. Да, это не гигиенично. Но мне нужно почувствовать этот океан. Будто я оцениваю его на безопасность, когда на самом деле просто пытаюсь запомнить всё об этом месте. Я хочу зафиксировать этот момент всеми своими чувствами, чтобы никогда не забыть, где лежит Джош.

– Когда будешь готова, – голос Дома звучит ближе.

Я не хочу, чтобы он стал частью этого воспоминания. Но он будет. Он будет рядом со мной при каждом из этих прощаний. Каждый финальный момент с братом будет окрашен присутствием Дома. Почему это не могло быть только моей задачей?

Ты не доверял мне?

Я могла бы сделать это. Я бы сделала это ради Джоша.

– Встань здесь. – Я указываю на место справа от себя. – Я просто… отпущу его.

Отпустить. Если бы это было так просто.

Дом не спорит. Он подходит, его тело источает тепло, разительно контрастирующее с онемевшими от холода ногами. Я снимаю крышку контейнера. Ветер сразу же подхватывает мельчайшие частицы Джоша.

– Я буду скучать по тебе.

Голос Дома твёрдый. А мои руки дрожат. Я подстраиваюсь под направление ветра, разворачиваюсь так, чтобы Джош полетел вперёд, а не вернулся на нас. Поднимаю контейнер над водой. И позволяю ему слиться с волнами.

Но этот осёл плавает.

– Ты, блин, издеваешься, – бормочу я.

Я представляла себе, как солнечные лучи переливаются в воздухе, смешиваясь с солёными брызгами, как прах красиво уходит в глубину, а не остаётся болтаться на поверхности, похожий на какую-то мутную жижу.

– Это должно было быть красиво, Джош, – возмущаюсь я, глядя на брата. – Я должна была разрыдаться. Не мог ты просто, ну не знаю, слиться с океаном, как сам этого хотел?

– Со временем смешается, – бурчит Дом.

– Или его выбросит обратно на берег, и он станет кошачьим туалетом для чаек. Тони, засранец!

Я с силой вдавливаю прах брата в воду, кружащуюся вокруг нас. Не знаю, должна ли я испытывать отвращение, но день и так уже достаточно странный, чтобы у меня сбились все ориентиры. Если они у меня вообще когда-либо были. А если и были, вряд ли я смогу их восстановить.

– Я думала, это командная работа, – бросаю я стоящему рядом невозмутимому мужчине. – Ты собираешься помочь мне впихнуть его в океан или будешь дальше стоять в своих радужных трусах и наблюдать, как я выполняю всю грязную работу?

Дом колеблется ещё мгновение, а потом его большие ладони присоединяются к моим, вжимая пепел под поверхность воды.

– Спасибо, – мой голос переполнен сарказмом.

Если Джош хотел, чтобы я вела себя благородно, сдержанно и скорбно, то не стоило ему поручать мне выбросить его останки в океан, если он всё равно собирался просто плавать тут своей пепельной задницей.

После достаточного количества круговых движений и нажатий прах Джоша, наконец, полностью растворяется в ледяной воде вокруг нас. Мои руки онемели, нервы расшатаны, и мне срочно нужен алкоголь.

Хорошо, что это тоже было частью его последнего желания. Видимо, он знал, что первая часть без второй будет невыносимой. Я выпрямляюсь и направляюсь к берегу, едва чувствуя ноги.

– Пошли искать бар.

Глава 5

В Рехоботе полно баров, но многие закрываются на зиму. Наконец, мы находим ресторан-бар недалеко от скопления отелей.

– У вас есть разливное пиво? – спрашиваю я у бармена, усаживаясь на высокий стул, обтянутый кожзамом. Материал противно скрипит, когда я устраиваюсь поудобнее, а мокрая юбка прилипает к коже. Это самая неэротичная версия промокшего белья, какую только можно представить.

– Конечно, – средних лет белый мужчина, разливающий напитки, пытается изобразить интерес, но я замечаю скуку в его глазах. – Какое именно? – Он указывает на доску за стойкой, и я понимаю, что на выбор у нас целых три сорта из пивоварни Делавэра.

Дом устраивается на стуле рядом, кривясь, когда садится. На нём тёмные штаны, но даже так видно, как мокрая ткань липнет к телу. К кое-каким местам особенно…

Я резко трясу головой, избавляясь от ненужных мыслей, и жестом предлагаю Дому сделать выбор первым.

– Ты первый.

Дом изучает доску, а я размышляю, выгонят ли нас, если я начну запихивать коктейльные салфетки за ворот платья, чтобы впитать всю эту влагу.

– IPA, – говорит он.

