Текст книги "Плененная (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 27



Торин

Я шел следом за Иден, увязая по икры в снегу, морозный воздух обжигал разгоряченные легкие.

– Ты же поскользнешься и упадешь!

Но моя пара не слушала.

Она высоко поднимала ноги, снег лип к подолу ее длинного зимнего платья, и этот белый порох с яростью прессовался под каждым ее шагом. Что-то привело ее в бешенство, какого я не видел уже давно, а может, и никогда прежде.

Я вошел за ней в дом и молча наблюдал, как она укладывает нашего сына в гравитационные качели. Малыш уже проявлял признаки беспокойства: его головка дергалась резкими, прерывистыми движениями, будто и он почувствовал, как изменилась атмосфера. Воздух в комнате так и искрил от недосказанности, но Иден понадобилось лишь несколько секунд, чтобы дать словам волю.

– Это правда? – спросила она, и лицо ее исказилось в гримасе, точь-в-точь как в тот день, когда она узнала о смерти отца. – Ты действительно придешь и заберешь у меня Габриэля, когда ему исполнится четыре? И того ребенка, которого я ношу сейчас, через год после него?

– Зачем ты спрашиваешь? Ты давно знаешь о стратах. – Я вскинул руки и в недоумении покачал головой. – Их призовут, как и всех детей до них.

– И когда я увижу их снова?

Я выпрямился.

– Когда они полностью созреют и завершат обучение.

– Боже, скажи мне, что это неправда. – Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. – А как же человеческие мальчики? Гибриды?

– Все до единого. А скоро за ними последуют и девочки.

– Скажи, что ты скрывал это от меня намеренно.

Я прищурился.

– С чего бы мне скрывать это намеренно? С нашей первой встречи я был с тобой предельно честен.

Я видел, как та кроха привязанности, что зародилась в ней ко мне, гниет прямо на глазах.

– Лучше бы ты был лжецом, – бросила она.

– О чем ты?

Она закрыла глаза.

– О том, что я предпочла бы быть с лжецом, чем с мужчиной, у которого нет ни сердца, ни совести, ни понятия о семье.

Иден резко прижала ладони ко рту. Вместо того чтобы закричать, она будто втянула крик в себя, и карие глаза темнели с каждой секундой, пока она сверлила меня взглядом.

– Ты… – это было все, что она сказала, стремительно сокращая расстояние между нами. Она изо всех сил толкнула меня в грудь, заставив пошатнуться. – Ты обещал, что я смогу растить нашего ребенка!

Ее кулаки забарабанили по моей груди – тук… тук… тук… – и каждый удар сопровождался звуком, средним между стоном и криком. В голове воцарился хаос, я перехватил ее запястья, понимая, что она причиняет больше боли себе, чем мне.

– Прекрати! – прорычал я. – Немедленно прекрати эту чепуху. Мы будем растить этого ребенка вместе, как растим сейчас Габриэля.

– И как долго, а? Как долго я смогу быть матерью, пока твой вид не придет и не отберет их у меня?

– Мой вид? – По спине пробежал холодок. – Больше нет «твоего» или «моего» вида, Иден. Есть только мы.

Стоило мне отпустить ее запястья, чтобы взять за подбородок, как ее пальцы вцепились в ткань моей формы, и она просто осела на пол.

– Как ты можешь так жить? Торин, это же дети.

– Клянусь Тремя Солнцами… – Я смотрел сверху вниз на свою пару, рухнувшую к моим ногам. – Ты ведешь себя так, будто мы их истязаем. Наши дети вступят в свои страты и станут лучшими воинами или целителями во Вселенной. Почему ты вечно все усложняешь?

– Значит, мы просто замена для экзочрев и дроидов! – Даже будучи лишь тенью самой себя, она сорвалась на едкий крик. – Зачем продолжать это безумие, если теперь есть семьи, готовые их воспитывать?

– Такова традиция.

– Традиция?

Она начала биться лбом о мои голени, словно помешанная, и по моим венам ударила горячая ярость.

