Текст книги "Плененная (ЛП)"

Автор книги: Лив Зандер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21



Иден

Спертый воздух в Хранилище пропитался сладостью. Весь кислород будто выкачали десятки целителей, сновавших с парящими тележками между рядами экзочрев. От этого запаха внутренности скрутило узлом, и скудный, лишь наполовину переваренный завтрак попросился наружу.

Как выбрать одного ребенка, если хочется забрать всех?

Я расправила большой отрез ткани – жалкую замену материнскому теплу и нежности кожи – и пробормотала:

– Это даже хуже, чем я представляла.

Нифал ввел команду на голографической панели, и околоплодные воды с бледным желтоватым оттенком с хлюпаньем ушли в слив. Он достал младенца через смотровой клапан сбоку и перерезал пуповину.

Шлеп.

В руках оказался очередной десятифунтовый⁷ малыш.

В зале царила тишина, нарушаемая лишь редкими командами да громким плеском жидкости из неисправных сливов на металлический пол. В Хранилище не раздалось ни единого крика: младенцы-ветусианцы даже не поняли, что их только что собрали.

Перестань называть это сбором, это не урожай, говорила я.

Это роды, говорила я.

Но все это ничем не отличалось от сбора кукурузы на полях.

Мальчиков лишали защитной оболочки. Счастливчиков пеленали. Тех, с кем торопились, просто бросали в бездушные металлические чаши парящих тележек.

Взвесить, измерить рост, просканировать показатели, и на каждого лепят цифровую метку.

Трех цветов.

Зеленая – скорее всего, выживет.

Но не дай бог на розовой груди окажется красная печать, тогда целители начинают сыпать словами «бюджет» и «ресурсы».

Зачем тратить их на того, у кого мало шансов?

От этого вопроса меня пробирала дрожь до самых костей.

– Привет, малыш. – Я посмотрела на маленького ветусианца в своих руках, наблюдая, как бледная синева глаз исчезает за сонными веками. Он вытягивал шею и искал ртом грудь, кожа его была в морщинках, а влажные волосы прилипли к голове.

– Иден, – поторопил Нифал, стараясь говорить мягко, но не теряя строгости в голосе. – Ждут еще многие. Нужно спешить.

Я кивнула и переложила ребенка в тележку, тут же отвернувшись. Не нужно мне видеть, как на него ставят клеймо.

На плечо мягко легла дрожащая от старости рука.

– Мне позвать Торина, чтобы он отвез тебя домой?

Я посмотрела на двадцать пятый ряд. Там Торин обсуждал с целителем прогнозируемый успех этого сбора. В своей униформе, статный и величественный, он стоял там, даже не подозревая, что мой мир в этот момент рушится.

– Я в порядке, – отрезала я резче, чем хотела: боль разбитого сердца добавила голосу остроты.

Нифал тяжело и хрипло вздохнул, после чего жестом подозвал меня к следующему экзочреву.

– Даже власть Торина не безгранична, Иден. Нужно соблюдать протоколы. Мы не можем позволить семье усыновить ребенка, чьи шансы на выживание не определены.

– Я это понимаю, – прорычала я. – Я не понимаю другого: почему к ним относятся по-разному?

– Ты рассуждаешь как истинная мать, но это не отменяет того факта, что Гарнизон Земли исчерпал лимит расходов. – Он похлопал по моим дрожащим пальцам и принялся за очередной «початок кукурузы». – Торин очень старается тебе угодить.

– Мне не нужно, чтобы он мне угождал. Я хочу, чтобы он поступал правильно, потому что понимает, что все это просто херня какая-то.

– Доброе дело остается добрым делом, из каких бы побуждений оно ни выросло. – Он хмыкнул. – Нельзя ожидать, что он за несколько лунных циклов изменит мировоззрение, которое складывалось всю жизнь. Я растил этого ветусианца как своего сына и никогда не видел его таким открытым и спокойным. Он так хочет сбросить с себя груз прошлого.

