Текст книги "Плененная (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17



Иден

– Как ты себя чувствуешь сегодня? – спросил Нифал, опираясь на трость рядом с экзочревом, над которым я работала.

Полуденное солнце заливало все Хранилище теплым оранжевым сиянием, отчего это место казалось чуть менее холодным и механистическим. В центре зала с высокими сводами возвышалась испещренная красными жилами ониксовая колонна, очищавшая кровь нерожденных младенцев.

– Не уверена, – ответила я. По идее, я должна была быть парализована горем. Я моргнула, пытаясь вызвать слезы, но взгляд оставался ясным, а щеки – сухими. Похоже, за последние четыре дня, что я засыпала в объятиях Торина, запасы слез иссякли.

Я получила определенность. Она окутала меня, как теплое одеяло, принося утешение и ставя точку в моей прошлой жизни.

– Думаю, я смирилась, – сказала я. – Я ведь все это время понимала, что такой исход возможен. Наверное, я так много выплакала за первые две недели, что больше ничего не осталось.

– Ты могла бы взять несколько выходных.

Я коснулась нейропластины плода. Работа заполняла пустоту… как и Торин.

– Вчера один из его нейронных путей сработал неправильно, это причинило ему боль.

– Возможно, хирургу стоит проверить его импульсы. – Нифал пролистал голограмму с показателями ребенка. – Будем надеяться, мы сможем обеспечить ему комфорт до самого сбора.

Я не смогла сдержать пренебрежительный смешок.

– Вам не стоит называть это «сбором».

– Легко разочароваться в процессе формирования жизни, когда он не скрыт от глаз, – философски заметил он.

Я взяла со стены ультразвуковой очиститель, по спине пробежал холодок. Даже после нескольких недель работы в Хранилище лечить раны младенцев не становилось легче. Я осторожно обхватила тонкую ручку плода, удерживая ее. Очиститель завибрировал над нейропластиной – круглым металлическим элементом, прикрепленным к кости и соединяющим нервы напрямую с мозгом. Эта технология поддерживала жизнеспособность путей, увеличивая шансы на то, что в будущем организм примет бионический протез. Со временем на пластинах оседал осадок из амниотической жидкости, и его нужно было счищать. В этом и заключалась моя работа. Не самая изысканная, но моя.

Я перешла к следующему экзочреву и надела перчатки.

– А у этого парня припрятано несколько фокусов в рукаве.

Я провела кончиком указательного пальца по его ладони. Розовая кожа, рука еще покрыта пушком лануго, но крошечные пальцы крепко обхватили мой палец. Ногти уже достигли кончиков, просвечивая ярко-красным.

– Я бы сказала, у нас тут растет настоящий воин. У этого мальчика крепкая хватка.

– Из твоих уст это звучит как истина, – произнес Нифал, прекрасно зная, как я недолюбливаю идею страт.

– Я бы предпочла, чтобы он вырос в семье.

– Как и я. – Он обвел взглядом ряды экзочрев, наблюдая, как другие целители обрабатывают раны, распутывают пуповины или переворачивают плоды. – Ты говорила с Торином о своей идее отдавать их на воспитание в смешанные семьи?

Я покачала головой.

– Хотела в тот вечер, но потом он принес отчет, и все пошло наперекосяк.

– Поговори сейчас, – он кивнул в сторону входа, где через шлюз вошел Торин. – Черный контейнер в его руке подсказывает мне, что пришло время обеда.

Нифал бросил на него задумчивый взгляд и удалился в следующий ряд. Черные сапоги прогрохотали рядом со мной. Торин протянул мне сверток, от которого пахло чем-то сытным, с нотками сметаны и свежей петрушки.

– Еще теплое.

– Тебе кто-нибудь говорил, какой ты упрямый? – спросила я, подавляя улыбку. – Мне достаточно завтрака и ужина.

– Закон больших…

– Да-да, закон больших чисел, я поняла. Но это все равно перевод продуктов.

Он пожал плечами.

– Еда синтезирована, позже мы используем эти молекулы повторно.

– Тогда это трата сил и времени.

– Я никогда не трачу время впустую, если провожу его с тобой, даже если пришел за очередным отказом, – сказал он, и мои колени предательски дрогнули. – Как ты себя чувствуешь сегодня, анам гайл?