– Мне тоже. – И решаю отложить план с салфетками, пока бармен не отвлечётся на кого-то другого.

Бармен наливает нам по бокалу тёмного, хмельного пива и ставит их на подставки с логотипом местного пива, на которых красуется маленькая акула. После этого он удаляется, оставляя нас раздумывать над первым глотком.

Время для тоста. Так велел Джош в своём письме. Проблема в том, что у меня нет слов. Они застряли где-то глубоко в груди, так что я не могу их ни придумать, ни произнести.

Дом обхватывает свой бокал пальцами, затем подвигает мой ко мне. Я неохотно беру холодное стекло в руку, желая, чтобы это был горячий чай. Или бокал джина.

Дом прочищает горло, затем поднимает бокал.

– За Джоша. Хорошего друга. И хорошего брата.

– И это всё? – фыркаю я. Если бы я знала, что тост можно сделать таким банальным, я бы сама с этим справилась. – Я могу и получше. – Смотрю в тёмные глаза Дома, наконец заставляя себя выдать хоть какие-то тёплые слова, не развалившись при этом на куски. – За Джоша. Лучшего друга. Лучшего брата.

Мне кажется, уголок губ Дома слегка дёргается, будто он собирается улыбнуться. Но прежде чем я успеваю разобраться в этом, он чокается со мной и делает глоток. Я следую его примеру, запрокидываю бокал и делаю большой глоток, стараясь не скривиться от горечи.

Готово. Условие письма выполнено.

Я с грохотом ставлю бокал на стойку и сдвигаю его в сторону Дома.

– Теперь это твоё. – Затем машу бармену, заказывая джин-тоник. Когда он поворачивается, чтобы налить мой напиток, я замечаю, что Дом смотрит на меня. – Что?

Его брови сведены.

– Зачем ты заказала пиво, если не хотела его пить?

– Потому что так было написано в письме. А я не собираюсь проигрывать из-за какой-то технической мелочи.

– Проигрывать?

– Да, проигрывать. Нарушать правила. Или как там. – Я киваю в сторону его куртки, перекинутой через соседний стул. В кармане – письмо Джоша. – Я сказала, что выполню задания, и я их выполняю. Что, кстати, напоминает…

Бармен ставит передо мной бокал прозрачного, пузырящегося напитка, и я протягиваю руку, прежде чем он успевает уйти.

– Можете нас сфотографировать? – протягиваю ему телефон. Тот пожимает плечами и берёт его.

– Улыбнись, засранец, – шепчу я Дому за секунду до того, как на моём лице появляется фальшивая улыбка и срабатывает вспышка.

Я благодарю бармена, забирая телефон, и на мгновение задумываюсь, зачем вообще попыталась изобразить радость на фото. Всё равно ведь его никто не увидит. Никакого фотоотчёта сдавать не надо. Джош не высунет голову с того света, чтобы оценить нашу работу. Чтобы отогнать эти мысли, я делаю большой глоток коктейля, смакуя терпкий вкус можжевельника.

– Я бы не стал тебя укорять, – говорит Дом, возвращаясь к нашему разговору. – Я не считаю это соревнованием.

– Хм, – только и отвечаю я. Конечно, он так не считает.

Для него это просто обязанность. Всё в жизни Дом воспринимает как серию задач, которые нужно отметить галочкой в бесконечном списке дел.

Интересно, как в этом списке оказалось «развод»?

Всю поездку в машине я ломала голову над этим, но так и не смогла найти ответ. В моей голове Дом и развод просто не складывались в одно предложение, которое имело бы смысл. Он слишком упёртый спасатель, чтобы позволить чему-то настолько важному, как его брак, просто развалиться. Тот Дом, которого я знала, сделал бы всё возможное, чтобы найти решение любой супружеской проблемы.

Может, он уже не тот Дом, которого я знала? Вряд ли. Сегодняшний день показал, что он всё ещё тот же занудный приверженец правил, каким всегда был. Тогда почему он развёлся? Эта мысль не даёт мне покоя, а джин развязывает мне язык.

– Значит, ты и Розалин официально всё?

Не самый элегантный переход, но я сомневаюсь, что Дом от меня чего-то другого ожидал.

– Да. – Одно сухое слово, и он снова делает глоток пива, уставившись на разноцветные бутылки за стойкой.

– Она устала от того, что ты отказывался позволить ей трахнуть тебя страпоном, потому что у тебя уже торчит палка в заднице?

Дом давится пивом и с силой стучит кулаком по стойке, пытаясь загнать жидкость не в лёгкие, а в желудок.

– Мэдди! – наконец выдыхает он.

– Что? – Я прячу злорадную ухмылку за краем бокала. – Просто спросила.