Я снова взглянула на Торина. Хотелось уткнуться ему в грудь, спрятаться от этого места. И я не сомневалась, что он прижмет меня к себе и защитит. Пусть он и был тем, кто перевернул мой мир, он же и оберегал меня от него. Держал за руку, пока я спотыкалась, пытаясь обрести опору.

– Я плохо спала последние ночи, – призналась я, готовя чистое полотенце.

– Все тот же сон? – Он дождался моего кивка и продолжил: – Ты не смогла бы спасти того воина, если его раны действительно были так тяжелы, как ты описывала. Да и причин для этого у тебя не было.

– Он просил помочь, Нифал. – На мгновение мне захотелось зарыться лицом в полотенце, чтобы скрыть не дающее покоя по ночам чувство вины. – А я не смогла потратить даже паршивую пулю за семьдесят центов, чтобы прекратить его мучения.

– Мы ведь были врагами, так?

– С того места, где я стою, это слово кажется размытым. Видимо, я слишком много времени провела за кулисами ветусианской империи.

Нифал помолчал, подготавливая новую тележку для следующего ребенка.

– То, что сейчас происходит на Земле, станет будущим Култума, – проговорил он наконец. – То, что происходит в этой палате, – уже прошлое для планеты Джа’лоар. Если вселенная и научила меня чему-то, так это тому, что ни прошлого, ни будущего не существует. Есть только этот миг, и наполнять его сожалениями – пустая трата времени. Вы с Торином очень похожи.

– Упрямством?

– Да, вы оба крайне своенравны, но я имел в виду другое. – Он переплел свои пальцы с моими, и его мягкий взгляд мгновенно успокоил меня. – Перестань винить себя за то, что тебе не подвластно. Гордись тем добром, которое ты совершила. Ты повлияла на жизни миллионов женщин, облегчив их путь. Благодаря тебе многие из этих детей вырастут в любящих семьях. И именно ты показала Торину, что он не обречен на одиночество.

– Я правда стараюсь дать всему этому шанс, Нифал. – Мой взгляд упал на пол вслед за настроением, дыхание сперло. – Не буду врать. Иногда я все еще чувствую себя предательницей.

Особенно когда ловлю себя на чувствах к Торину, которых быть не должно. Близость. Привязанность. О чем-то большем я и думать не смела.

– Это пройдет, дитя. И наступит день, когда ты осознаешь себя тем связующим звеном между нашими видами, коим ты и являешься. Между нами воцарится мир, и мы будем процветать вместе.

Он постучал по экзочреву, возвращая меня в реальность. Напоминая лишний раз, почему я не могу вечно тащить за собой шлейф собственных горестей, делая вид, будто окружающие не страдают так же.

– Этому ребенку плохо. – После нажатия голографической кнопки слив хлюпнул. Нифал открыл экзочрево и поднял младенца из остатков околоплодных вод, испачканных меконием. – Мышечный тонус слабый, пульс слишком низкий.

Он проигнорировал одеяльце в моих руках и уложил малыша на новую тележку, которую подкатил целитель. Мальчик скользил по гладкой поверхности, его конечности дергались, личико кривилось.

Я подошла к тележке, сжимая одеяло в кулаках.

– Дайте я его немного разотру, вдруг получится стимулировать это крошечное сердечко.

– Не вздумай, дитя, – осадил Нифал. – Этого ветусианца нужно забрать для дальнейшего обследования.

– Вы шутите? Столько технологий и ни грамма здравого смысла. Я просто хочу растереть его гребаным полотенцем. Дайте мне хотя бы попробовать, прежде чем на него шлепнут красную печать.

Пип.

Один звук.

Еще одна красная грудь.

Вряд ли выживет.

Дыра в бюджете.

Встроенный сканер чаши обнаружил лишь незначительное падение пульса, но этого хватило, чтобы выживание мальчика стало чуть менее вероятным, чуть менее желанным.