Я посмотрела на мужчину, который называл себя моей парой. Он стоял прямо, расправив плечи, словно ждал оценки и отчаянно хотел получить «отлично». Несомненно, Торин был красив. Больше всего он нравился мне после того, как мы были близки: черты лица смягчались, исчезала вся эта скованность и официальность, которую он не всегда мог отбросить, и проступал тот дерзкий парень, что прятался внутри.

– Я в порядке. Рада, что работа помогает отвлечься. – Я вынула руки из экзочрева и продезинфицировала их. – Что значит «анам гайл»? Ты постоянно это говоришь, но слова не поддаются переводу, как бы я ни пыталась.

– Древнее выражение. Оно означает «суженая».

Мой взгляд затерялся в амниотической жидкости, которая с каждым днем становилась все мутнее.

– В забегаловке, где я пряталась, был раненый воин, и он назвал меня так же. – Заметив, как Торин нахмурился, я добавила: – Он умер меньше чем через час.

– Должно быть, он был в шоке, – сказал Торин, проводя рукой по моей голове, словно желая избавить от болезненного воспоминания. – Каждый ветусианец, прибывший на Землю, сделал это, чтобы найти свою анам гайл. Если он верил, что нашел свою, я бы сказал, что он умер счастливым.

Вспоминая тот день, я пожалела, что не проявила к тому воину милосердия. Чем больше времени я проводила среди ветусианцев, тем яснее становилось: страдания универсальны.

– Послушай, я… – Я потерла шею, пытаясь размять затекшие мышцы. – Я давно хотела спросить, но из-за отца… В общем, мне интересно, можно ли найти приемные семьи для всех мальчиков этого «урожая»?

– Приемные семьи? – В Хранилище будто стало холоднее, когда он потер подбородок. – Иден, более шестидесяти процентов из них имеют серьезные нарушения.

Мои плечи поникли от разочарования.

– Значит, тебе не нравится эта идея…

– Я этого не говорил. – Он закусил губу, в его глазах читалось сомнение. – Тут все сложнее, чем просто поиск семей, что само по себе непросто. После «сбора» они станут собственностью Империи, и я больше не смогу ими распоряжаться. Для усыновления потребуется голосование, а других Хранителей мало волнуют чувства. Нужно выделять средства, создавать целый департамент, искать работников для дела, в котором у нас нет опыта.

– Но я могла бы помочь. У меня нет опыта в усыновлении как таковом, но я много общалась с социальными работниками в больнице. Можно найти человеческих специалистов.

– Все это не поможет, если другие Хранители не согласятся. Я не всемогущ, Иден.

Как только я собралась отойти, он обхватил меня за талию и прижал к себе так крепко, словно хотел впечатать свое тело в мое. На этот раз мой взгляд сам скользнул к его губам – тем самым, которые я целовала четыре дня назад, будто в них была вся сила, нужная мне для выживания. В его руках я чувствовала себя в безопасности. Тело обдало жаром от воспоминания. Все наши ночи оставили после себя ошеломляющую потребность. Как башня из кубиков – она шатается всякий раз, когда он подходит близко. Сколько еще она продержится, прежде чем рухнет?

Он балансировал контейнером с едой на кончиках пальцев.

– Съешь это, и я обещаю, что вынесу вопрос на голосование. Большего я гарантировать не могу.

С каждым сантиметром, на который моя рука приближалась к заветной коробочке, его улыбка становилась все шире. Это ему очень шло. Боже, как же я скучала по улыбкам, смеху и радости жизни. Помню ли я еще, как смеяться, или мышцы атрофировались за те месяцы, что я запрещала себе их использовать?

Торин передал мне еду.

– Увидимся дома после смены, хорошо?

Дома. Как могло это слово дарить столько комфорта?

Он ушел легкой походкой, словно выиграл битву. И все из-за гребаного контейнера с чем-то, что пахло пастушьим пирогом. Черт, я окончательно запуталась в том, что происходит между нами. Я уже не была уверена, что хочу его прогнать. Не то чтобы я его любила. Нет. Но остаться вместе ради ребенка? Мы ладим, так почему бы и нет? В истории семей случалось и не такое.

– Он так сильно тебя любит.