– Ты хочешь сказать, что так было и тогда, когда у вас еще были женщины? Ты серьезно думаешь, что я в это поверю? Какая мать в здравом уме на такое пойдет?

– Возможно, это молодая традиция, но все же традиция. Именно она сделала нас империей, охватывающей галактики, которые тебе и во сне не снились.

– Срать я хотела на твои галактики! Мне важна моя семья.

– А мне нет?

Я схватил ее за плечи и рывком поднял на ноги. Она качалась в моих руках, будто в позвоночнике не осталось сил держать тело.

– Чего ты от меня хочешь? Я дал тебе все, о чем ты просила. Все! Ты хотела свободы – ты ее получила. Ты хотела ребенка-ветусианца – я дал его тебе. Я исполняю любое твое желание, но тебе все мало.

Пощечина обожгла щеку быстрее, чем я успел уклониться.

– Ты дал мне свободу выставлять себя дурой. Дал свободу верить в то, что я делаю что-то важное, в то время как я лишь принесу горе всем вокруг. Весь мир смотрел, как я рассуждаю о семье и любви, когда на деле мы предлагаем им лишь четырехлетнюю иллюзию.

Она отшатнулась от меня и привалилась к каменной столешнице, рыдания эхом разлетались от холодной поверхности, к которой она прижималась лицом.

– Думаешь, твоя мать отдала бы тебя, будь она рядом?

Я сорвался на крик:

– У меня не было матери!

– Но если бы была! – Она вскинула голову, глаза метали молнии. – Может, она не носила тебя в утробе. Не рожала. Возможно, она даже не знала о твоем существовании. Но если бы она была, Торин… хоть на секунду представь! Если бы она была рядом, неужели ты думаешь, она бы этого хотела?

Я повторил, стиснув зубы:

– У. Меня. Не. Было. Матери.

– Я так старалась, чтобы у нас все получилось, Торин, – ее голос сорвался, она захлебывалась слезами. – Пыталась принять эту новую жизнь с тобой. Даже полюбила ее. Но все это ложь.

– Значит, теперь я лжец?

Стоило мне сделать шаг к ней, как она попятилась вдоль столешницы, заставив меня замереть.

– Я сдержал каждое слово, данное тебе, и делал это с радостью. Что тебе еще нужно от меня, земная женщина?

– Я хочу, чтобы ты поступал правильно не потому, что я так сказала! – Это был пронзительный вопль, и следом мимо моего уха пролетела кружка и разбилась о стену кладовой. – Я хочу, чтобы моя планета была чем-то большим, чем бордель для ветусианцев! Хочу, чтобы ты вел себя как отец! И я не хочу быть твоей гребаной племенной кобылой!

– Ты знаешь, что никогда не была для меня ей.

Вторая кружка угодила мне прямо в висок. Боль обожгла череп, а посуда разлетелась на десятки бело-голубых осколков.

– До этого самого момента!

В качелях рядом раздался долгий, надрывный, истошный крик. Лицо Габриэля из розового стало пунцовым, пока он пытался набрать воздуха для следующего захода.

Но Иден продолжала швырять в меня все, что попадалось под руку. Кружки для безвкусного кофе. Подвесные кастрюли, в которых готовилась отвратительная еда. Тарелки, из которых я ел без единой жалобы, лишь бы ей угодить.

Мое терпение иссякло, и я начал просто смахивать летящую в меня утварь.

– Прекрати, или я сам тебя остановлю.

– И что? Закинешь меня на плечо? Вколешь успокоительное?

– Ты опасна для самой себя и пугаешь нашего сына.

Она стиснула челюсти, и последняя тарелка разлетелась вдребезги у ее ног. Она метнула взгляд на ребенка.

– Твоего сына? Ты о том, которого без проблем вышвырнешь из дома, как только он научится застегивать ширинку?

Она бросилась к нему.

Я оказался быстрее и оттолкнул ее прежде, чем она до него дотронулась.

– Это мой сын, и я запрещаю тебе брать его в таком состоянии.