Во рту появился привкус желчи.

Я прижала руки в перчатках к губам и побежала к окну, рвота уже просачивалась сквозь пальцы. Я позволила ей стечь в металлический лоток с медицинскими инструментами. В поле зрения появилась салфетка.

– Не надо, – гавкнула я, уже кожей чувствуя тепло руки Торина, приближающейся к моей спине.

Я сорвала перчатки, бросила их в лоток, взяла салфетку и вытерлась.

– Пожалуй, мне стоит отвезти тебя обратно на «Ардев-5», – сказал он. – Скажи Нифалу, какой ребенок будет нашим, и я вернусь за ним, когда целители закончат роды.

– Это не роды, это сбор урожая! – Я швырнула салфетку в лоток и обернулась. Глаза жгло от непролившихся слез, я боялась моргнуть, потому что тогда точно бы разрыдалась. – Я всегда думала, что называть это сбором – жестоко. Но знаешь что? «Сбор» – это еще слишком мягкое слово для такого дерьма.

Я закрыла лицо рукой. Легкие будто парализовало, кислорода не хватало, в голове помутилось.

– Тш-ш… – Словно стена, его руки сомкнулись вокруг моей головы, укрывая от холода этого места.

Боже, как же я ненавидела то, что он научился так хорошо меня понимать.

Сколько бы раз я ни срывалась и ни вела себя как стерва, он давно перестал со мной бороться. Вместо этого он просто обнимал меня, прекрасно зная, что я больше злюсь на саму себя за проявленную слабость, чем на него или на что-то еще. Он просто стоял, оставаясь сильным за нас обоих, пока я не была готова снова встретиться с реальностью лицом к лицу.

– Ты выбрала нашего ребенка? И не говори мне, что хочешь забрать всех, ты сама знаешь, что это невозможно.

– Это так трудно, – глухо прозвучало из его объятий. – Почему их обязательно так классифицировать?

– Нам нужны воины, чтобы восполнять силы, Иден. Чтобы мы могли и дальше защищать Землю и все остальные планеты, которые от нас зависят. Большинство не пригодны для военного сословия.

– Это не делает их никчемными. У вас есть технологии, чтобы восстановить функции конечностей и органов. Торин, прошу тебя… – плакала я, умоляла. – Пожалуйста, сделай что-нибудь. Дай им равный шанс побороться.

– Этот урожай серьезно пострадал, Иден, – ответил он. – Большинство – дефектные.

– Тебя ведь тоже называют дефектным, правда? – Я поднялась на цыпочки и провела руками по его мягким волосам. – Каково это, Торин? Потому что я-то вижу, что ты не дефектный. И они тоже. Ты это доказал, теперь помоги им доказать то же самое.

Его глаза сузились, губы задрожали. Он глубоко вдохнул, но выдох вышел прерывистым.

– Анам гайл де мин, если я вмешаюсь, я поставлю нас всех под удар. Я не всемогущ и не неуязвим.

Его руки напряглись. По тому, как он замер, я видела: он ждет, что я начну кричать на него, бить его, толкать. Буду винить его во всей несправедливости этого мира. Но с меня хватит.

Я вдохнула так глубоко, как никогда прежде.

– Я понимаю.

Он поцеловал меня в лоб, взял с тележки пару перчаток и натянул их.

– Говори, что делать.

Он стоял передо мной, уперев руки в бока, готовый пройти через этот сбор вместе со мной. От этого жеста по коже разлилось тепло, заставив меня задуматься: а вдруг судьба была права с самого начала? Что, если я смогу полюбить этого мужчину?

– Ты можешь проверить, кто из младенцев в критическом состоянии? – спросила я. – Я знаю, что на главной панели можно отметить экзочрева с нарушениями сердечного ритма и меконием в водах, но не умею читать.

– Я попробую.

Мы подошли к панели управления. Он, прищурившись, листал голограммы.