Я издала нервный смешок, будто мне было что скрывать.

– Торин не умеет любить. Он сам так сказал. – Когда внутри все сжалось от собственных слов, я быстро добавила: – Не то чтобы это имело значение, я все равно никогда не смогла бы его полюбить.

Нифал фыркнул и обвел взглядом зал, его трость стучала по полу в такт каждому слову:

– Ложь. Которую. Мы. Говорим. Себе. Та, в которой мы убеждаем самих себя, может стать нашим злейшим врагом.

– Вы говорите прямо как мой отец, – сказала я, и в груди потеплело от воспоминания о нем. – Я прямо слышу, как он стучит по обеденному столу, качает головой и сверлит меня взглядом. «Нет врага хуже, чем ты сама, малышка».

– Твой отец был мудрым человеком. – Он последовал за мной к следующему экзочреву, с каждым днем его шаги становились все тяжелее. – Нет тюрьмы крепче той, что выстроена в твоем разуме. Ветусианская поговорка.

Я сунула руки в перчатки следующего аппарата, проверяя культю на наличие некротических тканей. Меньше чем через неделю эти младенцы будут готовы к рождению. Нифал наклонился и, дождавшись, пока наши взгляды встретятся, небрежно спросил:

– Когда ты собираешься сказать Торину, что носишь его ребенка?

Я чуть не поперхнулась. В груди все стянуло, я вытащила руки из перчаток и снова нервно дернула за воротник. Две недели я списывала это на ткань одежды, но теперь, когда задержка длилась ровно столько же, это оправдание больше не работало.

– Все вышло так сумбурно, – выпалила я. – И как вы вообще узнали?

– Твоя грудь причиняет тебе дискомфорт, – ответил он. – Я хоть и стар, но жил во времена, когда у нас еще были женщины. Так когда ты ему скажешь?

– Если бы он был внимательнее, то уже сам бы догадался.

– Меня не удивит, если Торин это просто игнорирует. Но это не отвечает на мой вопрос. Когда ты ему скажешь?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Скоро.

– Почему не прямо сейчас?

– Не знаю. Просто… потому что.

Нифал шумно выдохнул, и от его взгляда мне захотелось сжаться в комочек. Я надеялась найти в его глазах подсказку, но нашла лишь вопросы. «А что будет, когда он узнает? Ты прогонишь его? Вычеркнешь из жизни собственного ребенка?»

Да я и сама не знаю, старик.

– Многие ветусианцы верят, что судьба должна упрощать жизнь. Но судьба связывает тебя с парой не для того, чтобы избавить от трудностей, а для того, чтобы у тебя был партнер, с которым ты пройдешь через любые испытания. – Его взгляд оставался прикованным к жидкости в резервуаре. – Я когда-нибудь рассказывал тебе о нулевом урожае? О самой первой партии оплодотворенных яйцеклеток, которые мы поместили в инкубаторы?

– Кажется, нет.

– Раньше все было не так, как ты видишь сегодня.

Он обвел рукой Хранилище, и в его голосе зазвучала боль. Если секунду назад Нифал выглядел просто старым, то теперь он казался древним, словно воспоминания высасывали из него жизнь.

– Нулевой урожай рос в камере с климат-контролем, очень похожей на эту, – начал он. – Мы автоматизировали все. Мы не понимали, что делаем. Не понимали, как созревание в таком месте повлияет на них. – Он прижал руку к груди, и я заволновалась, видя, как он пошатнулся.

– Вы в порядке? Может, присядете?

– Тридцать земных месяцев, – простонал он, сжимая мою руку и зажмурившись. – Столько плоды провели в черной камере, где до их слуха не долетало ни единого шага. Это было место тишины. Место тьмы.

Тьма. Жестокая агония этого рассказа отозвалась во мне дрожью, высасывая все тепло. Холод пробрал до костей.

«Неужели все ветусианцы, рожденные в экзочревах, спят при включенном свете?»

«Только двое».

Нифал сжал мою ладонь, побуждая меня сопоставить факты.

– Физически они превзошли наши ожидания. Но по мере взросления становилось ясно, что они… другие. – Он открыл глаза, и боль в его взгляде пронзила меня насквозь. – Некоторые страдали от депрессии и сводили счеты с жизнью. Многие до ужаса боялись темноты. Все они были опасны для самих себя. А те, кто терял контроль над дефектом, который мы сами же создали… те становились опасны для окружающих.