– Убирайся! – пролаяла она, снова пустив в ход кулаки и изредка добавляя пинки. – Пусти меня…

– Хватит! – Я обхватил ее руками поперек груди и крепко прижал к себе, пятясь, пока она не уперлась спиной в шкафы. – Тебе нужно успокоиться, я вообще не понимаю, что на тебя нашло.

– В том-то и проблема. В твоей больной башке все это – норма.

– Пожалуйста, не говори так. – Я сглотнул, игнорируя кровоточащую рану, которую ее слова оставили в моем сердце. – Я люблю тебя.

Она уставилась на меня, широко открыв глаза, и губы ее разомкнулись так быстро, что я ожидал крика. Но она промолчала, и эта тишина была пугающей.

Иден медленно покачала головой.

– Ты не умеешь любить, Торин. Ты не знаешь, что это такое. И если ты не видишь во всем этом ничего дурного, то, возможно, ты и впрямь бракованный. Все вы.

Слова вонзились в то место внутри меня, о существовании которого я не знал до встречи с ней. Боль и ярость сдавили грудь, ребрам стало тесно.

Мои руки на ее теле смягчились, хватка превратилась в ласку. Я не обращал внимания на то, как ее дрожащее тело кричало о желании бороться. Холодными, онемевшими губами я коснулся ее шеи, осыпая поцелуями разгоряченную кожу, проходя по линии челюсти и впитывая остатки слез.

– Анам гайл, – шептал я между поцелуями. – Я люблю тебя. И Габриэля люблю. И того ребенка, что сейчас растет внутри тебя, я уже люблю. Они оба станут мостом между нашими мирами, укрепят Империю и обеспечат нам всем мир. Я обязан чтить наши традиции.

Она снова зарыдала, но слезы уже иссякли.

Наш дом превратился в оркестр из воплей, криков и стонов, и каждый звук бил по нервам, доводя меня до отчаяния. Наверное, я дал ей слишком много воли. Испортил ее своей беспрекословной преданностью.

Я ослабил хватку. Дыхание Иден успокоилось, а поведение… изменилось. Я предпринял последнюю попытку унять это безумие.

– У меня есть сердце, и оно принадлежит тебе. И ты – моя совесть.

Она усмехнулась и откинула голову назад. Глаза ее медленно открылись и посмотрели сквозь меня, будто я внезапно перестал существовать.

– Я хочу, чтобы ты ушел, Торин. Уходи и оставь меня в покое, как обещал.

Слова просочились в мои кости, словно гниль, оседая в самом мозгу и пожирая меня изнутри.

Она хотела, чтобы я ушел.

Хотела вычеркнуть меня из своей жизни.

Из нашей жизни.

– Нет, – твердо сказал я. – Ты моя, а я твой. Нам суждено быть вместе.

– Выходит, ты все-таки лжец.

– Обстоятельства изменились. – Даже в этих двух словах чувствовалось подступающее отчаяние. – Я люблю тебя и думаю, что ты тоже меня любишь. Будешь отрицать?

Горький смешок вырвался из ее горла, охрипшего от криков, сорванного рыданиями.

– Да. Я люблю тебя.

Эти слова должны были принести радость, но они лишь полоснули болью по ребрам.

Я смотрел на свою пару. Вся воля к борьбе покинула ее тело. Груда поражения у носков моих черных армейских сапог. Глаза ее потухли настолько, что она казалась свежим трупом. Куда делась та сильная женщина, которую я захватил в плен?

– Иден… – Я опустился перед ней на колени и взял на руки. Отсутствие сопротивления впрыснуло адреналин в мою кровь. – Скажи это еще раз.

– Я люблю тебя.

В ответе не было ни тени сомнения. Но почти сразу она добавила:

– И я хочу, чтобы ты ушел.

– Нет, – повторил я. И еще раз: – Нет. Ты говоришь это не всерьез.

Я прижался к ее губам, поцеловал, но ее рот остался неподвижным, холодным. Тогда я скользнул рукой под плотную ткань платья, лаская нежную плоть, которая всегда была такой теплой.