– Видишь что-нибудь?

Я оглядела Хранилище.

– Нет.

Он тихо выругался на ветусианском.

– А сейчас?

– Вот оно, смотри! – Я указала на пульсирующий свет металлических держателей: каждое экзочрево с ребенком в критическом состоянии было помечено. – Иди за мной и захвати те полотенца!

Я поспешила к первому ребенку и вошла в панель управления, листая значки так, как это делал Нифал. Слив сработал.

– Продезинфицируй перчатки вон там, – скомандовала я, делая то же самое. – Потом возьми одеяло и накинь на руки. Сложи их лодочкой, как колыбель.

– Как что?

– Вот так. – Я поправила его руки, затем помогла набросить ткань. – Как только я передам его, отпусти одну руку и начни растирать его одеялом. Движения должны быть быстрыми и не слишком нежными.

– Ты хочешь, чтобы я держал ребенка?

– Только не впадай в панику сейчас, прошу. – Я открыла экзочрево, выхватила с тележки позади зажим, перерезала пуповину и осторожно перенесла мальчика из машины в его дрожащие руки. – Вот так. Одной рукой держи крепко, а другой растирай.

В зеленых глазах застыло сомнение.

– А если я сделаю ему больно?

– Глупости. – Я накрыла мальчика тканью и положила руку Торина сверху, показывая, как нужно двигать ладонью. – Сильнее. Рождение – это не прогулка в парке, он должен это почувствовать. Это поднимет пульс.

От волнения его пальцы почти вибрировали, но Торин делал все, как я сказала, растирая краснощекого мальчугана.

Я подозвала целителя жестом.

– Скажи ему, чтобы забирал ребенка. И нам нужна новая тележка для следующего.

Торин раздавал команды, следуя за мной от одного помеченного экзочрева к другому. Один за другим огни на металлических держателях гасли: мы «собирали» тех детей, которым было плохо, даря им время, необходимое для борьбы за жизнь.

– Готов? – спросила я, доставая из экзочрева очередного мальчика. Его нейропластина была испачкана меконием. – Будь осторожен с кожей вокруг металла, не три нервные разъемы.

Торин аккуратно проводил краем одеяльца по груди ребенка, где виднелся резиновый шрам вдоль грудины – верный признак бионических легких, а может, и сердца.

– Мы отличная команда, – заметила я, быстро подсчитав оставшиеся огни. Их было восемь, хотя одним уже занялся целитель. – Жаль, что у нас не было…

– Иден, с этим ребенком что-то не так.

– Что? – Его слова полоснули по сердцу. – Что значит «не так»? Клади его в чашу.

– Он вообще дышит? – Торин осторожно опустил ветусианца в чашу. Края губ малыша уже начали синеть.

Тележка запищала, отозвавшись колющей болью в моей груди.

– Что там написано? Что-то с сердцем… Я не могу прочитать остальное. Говори немедленно!

– Остановка сердца.

Слезы застлали глаза, но я быстро их смахнула.

Ты справишься.

У тебя есть опыт.

– Держи его неподвижно и сопротивляйся моему давлению. – Я приложила два пальца к центру груди младенца, как раз там, где заканчивался шрам. – Зови целителя, скажи, что нам нужен эпинефрин. Или адреналин. Или что вы там используете, чтобы запустить сердце.

Голос Торина вибрировал под сводами Хранилища, но я слышала только цифры в своей голове, отсчитывая нажатия на грудную клетку. Я обхватила его рот и нос своими губами и смотрела, как поднимается грудь, когда я отдаю ему свой воздух. Снова серия нажатий.

Вскоре подошел целитель с маленьким штифтом в застывших пальцах. То, что он ввел ребенку, подействовало за считаные секунды: грудь мальчика дернулась как раз в тот момент, когда я второй раз закончила вдувать воздух.

– Растирай его! – закричала я. – Три, три, три!