Он что-то бормочет себе под нос, и это определённо звучит как ругательство. Горжусь собой – я заставила Дома использовать «безответственную лексику».

Так он это называл в детстве. Безответственная лексика.

Дом постоянно делал замечания мне и Джошу, когда мы матерились в присутствии близнецов, заявляя, что не хочет, чтобы они это перенимали. Джош смеялся, я извинялась, а когда Дом отворачивался, мы молча шевелили губами, выговаривая все запрещённые слова под хихиканье Адама и Картера.

Розалин никогда не получала выговоров – она вообще не ругалась.

Когда краснота от приступа удушья пивом наконец сходит с лица Дома, он разворачивается на стуле ко мне. Его ноги такие длинные, что колени ударяются о мой стул, заставляя меня пошатнуться и пролить джин на руку.

– Прости. – Звучит так, будто он ни капли не жалеет.

Я хмурюсь и слизываю алкоголь с пальцев – не собираюсь тратить впустую то, что должно притупить боль на этот вечер.

Дом следит за движением моего языка, вероятно, осуждая за поведение неандерталки, ведь салфетка лежит прямо у моего локтя. Но, будь он в курсе моих планов, то знал бы, что эта салфетка пойдёт в бюстгальтер, как только я допью.

– Ну, расскажи тогда, – я наклоняюсь вперёд, снова направляя внимание на Дома и его ошибки. – Почему же идеальные Перри распадаются? – Специально выделяю все «п» в аллитерации, чтобы его позлить.

Дом изучает меня, делая ещё один – теперь уже осмотрительный – глоток пива. Только после того, как он проглатывает, он, наконец, отвечает:

– Иногда случается что-то серьёзное. И это заставляет тебя взглянуть на свою жизнь. И ты понимаешь, что жил неправильно. Что позволил чему-то продолжаться дольше, чем следовало.

– Подожди. Подожди-подожди-подожди. – Я машу рукой перед его лицом, пытаясь сбить его этот раздражающе сосредоточенный взгляд. – Ты хочешь сказать, что развёлся, когда умер Джош? То есть буквально на прошлой неделе подписал бумаги?

Дом медленно качает головой.

– Мы подписали их несколько месяцев назад. Его диагноз был тем самым событием. Тем, что заставило нас понять, что так больше не должно быть.

Мой мозг впитывает это известие примерно так же хорошо, как мои трусы впитали морскую воду. Я слышу слова, но не могу до конца их осознать.

Машу бармену, пока тот не убирает телефон в карман и не замечает, как я указываю на свой пустой бокал и поднимаю два пальца. Только убедившись, что ещё джина уже на подходе, я возвращаюсь к Дому и его признанию.

– Ты хочешь сказать, что не было никакого предательства? Вы просто решили: «Эх, не работает больше»? – Я тщательно контролирую тон, не позволяя себе заранее вложить в него никакую эмоцию. Прежде чем разберусь, что вообще чувствую.

– Что-то вроде. – Дом лениво пожимает одним массивным плечом, а затем подносит бокал к губам и делает долгий глоток.

Такой невозмутимый. Так легко отмахивается от многолетних отношений. От отношений, которые когда-то в девятнадцать лет меня просто раздавили. Оставили во мне ту тень самоненависти, которая до сих пор где-то во мне шевелится.

– Конец эпохи, – бормочу я, совсем не ощущая никакой грусти.

Как я могу её чувствовать, если самым большим пятном этой эпохи была я?

Одна-единственная ночь, когда Доминик Перри был то ли настолько благодарен, то ли настолько жалел меня – маленькую, отчаявшуюся Мэдди Сандерсон – что подарил мне первый в жизни оргазм.

Вселенский, чёртов, оргазм.

Сексуальный опыт, который перевернул мой мир, но, судя по всему, был настолько неприятным для Дома, что на следующий же день он решил сделать предложение другой женщине.

Высшая степень жалости – пожалеть настолько, что аж переспать с тобой.

Неужели я была так ужасна, что он загнал себя в безлюбый брак?

Бармен ставит передо мной два новых джин-тоника, и я тут же залпом выпиваю первый, затем тянусь ко второму.

Дом лишь допивает остатки своего пива.

Я ожидаю, что он отодвинет бокал, который я ему подкинула, и закажет воду. Именно так поступил бы ответственный человек, зная, что нам ещё ехать несколько часов обратно в Пенсильванию.

Вместо этого Дом поднимает пиво, к которому я едва прикоснулась, и делает большой глоток.

Злая искра в груди заставляет меня снова поднять руку.

Похоже, сегодня вечером я напиваюсь с Домиником Перри.