Оставшись без капли тепла, я непроизвольно обхватила себя руками. Дрожь сотрясала тело так сильно, что закружилась голова. Я посмотрела в окно, где Торин скрылся в своем корабле. А затем через силу выдавила вопрос:

– Сколько их осталось в живых?

– Только двое.

Глава 18



Иден

– Торин! – мой голос разбился о пустоту коридора. Я бросила пальто на пол, прежде чем войти в его кабинет.

Он вскочил из-за стола с такой скоростью, что подголовник кресла с глухим стуком врезался в стену.

– Ты рано. Что-то случилось?

– Да, случилось, – ответила я твердо. – Нам нужно поговорить…

Почему голос сорвался, я и сама не знала. То, что начиналось как стихийное бедствие, вдруг затихло, и мужчина, стоявший передо мной, словно украл мой голос.

Смотрела ли я на него когда-нибудь так?

Пыталась ли по-настоящему увидеть, кто он?

Воин со шрамами.

Ветусианец с клеймом.

Ребенок, который боится темноты?

Жалость захлестнула меня с такой силой, что стало почти больно. Что мне с ним делать? И как быть с этой нежностью, медленно просачивающейся в самую душу? С этим непростительным желанием прижаться к его груди и позволить себе быть слабой? Позволить ему бояться?

Когда я глубоко вдохнула, он предостерегающе поднял ладонь и вышел из-за стола. В его глазах застыла вся скорбь мира.

– Ты знаешь?

– Да, знаю, – произнесла я, чувствуя свинцовую тяжесть в связках. – Нифал рассказал.

Его рука опустилась, он закрыл глаза и на несколько долгих секунд плотно сжал губы.

– Значит, он уже все подтвердил.

– Да. Постой, что?

Он обхватил меня за бедра и рывком поднял, прижав спиной к стене. Силы мигом покинули мышцы, дыхание стало поверхностным. Одной рукой он вцепился в мое бедро, другой обхватил подбородок, заставляя смотреть в его зеленые, полные муки глаза.

– Я никуда не уйду, – прорычал он, прижимаясь лбом к моему лбу. Он дышал часто, тяжело. – Считай меня жестоким, считай бесчестным, но я буду видеть, как ты тяжелеешь от нашего ребенка. Буду рядом, когда ты его родишь. Я хочу видеть каждую каплю молока на твоей груди.

Я чувствовала каждое его слово каждой клеточкой кожи, они проникали в самые глубокие слои, грозя испепелить меня изнутри, словно лихорадка. Он знал, что я беременна.

Я провела большим пальцем по его лбу, по щекам, вдоль челюсти, запоминая каждую черту. Эти губы, которые поначалу почти не улыбались, теперь хранили след едва заметной морщинки. Эти изумрудные глаза, которые когда-то пригвождали меня к месту, теперь ласкали нежностью и беспрекословной преданностью.

– Я хотела поговорить не об этом. – Я запечатлела короткий поцелуй на его губах и добавила: – Култум-0.

В его глазах снова вспыхнул стыд.

Радужка потемнела, взгляд стал настолько тяжелым, что он уронил голову, уткнувшись подбородком в грудину. Его пальцы коснулись моей щеки – холодные подушечки на пылающих венах.

– Теперь ты меня боишься?

– Нет.

Одним резким движением он намотал мои волосы на кулак. Дернул голову назад, обнажая шею, и прошелся языком по коже – упоительная боль.

– А теперь?

Дрожь его руки передалась моей коже, заставляя каждый волосок на голове встать дыбом. Я чувствовала, как моя пара сдерживает сидящего внутри хищника, удерживает его на цепи, какой бы хрупкой та ни была.

Я с трудом сглотнула.

– Нет.

Он разжал пальцы, и его рука с глухим ударом врезалась в стену – вибрация отозвалась во всем моем позвоночнике.

– Говорят, я опасен.

– Возможно, – выдохнула я, – но не для меня.

– Ты и наш ребенок всегда будете со мной в безопасности, Иден. Всегда. – Он перехватил мою руку и прижал к своей щеке, прикрыв глаза и наслаждаясь прикосновением. – Не проси меня уйти, я не смогу.