Торин принялся растирать ребенка. Его глаза округлились, когда я быстро выскользнула из рукавов своего платья. Он тут же рявкнул целителю:

– Отвернись!

Я забрала ребенка из его рук, прижимая израненную грудь малыша к своей теплой коже.

– Накрой его чистым одеялом.

Ноздри моего суженого раздувались, он подчинился, но не переставал оглядываться через плечо, чтобы никто не смел пялиться на мою полуобнаженную грудь. Я укутала младенца в одеяло и прижала к себе, баюкая его головку и чувствуя, как его пальцы с каждой секундой сжимаются все крепче.

Я потерла одеялом его попку и уткнулась носом в персиковый лобик, вдыхая угасающий аромат сладости.

– Вот этого мы и заберем.

– Иден, он…

– Только попробуй сказать мне, что он дефектный, сломанный или вряд ли выживет.

Он прикусил губу, желваки его на челюсти заходили ходуном. И хотя он промолчал, я видела, что ему хочется покачать головой.

– Зачем привязываться к ребенку, у которого так мало шансов? Он уже был мертв. Зачем обрекать себя на горе?

Я посмотрела на него с немой мольбой в глазах.

– Потому что в глазах матери, Торин, ни один ребенок не бывает дефектным или сломанным.

Глава 22



Торин

Поразительно, как ребенок может в один день ускользнуть от смерти, а в последующие пять – орать с мощью взрослого ветусианца.

Я смотрел на Габриэля. Крики, искажавшие его пятнистое личико, действовали мне на нервы. Они наполняли грудь противным давлением, заставляя чувствовать себя совершенно бесполезным. Что мне было делать с этим хрупким существом?

– Иден!

Вместо нее ответил душ – шум воды и всплески. Младенец становился все беспокойнее: он сучил ножками, зажмуривался, и слезы текли по контуру покрасневших губ.

Дрожащими руками я подхватил его под головку и туловище и начал укачивать так, как это делала Иден. Но ребенок продолжал плакать, кажется, еще громче. Тревога в моих легких превратилась в тяжелое, сбивчивое месиво.

Я пробормотал тысячу проклятий на всех языках, которые пришли на ум.

Мерил шагами спальню.

Терпение истончалось пугающе быстро.

Как я должен вырастить этого ребенка, если не могу даже успокоить его сейчас? По спине пробежал неприятный холодок, словно тысячи иголок вонзились между позвонками. Ты не сможешь воспитать ребенка. Ты же…

– Что здесь происходит? – обернутая в полотенце Иден вышла из помывочной.

– Чего он хочет? – спросил я. Наверное, я крикнул, потому что она вздрогнула. – Я видел, как ты кормила его перед душем, но у него снова какие-то требования. Как бы я ни старался, он просто… просто… забери его.

Я протянул руки. Габриэль застыл в моих ладонях, которые вспотели от соприкосновения с его мягкой рубашкой. Но Иден не забрала его. Вместо этого она обняла нас обоих, и по моим костям прошла дрожь.

– Я не хотел кричать.

Я говорил это не в первый раз.

И не в первый раз она гладила меня по щеке и шептала:

– Не переживай об этом.

Габриэль, возможно, и не был моим биологическим сыном, но это не отменяло того факта, что последние несколько дней мы с ним разделяли один и тот же вспыльчивый нрав. Но Иден всегда была рядом, отвечая на мой гнев успокаивающими словами, а на неуверенность – терпением.

– Иногда у него болит животик после бутылочки, особенно если он заглотил слишком много воздуха. – Она потянула меня за руки, заставляя выпрямить их, и перевернула Габриэля на живот. – Вот видишь, сразу замолчал. Поноси его так, пока я одеваюсь.

– А как же его сердце?

Она порылась в шкафу и вытащила уже третье платье за день – Габриэль успел срыгнуть на все предыдущие.

– У него уже несколько дней не было сердечных приступов. Уверена, все будет хорошо. Мне нужна всего минута, и спустимся вниз.