В ее глазах нашлось достаточно влаги для еще одной слезинки, скатившейся по щеке, но это было единственным признаком сопротивления. Она могла бы ударить меня. Толкнуть. Пнуть.

Но она просто сидела, обмякнув.

Позволяя мне делать с ее телом все, что угодно.

Отчаяние овладело каждой частичкой моего существа, усиленное надрывным, высоким, сверлящим мозг криком Габриэля. Иден подо мной была лишь пустой оболочкой, и сильный дух, который так манил меня, покинул ее.

Я смотрел на женщину, которую любил.

Я видел, как она кричит.

Видел, как она плачет.

Но я никогда не видел ее сломленной.

Подавленной – да, но не сломленной.

– Я останусь здесь, с тобой, – сказал я, и голос мой был таким холодным, что язык едва не примерз к небу. – Мы найдем тебе замену в агентстве. Ты не в том состоянии, чтобы работать.

Я подошел к качелям и вынул из них Габриэля, уголки его рта уже посинели от крика. Иден даже не шелохнулась. Она не смотрела, как я готовил бутылочку, расхаживая по кухне, затем кормил его.

Он заглатывал больше воздуха, чем молока, выпуская соску каждый раз, когда по телу проходил судорожный вздох. Слезы все еще блестели на его густых ресницах, обрамлявших тускло-зеленые глаза, которые в сумерках зимнего дня казались больше человеческими, чем ветусианскими.

– Какое-то время ты не будешь выходить из дома.

Я сам не понимал, зачем это сказал. Чтобы разозлить ее? Вырвать хоть какой-то выкрик? Хоть что-то, что доказало бы, что я не разрушил ее окончательно?

– И я не хочу, чтобы Анна тебя навещала. Я выставлю охрану, чтобы ты оставалась дома и получала лечение, пока твой разум не восстановится.

Ничего.

Даже не моргнула.

Я подошел к ней, ища ее душу там, где была лишь пустота.

– Ты слушаешь? Слышишь меня?

– Да.

Четкий ответ, взгляд расфокусирован.

– Тебе нечего мне сказать?

Проклятие? Оскорбление?

Даже головой не покачала.

В мучительной попытке вернуть ее к жизни я пал ниже, чем когда-либо.

– На следующей неделе я планировал привезти твою мать. Сюрпризом. Я отложу ее визит, пока ты не придешь в себя.

Я пристально следил за ней, но вместо искры не нашел… ничего.

Тогда я снова рухнул перед ней на колени.

– Чего ты хочешь, анам гайл? Скажи мне, потому что я не знаю, что делаю. Хочешь, чтобы я пошел против Империи ради тебя? Против наших традиций? Того, во что мы верим? Против того, кто мы есть? Мне вывести первую бригаду и сровнять Сенеку с землей вместе с Хранителями? Или самому напасть на них и стать убийцей, каким меня все и считали?

Я пристроил бутылочку на груди Габриэля и встряхнул ее за руку, готовый трясти до самого основания костей.

– Отвечай! Что мне делать?

– Уйти, как обещал.

Она не сказала это мне в лицо. Эти три слова просто просочились в комнату едва слышным шепотом, взгляд ее был так далеко, что даже я понял: мне придется пересечь галактики, чтобы найти ее.

Она хотела, чтобы я ушел.

Она была сломлена.

Я сломал ее.

Осознание этого окутало меня тьмой, которой я не знал прежде. Тьмой более глубокой, чем долгие месяцы изоляции во время созревания.

Я думал, что знаю, что такое мрак.

Но не такой.

Только не такой.

Я кивнул, хотя знал, что она не видит.

Положил сына ей на колени, поправив ее руки так, чтобы она его баюкала.

Что еще я мог ей дать? Ничего.

Она крепко прижала его к себе, будто боялась, что его заберут прямо сейчас. И за ними придут.

– Что ж, – сказал я, поднимаясь. – Я уйду, и наш договор будет исполнен. Тебе больше нечего от меня желать, кроме той поддержки, о которой мы договорились. И мне больше нечего просить у тебя.