Его рот столкнулся с моим в поцелуе – жадном, почти до синяков. Я разомкнула губы, судорожно ловя воздух ртом. Наши языки встретились, сплетаясь, и у меня пошла кругом голова.

Он прикусил мою нижнюю губу, терзая плоть. Я застонала, и этот звук отозвался так глубоко внутри, что заглушил любой голос, осмелившийся бы шепнуть, что это неправильно.

Это ощущалось чертовски правильно.

Я отбросила все внутренние запреты и обхватила его лицо ладонями, осыпая поцелуями колючую щетину и шею. Он закинул голову и застонал на всю комнату, сжимая в руках мою задницу.

Свобода ничего не стоит, если я буду тешить себя иллюзией, будто старая жизнь вернется, стоит ему уйти. Грош цена умению приспосабливаться, если я откажусь признать: ничто уже не будет прежним.

Когда я прижалась лобком к его прессу, это не было осознанным решением. Все вышло само собой. Это дало мне чувство контроля в новом мире. Доказательство того, что я все еще здесь, и не просто жива, а живу и сама совершаю свои гребаные ошибки.

Я просунула руку между нами, а он подхватил меня под поясницу. Нетерпеливые пальцы возились с ремнем, пока не раздался щелчок. Я расстегнула его брюки и спустила их вниз. Ладонь коснулась твердой плоти, заставив Торина вздрогнуть.

Он прикасался ко мне много раз.

Я к нему – ни разу.

Он застонал мне в шею, кончиком языка увлажняя кожу.

– Что ты делаешь?

– Разрушаю эту гребаную башню.

Платье задралось, трусики отброшены в сторону. Я покачала бедрами, направляя его в себя. Пульсирующая головка вошла в плотные тиски, влажные от недель желания.

Торин беспомощно застонал, когда его бедра начали двигаться. Он снова вцепился в мои ноги, трахая меня прямо у стены. Поцелуи скользили от лба к шее, к плечу, он прикусывал кожу, его слова путались в моих волосах:

– Несгибаемая женщина. Ты самая яростная и добрая душа из всех, кого я встречал в галактиках.

Он мял мои ягодицы, его покрытое шрамами тело обвилось вокруг меня, словно идеально подогнанный доспех. Возможно, Торин и был тем, кто швырнул меня в этот хаос, но он же стал тем, кто меня в нем защитил. Охранял мои первые робкие шаги, пока я пыталась нащупать почву на обломках прошлого.

– Покажи мне, как доставить тебе удовольствие, – прошептал он. – После всего, что я у тебя отнял, позволь мне дать хотя бы это.

Я покачала головой.

– Нет.

Я видела, как на его лице отразилось замешательство. Полные тревоги глаза расширились, губы разомкнулись, но слова застряли в горле.

– Опусти меня. – Я толкнула его в грудь, и он плавно поставил меня на пол, пока мои пальцы ног не коснулись ковра.

Я потянула его за штаны и одновременно опустилась на колени, дождавшись, пока он сделает то же самое.

– Ложись на спину.

Торин подчинился, хотя по тому, как он стиснул зубы, было ясно – подчиняться приказам ему непривычно.

– Да-а-а, – прошипел он, когда я забралась на него сверху. Его руки рефлекторно легли мне на талию.

Не теряя ни секунды, я насадилась на его член, чувствуя, как мокрая киска скользит по массивному стволу.

Я закрыла глаза, впитывая все то наслаждение, существование которого отрицала неделями. Твердость, давящую на клитор. Трение головки о стенки. Голод, прошивающий само естество.

– После всего, что ты у меня отнял, – сказала я, раскачиваясь на нем, прижимаясь к низу живота там, где мышцы переходят в основание члена, – это я возьму сама.

Я задрала его футболку и провела пальцами по почти лишенной волос груди, касаясь каждого сантиметра своей пары. Все мысли сосредоточились на том, как он заполняет меня. На ощущении твердой плоти, трущейся о возбужденные стенки.

Он завел руки за голову, отчего каждый мускул на его великолепном теле прорисовался четче.

– Бери у меня все, что нужно, анам гайл. Я твой. Буду твоим до конца дней и никогда не принадлежал никому другому.