Придерживая его мягкие волосы ладонью, я балансировал тельцем Габриэля на одной руке, а другой страховал, чтобы он не упал. Три конечности лениво свисали по бокам; крик сменился тишиной и редким сопением.

– Камеры уже установили, и ученый Яхмут прибыл несколько минут назад, – сказал я. – Надеюсь, ты помнишь вопросы, потому что после этого ора у меня в голове пусто.

– Как я выгляжу?

Я обернулся, и сердце в груди снова замерло. Тороксианский портной превзошел сам себя: платье из плотных слоев матовой шерсти яка тяжелыми складками спускалось к ее ногам. Кожаный корсет идеально подчеркивал фигуру. Живот внизу едва заметно округлился, хотя Иден твердила, что беременность еще не видна.

Для меня она была видна.

В том, как она поправляет пояс на брюках. В том, как гладит живот, когда задумывается. В том, как она сияет, будто единственная во вселенной знает великую тайну.

– Прекрасно, – выдохнул я, проводя пальцем по высокому воротнику ее платья. – Будем надеяться, он придержит молоко до конца интервью.

Одна маленькая рука потянула меня за пояс и поползла вверх по груди. Другая схватилась за то, что Иден любила называть моим достоинством.

Я застонал от этого прикосновения.

С тех пор как появился Габриэль, он не оставлял нам ни единого шанса на близость.

Стук в дверь прервал момент, и я выкрикнул:

– Что еще?

– Командор, сэр, – донеслось из коридора. – Только вас и ждут.

– Передай, пусть готовятся, мы идем.

Мы спустились в кабинет, где съемочная группа уже расставила голографические камеры под разными углами.

Ученый Яхмут поприветствовал нас у двери, низко поклонился и поцеловал руку Иден.

– Я слышал о вас много хорошего, Иден да тайг Л’нагал. Ветусианская империя будет в восторге, увидев первую голограмму пары Командора.

– Спасибо, что взялись за это, – ответила она. – Не знаю, насколько полезным будет интервью, но надеюсь, оно подтолкнет других к усыновлению.

– Уж что-что, а мысли нашей империи я знаю. Главное – казаться своими, близкими к народу. Ваша задача – найти семьи этим детям. Моя – продать саму идею семьи ветусианцам.

– Куда делись мои кресла? – спросил я.

– О, э-э… – Яхмут подошел к мягкому желтому дивану и похлопал по подушке. – Мы заменили их диваном дружелюбного цвета.

– Дружелюбного? Чем же мои кресла вас так оскорбили?

Он лишь сглотнул, побледнев. Обычная реакция: большинство ветусианцев избегали стычек со мной.

– Уверена, тебе их вернут позже, – с усмешкой сказала Иден, увлекая меня к дивану. – Он прав. Если мы оба сядем в кресла, это будет выглядеть странно. А так мы можем прильнуть друг к другу в углу.

– Вы озвучили мои мысли! – выпалил Яхмут. – Командор, присядьте с краю, пожалуйста. Нам нужно, чтобы между вами был постоянный тактильный контакт. Не слишком нарочитый, чтобы не казалось постановкой, но заметный.

Я сел, крайне недовольный тем, что мной командуют.

Удерживая Габриэля на левой руке, я дождался, пока Иден сядет рядом, и приобнял ее за плечо.

– Пожалуйста, не надо руку на плечо или талию. – У Яхмута хватило наглости подойти, взять мою руку и переложить ее на колени Иден. – Мы должны быть внимательны к языку тела. Объятия могут показаться агрессивными и доминирующими. Сейчас это ни к чему.

Будто почувствовав мое растущее раздражение, Иден сжала мою ладонь, прильнула к уху и прошептала, чтобы я перестал ворчать и расслабился.