Я оставил их там, на кухне.

Повернулся спиной к семье, которой у меня никогда не будет.

Глава 28



Торин

Для воина дефицит сна не должен был стать помехой, но мои глаза покраснели и горели огнем. Когда-то я называл «Ардев-5» своим домом. Каким же я был дураком. Три одинокие ночи в каюте доказали мне, что это место что угодно, но только не дом.

Я глубоко вдохнул и шагнул в сектор воинов третьей страты, расширение легких отозвалось болью в израненном сердце. Стоило мне войти в главный зал, как спины присутствующих выпрямились, а следом посыпались глубокие поклоны – мозолистые руки прижаты к пояснице.

– Командор, – управляющий комплексом вытянулся в струнку. Его фигура обладала той мощью, которую я ценил в воинах. – Если бы вы предупредили о визите, мы бы подготовились к торжественной встрече.

– Я не желаю торжеств. Я здесь лишь для того, чтобы убедиться в соблюдении протокола. В частности, меня интересует, как освоились новоприбывшие люди. Мне доложили, что в ваш комплекс направили тридцать одного ребенка?

– Так точно, сэр. Наша страта невелика, но мы ей гордимся. Прошу за мной.

Он повел меня по белому коридору, по обе стороны которого тянулись стеклянные двери.

– Спальные помещения и зоны отдыха находятся наверху. У нас десять тренировочных рингов для детей от восьми лет. Три стрелковых тира. Три зоны с регулируемой гравитацией для развития ловкости и укрепления мышц.

– Каков возраст людей?

– От четырех до восьми лет, сэр. – Он открыл одну из дверей плавным жестом. – Детей старше восьми лет труднее интегрировать, их способности к освоению языка сильно ограничены.

Я вошел в зал. На черных тренировочных матах нового здания уже ощущался запах пота.

– Вы обучаете их ветусианскому?

– А также общекосмическому, сэр. – Он глубоко вдохнул, готовясь выкрикнуть команду.

– В этом нет нужды, – я остановил его. – Пусть продолжают заниматься, я просто понаблюдаю.

– Слушаюсь, Командор.

Сцепив за спиной подрагивающие руки, я пошел по залу. Сердце волочилось за мной следом, как непосильная ноша. Маленькие ветусианцы изгибались всем телом, преодолевая препятствия. Другие выкрикивали кодекс воина короткими залпами фраз. То, что раньше наполняло меня гордостью при каждой проверке, теперь оставляло горький привкус во рту.

Я и сам провел почти все детство в воинской страте, и именно это сделало меня Командором, которым я стал. Разве не я принес мир на планеты? Правосудие – мародерам? Разве не я стяжал честь в бесчисленных битвах?

Никчемные достижения в тени мирной семьи.

Маленький мальчик с тускло-зелеными глазами перебирал руками голографический пазл Гадорианской системы. Он сидел, скрестив ноги, черные штаны были великоваты и длинноваты для его человеческого телосложения.

– Честь воину, – поприветствовал я его на ветусианском и опустился на пол рядом.

– Ибо черная ткань соткана из доб-лести.

– Доблести. – Я мягко кивнул и продолжил на английском: – Как тебя зовут?

– Мигель, – он мельком взглянул на воротник моей формы и добавил: – Командор, сэр.

– Над чем ты сейчас работаешь?

Его руки постоянно тянулись ко лбу, поправляя волосы, которые, верно, были там раньше, но теперь были коротко острижены.

– У меня есть… планета.

– И что это за планета?

Он указал на пазл:

– Вот эта.

– Да, но как она называется?

– Ага! – Он радостно захлопал в ладоши. – Это «Невас-5». Она зеленая.

Последнее слово сорвалось на визг – напоминание о том, насколько мал этот ребенок. Неспособный контролировать голос в самые неподходящие моменты, он весь дергался, будто еще плохо справлялся со своими нетерпеливыми конечностями.