Я застонала от его слов, они разожгли новый вид жара. Я знала, что каждое слово – правда, и невольно облизала губы.

Он подался тазом вверх, напрягая мышцы, входя глубже, отчего мое дыхание стало хриплым и тяжелым. Как мне удавалось игнорировать это так долго?

Я обрекла свое тело на неведение, делая вид, будто его член – не лучшее, что меня когда-либо трахало.

– Дай мне услышать, – прорычал Торин, будто прочитав мои мысли. – Скажи, что тебе нравится.

Он нетерпеливо прищурился, губы его кривились все сильнее с каждой секундой моего молчания.

Он обхватил мои бедра и с силой насадил на свой стальной член, вырвав у меня вскрик.

– Во-о-от так, – протянул он с резкой усмешкой.

Я держала ритм, втираясь клитором в его лобковую кость и глубоко вбирая член.

Пот катился по спине, соски затвердели под моими пальцами, когда я начала их осторожно мять. Они ныли от малейшего прикосновения, лишний раз напоминая, что я, без сомнения, ношу ребенка Торина.

– Ты самое прекрасное создание, – прошептал он, качая головой и поглаживая мой живот, словно не верил своим ощущениям. – Я буду защищать тебя и наше дитя до последнего вздоха, Иден. Тебе нечего меня бояться. Совсем нечего.

– Знаю, – простонала я, когда новая волна возбуждения заставила клитор пульсировать.

На каждый мой толчок он отвечал одобряющим кивком, его грудь передо мной высоко вздымалась и глубоко опадала. Из моей груди вырывались отчаянные, утробные, изголодавшиеся стоны.

Торин крепко держал меня, истязая удовольствием и не оставляя места для побега.

Побега от него.

Побега от нас.

Он наблюдал за мной прищуренным, сосредоточенным взглядом, проводя языком по острым краям зубов. Но лишь когда он почувствовал, как я сжимаюсь вокруг него, он стиснул челюсти так, что на висках вздулись вены. Его ноздри расширились, стон превратился в протяжное скуление.

Один мощный толчок, и башня рухнула. Пальцы ног впились в ворс ковра, спина непроизвольно выгнулась. Оргазм был такой силы, что я не смогла издать ни звука.

Там, где я ждала крика, все взорвалось внутри, превращаясь в ломающую ребра, невидимую тяжесть. Она рассыпалась в самом центре моего существа и ушла вниз, когда я без сил рухнула на грудь Торина.

– Так вот каково это. Ты пульсируешь почти так же, как я. – Он обнял меня. Мир на секунду крутанулся, и вот уже ковер прижался к моим лопаткам. – Я хочу почувствовать это снова. На этот раз, когда я пролью свое семя.

Он начал двигаться во мне так же, как делал это неделями: медленно, осторожно, недостаточно, заставляя меня сжимать кулаки в чистом отчаянии.

Я вцепилась руками в его талию и притянула к себе, ускоряя темп, заставляя его входить глубже.

– Ради всего святого, просто трахни меня уже.

Он хрипло выдохнул:

– Что ты сказала?

– Трахни меня, – повторила я отчаянно. – Хватит с меня этой медлительности, осторожности и контроля.

На его лице промелькнуло беспокойство.

– Ты не понимаешь, о чем просишь.

– Ты не причинишь мне боли.

– Проклятье, ну и упрямая же ты женщина.

Грубые руки рывком подняли меня на дрожащие ноги.

Торин потащил меня назад, пока острый край стола не врезался в мои бедра. Он скинул сапоги и штаны, затем сорвал через голову футболку и отшвырнул ее вглубь комнаты.

– Нам снова нужно обсудить твое чувство самосохранения? – спросил он, задирая мое платье так, что ткань мазнула по лицу, прежде чем исчезнуть.

Я судорожно сглотнула.

Он развернул меня и прижал грудью к столу, мокрый член коснулся моего бедра. Ногти царапнули вверх по позвоночнику и по затылку. Торин снова намотал мои волосы на кулак, запрокидывая мою голову, пока затылок не коснулся его плеч.

– Хочешь, чтобы было больно? – Его голос стал темным, призрачным шепотом у самого уха. – Спаривание – это одно, Иден. А трахаться – совсем другое.