– Можем мы придать ребенку вертикальное положение? – спросил Яхмут. Как только я приподнял Габриэля, собираясь передать его Иден, ученый вскинул ладонь, пресекая попытку. – Я бы хотел, чтобы ребенка держали именно вы, Командор.

– Но…

– Отличная идея! – Иден быстро поправила мои руки, следя, чтобы голова Габриэля покоилась у меня на груди. – Нет ничего сексуальнее взрослого мужчины с младенцем на руках. Двойные баллы, если он поменяет подгузник без напоминания.

– Я же говорил, что боюсь сделать ему больно.

Но Иден лишь поцеловала меня в щеку и улыбнулась, помогая игнорировать беспокойство, шевельнувшееся в глубине души мгновение назад.

Она выглядела по-королевски: волосы уложены в высокую прическу, лишь отдельные пряди спускались по бокам. Ее рука лежала на моей, даря тепло и вытесняя все то, что я в себе ненавидел. Гнев. Тьму. Сомнения. Мои вечные спутники.

Как ей это удавалось?

Когда ей не спалось по ночам, она лежала у меня на груди и расспрашивала про моих сослуживцев. Как они погибли? Кого убили? Как именно? И я рассказывал, поглаживая ее по спине, а она будто забывала, что я один из них.

В ее глазах я не был обузой.

В Иден я нашел принятие.

Я заметил, как веки Габриэля тяжелеют. Яхмут устроился в «дружелюбном» кресле напротив и указал нам на суфлер. Голографические камеры вокруг загудели, команда затихла, общаясь теперь только знаками.

Ровный, приятный голос Яхмута разнесся по комнате. Его открытая поза и широкие жесты выдавали человека, привыкшего к тому, что на него смотрит вся вселенная.

– Иден, – начал Яхмут, – расскажите нам, как вы познакомились с Командором Торином.

– О, конечно. Он захватил меня в плен, когда я искала витамины в аптеке.

– Какая история! Ветусианец сам нашел свою суженую? – Яхмут подался вперед, выгнув бровь. – Позвольте спросить, вы почувствовали влечение в тот самый миг, когда увидели его?

Иден рассмеялась точь-в-точь как на репетиции. «Для разрядки атмосферы», гласил сценарий.

– Это была не первая моя мысль, нет.

– А вы, Командор Торин? Когда вы поняли, что Иден – ваша суженая?

Я посмотрел на суфлер, откашлялся и произнес:

– Когда она в меня выстрелила.

Смех ученого отразился от стен. Затем он выпрямился, лицо его стало серьезным, а голос понизился:

– Но ведь было трудно, верно? Период привыкания. Путь к миру между вами.

– Да, это было непросто. – Иден убрала руку с моей ладони и провела пальцами по моей челюсти. – Но сейчас мы очень счастливы вместе.

Завороженный ее глазами, я мог только смотреть на нее и слушать. Ее слова были заучены, подготовлены. Но этот взгляд? Эта нежность в чертах лица? То, как она льнула к моим прикосновениям?

Это было по-настоящему.

Наше счастье не нуждалось в подсказках суфлера.

– И вы решили разделить это счастье с маленьким ветусианцем, – сказал Яхмут, указывая на Габриэля, который теперь спал у меня на груди. – Ребенок из последней партии искусственно оплодотворенных яйцеклеток, выращенный в экзочреве. Расскажите нам о Габриэле.

Я погладил пушок на его затылке – светло-каштановый, как и мои волосы. Его младенческий запах щекотал ноздри, наполняя меня умиротворением.

– Транспорт, перевозивший зародышей, получил серьезные повреждения при посадке. У Габриэля бионическое сердце, как и у многих других детей. Также он потерял одну руку, которую мы скоро заменим его первым бионическим протезом.

– И что подтолкнуло вас к его усыновлению?

Грудь Иден глубоко и часто вздымалась.