Я долго сидел рядом с ним, погруженный в мысли, пока Мигель напевал какую-то песенку. Это напомнило мне, как Иден баюкала Габриэля, слова часто были бессмысленными, но дело свое делали. Нашлось ли у моей пары время принять душ? Плачет ли она перед сном? Думает ли она обо мне так же, как я о ней – с этой жгучей раной в груди, сделавшей сердце открытым и беззащитным?

– A mi burro, a mi burro, – пел Мигель, и нежность его голоса заставляла мое дыхание замирать. – Le duele la cabeza… ммм… да… да…

– Можешь объяснить мне, кто такой «бурро»?

Он повернулся ко мне с усмешкой и высоко поднял ладони за ушами.

– Ослик – это как, ну, как лошадка, только у него бо-ольшие уши и он делает «и-а-а»! Мама говорит, у абуэло был ослик. Его звали Пепе.

Его губы задрожали, и в тот же миг я почувствовал, как к моему бедру прилило тепло. Я посмотрел вниз: на черном мате между нами быстро росла блестящая лужа. Обмочился ли я сам, когда меня забрали у Нифала? Глотал ли я слезы?

– Офицер Хелем, – позвал я через плечо. Воин тут же подбежал к нам. – Ребенок обмочился. Отведите его наверх, пусть вымоется и получит свежую форму.

– Слушаюсь, Командор. – Он помог Мигелю подняться и указал помощнику на него. – Его мать утверждала, что он контролирует мочеиспускание, но она явно ошиблась. Прошу прощения. Я накажу его…

– Ребенок не заслуживает наказания в столь нежном возрасте. – Я поднялся, не обращая внимания на теплую мочу, стекающую по ноге. – Немедленно покажите мне его койку.

Его глаза нервно забегали.

– Да, сэр. Сюда, пожалуйста.

Я последовал за ним из зала вверх по спиральному пандусу в центре. Мы пересекли общую зону с дверями в душевые.

– Мы ожидаем, что Мигель достигнет роста невысокого ветусианца, – объяснял офицер. – Нам пришлось снизить требования, чтобы принять людей и будущих гибридов. Но у него крепкий скелет и многообещающая плотность мышц.

– Когда он прибыл?

– Чуть больше двух недель назад. – Он толкнул дверь и указал на двухъярусные кровати внутри. – Нижняя справа, сэр.

Стены были обклеены бумажками с цветными каракулями: дым, поднимающийся из труб, птицы на непропорциональных ветках. Я присел на матрас, и грудную клетку сдавило.

– Моя пара очень любит рисовать, особенно когда она чем-то недовольна.

Четыре фигурки держались за руки, конечности росли прямо из эллиптических голов. Ни ног, ни ступней. Но все улыбались.

Я тоже улыбнулся.

– Когда наш вид в последний раз создавал произведения искусства?

– Сэр?

– Култум полон статуй и картин, но я не слышал ни об одном ветусианском художнике с тех пор, как меня собрали. – Я оглянулся через плечо. – Мне вот интересно: когда мы перестали создавать прекрасные вещи?

– Э-э… – Его губы разомкнулись и сомкнулись несколько раз, но ответа не последовало.

Я коснулся самой крупной фигуры на бумаге.

– Его семья не пострадала во время вторжения?

– На самом деле, биологический отец ребенка погиб еще до его рождения. Автокатастрофа. Мужчина на этом рисунке – пара его матери. Целитель, но… он временно помещен под стражу.

– Под стражу? – переспросил я. – Доложите причину задержания.

– Ну… – Он выпрямил спину и расставил ноги. – Он отказался отдавать ребенка, когда власти пришли забирать его в страту. Обошлось почти без насилия, но наказание…

– Ты хочешь сказать, что один из наших мужчин оказал сопротивление?

– Так точно, сэр.

Мне не понравилось то, как от этой новости скрутило внутренности, столкнув меня лицом к лицу с реальностью, о которой я раньше не задумывался. Что, если все больше и больше ветусианцев будут отказываться отдавать детей в страты? Привязываться к своим небиологическим сыновьям так же сильно, как я привязался к Габриэлю?