– Все знают, что дети невинны. И то, что они ветусианцы, не делает их менее достойными жизни в любящей семье. – Очередной глубокий вдох, и Иден произнесла слова, которые, должно быть, все еще причиняли ей боль. Но она сделала это, потому что в сердце моей пары хватило бы сострадания на целую вселенную. – Гарнизон Земли принес страдания всем нам. Я потеряла отца на первом этапе колонизации. Но ветусианцы здесь надолго, и я хочу призвать каждого заглянуть за пределы своего горя. Не нужно много сил, чтобы взращивать ненависть, но нужна смелость, чтобы стать частью чего-то большего – того, чем мы все сможем наслаждаться в будущем.

– Прекрасно сказано, – подытожил Яхмут. – Командор, большинство ветусианцев-мужчин никогда даже не видели младенцев. Расскажите им, каково это – быть отцом?

– Эта роль мне еще очень непривычна, – ответил я честно. – Дети много плачут. Но растить Габриэля – это честь. Мне дороги мгновения, которые мы проводим как семья – то, чего Ветусианская империя не видела десятилетиями.

– И вы любите свою семью?

Я уставился на голограмму суфлера. Две буквы плавали так близко, что их можно было коснуться рукой. «ДА».

Там, где я ожидал паники, я нашел лишь спокойствие. Слово сорвалось с губ легко и свободно.

– Да.

Неужели я слишком много репетировал?

Или это правда?

Яхмут встал и захлопал в ладоши.

– Фантастика! Дальше в интервью пойдут кадры из яслей, которые мы отсняли вчера. Закончим планом агентства в тринадцатом секторе.

– Еще раз спасибо, – сказала Иден, вставая и протягивая руки к Габриэлю. – Отнесу его наверх, в гравитационные качели.

Яхмут сделал поспешный шаг к ней, остановив руки в паре дюймов от ребенка.

– Можно мне погладить его по голове? Я никогда не видел младенцев, а моя пара ждет двойню.

– Конечно.

Уголки губ Яхмута взлетели вверх, стоило его пальцам коснуться нежного пушка волос. Его глаза заблестели от слез.

– Какие у него мягкие волосы. Они всегда такие крошечные?

– Мой сын был одним из самых крупных в урожае, – заметил я.

– Поразительно.

Иден дала ему еще секунду, после чего извинилась и вышла из кабинета.

Я последовал за ней, но у двери обернулся и указал на диван:

– Чтобы этой штуки в моем кабинете больше не было. У вас час, чтобы вернуть мои кресла.

– Слушаюсь, Командор.

Я поднимался по лестнице, и с каждым шагом голос Иден, доносившийся из спальни, становился отчетливее.

Моя суженая стояла у окна с Габриэлем на руках, мерно покачивая бедрами. Из ее горла лилось тихое мурлыканье, губы лишь изредка приоткрывались для обрывков фраз: «М-м, м-м, никогда не знала, что лучшее еще впереди, м-м…»

Я прислонился к дверному косяку, завороженный ее отражением в стекле. Ее пряди, ставшие ярко-рыжими с наступлением коротких дней, напоминали мне драгоценный камень. Такая сильная: чем сильнее сжимаешь, тем больше она противится. Но стоит раскрыть ладонь, и она отразит свет, согревая все вокруг.

Я любил ее.

Это должно быть правдой, иначе как еще назвать это незнакомое чувство в груди? Сила, настолько громкая, что она заставила умолкнуть голос в моей голове. Настолько мощная, что каждый день рядом с Иден кажется слишком коротким, а каждая секунда без нее – мукой.

Я хотел ее. Сейчас. Навсегда.

Тихими шагами я подошел к своей паре. Обнял ее сзади, вписывая себя в отражение на стекле.

– Я люблю тебя, – прошептал я. – Полюбил с того самого мига, как впервые увидел.

Она убрала одну руку от Габриэля и положила ее на мою. Закрыла глаза, прижавшись головой к моему плечу. Мое напряжение ушло, я подстроился под мягкие движения моей анам гайл.