Потому что я скучал по Габриэлю.

Клянусь всем, кому можно молиться: прошло меньше четырех дней, а моя грудь казалась слишком тесной, чтобы вместить всю тоску по моему младенцу-сыну.

Как можно не скучать по тому, как он хватает мои пальцы своими крошечными ручонками? По тому, как он смотрит мне в глаза, когда я его кормлю? Как он тычется в мою кожу в поисках тепла?

– Это был единичный случай?

– Боюсь, что нет, сэр. – Он прикусил губу, опустив голову. – Матери ведут себя свирепо, когда мы приходим за мальчиками. Настолько, что нам пришлось перестать объявлять дату призыва, чтобы избежать эскалации. Но с женщинами справиться легко. С ветусианцами… не всегда.

Я поднялся, кости казались тяжелее, чем мгновение назад.

– Я расследую эти инциденты. А пока – будьте спокойны, я доволен чистотой комплекса и удобствами.

Он низко поклонился.

– Честь воину.

– Ибо черная ткань соткана из доблести, – ответил я, направляясь вниз к своему звездолету.

Путь назад на «Ардев-5» преследовал меня.

В кабине царила тишина, нарушаемая лишь гулом термоядерных панелей, но мой разум едва не раскололся от отголосков голоса Иден.

«Ты не умеешь любить. И я хочу, чтобы ты ушел».

Воспоминание пульсировало в висках, глаза жгло, слезы грозили вырваться наружу. Плакал ли я хоть раз в жизни? Не мог сказать определенно. Наверное, да – в детстве.

Десятки солнечных циклов Нифал учил меня вести переговоры в свою пользу.

Смехотворно.

У меня было все, чего я хотел. Все, о чем просил.

У меня была пара, ребенок, семья.

И в то же время у меня не было ничего.

Я сам вычеркнул себя из их жизней.

– Вызовите Нифала, – приказал я по связи, едва справляясь с дыханием. – Пусть придет в мою каюту, мне очень не по себе.

Как только пилот пришвартовал корабль, я поспешил к транспортному узлу и вернулся к себе. Но спальня не принесла покоя, она лишь затянула еще одну цепь на моих ребрах.

Тишина парализовала дыхание.

Меня не встречал плач, требующий бутылочки. Пудровый аромат Иден давно выветрился, будто ее и вовсе никогда не было в моей жизни.

– Здесь тихо, – заметил Нифал с отрезвляющей прямотой, внезапно возникнув за моей спиной. – И я не могу не задаться вопросом: почему ты здесь, а не со своей семьей?

Я прошел в кабинет.

– В нашем доме слишком шумно. Слишком громко. Я не могу сосредоточиться на обязанностях, когда вокруг все кричат.

Вот только Иден больше не кричала.

Моя пара онемела, раздавленная тишиной.

И сделал это я.

– Мне нездоровится. – Я тяжело опустился в кресло, потянув за воротник формы. Когда эта ткань успела стать такой тесной? – Просканируй меня и скажи, не заболел ли я. Я… я не могу дышать нормально. Возможно, земной вирус или что-то, что мы упустили.

Старик с издевательским терпением пододвинул другое кресло и сел напротив. В конце концов он извлек сканер из своих белых одежд и медленно провел им над моей грудью.

– Твои показатели отличны, как всегда.

– Это невозможно, – рыкнул я, ударив кулаком в грудь. – Я чувствую это здесь. Легкие не хотят расширяться, будто ребра перегружены… перегружены…

– Сердечной болью? – Он похлопал меня по плечу, его глаза светились старческой усталостью и жалостью. – Я не могу измерить боль, которую ты чувствуешь, ибо она принадлежит совсем иному миру. Полагаю, именно поэтому ты здесь. Один.

Я сдавил переносицу и зажмурился. Столько боли в груди. Столько криков в голове.

– Она попросила меня уйти.

– А-а. И это не то, на что ты рассчитывал? Не то, что ты… предлагал сам?

От гнева мои ноздри раздулись.

– Не смейся надо мной! Как такое могло случиться, если нам суждено быть вместе?

– Судьба – это не удобная замена трудностям, Торин. Любовь никогда не дается легко, независимо от того, предначертана она или нет. Она возносит тебя до небес и в следующий миг швыряет в бездну, ибо любовь непостоянна. Это переменчивое течение, которое захватывает нас, и мы либо плывем по нему, либо тонем.

– Что ты знаешь о любви?

Он издал печальный смешок, в котором отозвалась застарелая мука.

– Я, может, и стар, но я любил. О, как я считаю циклы до момента, когда смогу воссоединиться со своей анам гайл в загробном мире. И с тем сыном, который умер, пытаясь выбраться из нее… – Он откинулся на спинку кресла, взгляд его затуманился от боли. – Я не твой отец, Торин, но ты – самое близкое к сыну, что у меня когда-либо было.

– И когда ты отдал меня в страту, тебе было больно?

– Да, – ответил он. – Да, было. Но не так больно, как тебе. Я никогда не забуду, как ты цеплялся за мои одежды со слезами на глазах. В этом ли проблема? В том, что дети продолжают уходить в страты?

Кивок подтвердил его догадку.

Я не считал ниже своего достоинства умолять.

Не считал зазорным подчиняться приказам.

И в тот миг, когда по моей щеке скатилась одинокая слеза, я понял, что и плакать я тоже не стыжусь.

– Я не могу потерять ее, – прошептал я. – Не могу потерять их.

– И что ты собираешься с этим делать?

Я вытер щеку тыльной стороной ладони – странное ощущение.

– Когда наша Империя в последний раз создавала что-то прекрасное? Куда делось наше искусство? Скульптуры? Картины? Музыка? Мы все заимствуем у других видов.

Судорожный вздох вырвался из его груди.

– Мы потеряли все прекрасное в тот миг, когда умерла наша последняя женщина, Торин. Потеряли красоту всего нежного и заботливого. Сильного и яростного. Доброго и прощающего.

– Что я должен делать? Нам нужно пополнять численность воинов, мы не можем жертвовать их подготовкой. Как иначе я спасу эту империю от распада?

– И когда это будет сделано, когда Ветусианская Империя вернет себе былое величие, останется ли она империей, которую стоит спасать?

Мой ответ прозвучал с неожиданной ясностью:

– Нет.

Нифал оперся на трость и поднялся.

– Помнишь, что ты спросил меня, когда я привел тебя в страту воинов?

Я покачал головой.

– Я почти не помню своего детства.

– «Ты меня не любишь?» – вот какими были твои слова. Отдавать тебя было не так больно, как знать, что ты думал, будто я сделал это из-за отсутствия любви к тебе. Потому что я любил. По-своему. Единственным способом, которым мне было позволено любить ребенка, рожденного для лидерства. – Он улыбнулся, и впервые я разглядел в этом жесте нечто любящее. – Когда придет время, хочешь ли ты, чтобы твои дети думали, будто ты их не любил? Что ты отослал их в таком нежном возрасте потому, что ничто не заставляло тебя удержать их?

Очертания кабинета поплыли перед глазами.

– Почему ты никогда не говорил мне этого?

– Потому что я отдал мальчика, а вернулся воин. Наш Хранитель. Мой начальник.

– Наши мужчины мешают призыву, и мне придется это расследовать, – сказал я. – Если мы не будем осторожны, начнется революция.

– Пока будешь расследовать, спроси себя, на чьей ты будешь стороне. На той, что подавляет ее? Или на той, что ведет за собой? – Его губы сжались в тонкую линию. – Я устал.

С этими словами он медленно побрел прочь.

– Хранители никогда не согласятся менять то, что устоялось веками! – крикнул я ему вслед.

– Нет, не согласятся. Возможно, на сей раз тебе придется оставить свою честь в стороне. – Его голос затихал в коридоре, но последние слова прозвучали в моей голове отчетливо: – Тебе нужно найти Зэвиса, ибо он – твоя единственная надежда.