Текст книги "Возвращение отверженной наследницы (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 38

Тук-тук. – Мария Петровна? Это Полищук Михаил Романович, урядник полиции. Будьте любезны, откройте. Тишина по ту сторону длилась так долго, что урядник даже вполголоса уточнил у проводившей их сюда прислужницы: – Мария Петровна точно у себя? – Должна быть, – закивала прислужница. – Я барышне только-только чай подавала. Урядник задумчиво хмыкнул и постучал вновь. – Мария Петровна! Всё ли хорошо у вас? На этот раз за дверью послышался шорох. Ручка двери повернулась, и в открывшейся неширокой щели показалась Мария. Герман знаком отпустил прислужницу, а хозяйка комнаты, моргая с осоловелым видом, сонным голосом произнесла: – Михаил Романович? Добрый день. Простите, что-то приснула, не слышала вас. – Бывает, Мария Петровна, – кивнул урядник, не заостряя внимания на явном расхождении этого объяснения и слов прислуги. – Позволите войти или лучше спустимся в гостиную? Мне надобно расспросить вас кое о чём. – Расспросить? – Мария вновь взмахнула ресницами. – О, конечно. Вхо… – Тут она, должно быть, сообразила о компрометирующем подносе с чаем или ещё о чём-то, что не желала показывать посторонним, и поправилась: – То есть давайте спустимся в гостиную. «А Полищук наверняка хотел взглянуть на её комнату, – подумал Герман. – Иначе не стал бы сам бить ноги, а послал бы прислугу». Но даже если так и было, урядник снова не дал об этом понять даже намёком. Он лишь склонил голову и подался в сторону, освобождая Марии проход. Та вышла из комнаты, не забыв плотно прикрыть дверь, и только тогда заметила Германа. – Герман Сергеевич? – Почудилось, или в голосе её прозвучал намёк на испуг? – И вы тоже? – И ты, Брут, – усмехнулся урядник, однако сразу же вернул тону серьёзность: – Господин Стрельников оказывает следствию посильную помощь. Дело непростое; знал бы, захватил с собой помощника. И без того не отличавшиеся румянцем щёки Марии стали ещё белее. – Разве уже дело? – пискнула она. – Да, Мария Петровна, – подтвердил Полищук. – Доктор Васильковский подтвердил, что сестра ваша была отравлена. Но идёмте же вниз – не стоит обсуждать такие вещи в коридоре. Мария, поникнув, покорно зашагала к лестнице. Двинувшийся следом за ней и урядником Герман мог бы поклясться: в голове у девицы крутились тысяча и один вариант того, что она будет говорить на расспросы полиции. «Сумеет ли Полищук вынудить её признаться? – гадал Герман. – Несчастное орудие корыстной матери… Любопытно, от чего погиб первый супруг Стародубцевой? Уж не от тех же капель? Жаль, выяснить это уже точно не получится. Но сознается ли Мария? Или, наоборот, скажет что-то, что с ног на голову перевернёт всю картину случившегося?»

Каждый в своих мыслях спустились они в малую гостиную и чинно расселись: барышня на низенькой оттоманке, Герман и урядник – в креслах. – Итак, Мария Петровна, – доброжелательно начал Полищук, – расскажите мне о вашей сестре Анне. Как к ней относятся в доме? – Как? – Мария не на шутку растерялась. Наверняка ожидала расспросов о том, что делала сегодня или о лимонаде, но точно не об Анне. – Х-хорошо. Аня, конечно, немножко странная с тех пор, как приехала. Но мы всегда её очень люби… – А отчего Анну Никитичну отправили в Москву? – перебил урядник, и Мария на секунду отвела глаза. – Маменька… и папА хотели, чтобы она стала образованной дамой. Полищук приподнял брови. – И к тому были предпосылки? Ваша сестра увлекалась науками? Мария заёрзала, но почти сразу принудила себя сидеть неподвижно. – Н-нет. Именно потому её и отправили… Чтобы научить. – Хм-хм. – Урядник проницательно сощурился. – Хорошо, Мария Петровна. А теперь скажите мне о лимонаде. Вы ведь любите лимонад, верно? Мария кивнула и поторопилась подтвердить голосом: – Да, очень. – И вам его готовят каждый день? – Да. – И как вам сегодняшний лимонад? Не почувствовали ли вы какого-нибудь постороннего привкуса? Мария наморщила лоб, вспоминая. – Кажется, нет. Обычный лимонад. Полищук согласно покивал и продолжил: – А в какой графин он был налит, вы помните? – В обычный. – Мария смотрела на него с искренним недоумением. – У нас три хрустальных дятьковских графина, все одинаковые. Урядник вновь кивнул и с обманчивой мягкостью произнёс: – Верно, Мария Петровна. Графинов три: один стоит в кухне, что я видел своими глазами. Один должен быть у вас в комнатах, поскольку утром вы запретили прислужнице Аглае его забрать. А ещё один – тот, что вы унесли из кухни со свежеприготовленным лимонадом, – сейчас в саду. И я бы крайне не советовал пить из него, несмотря на присутствие в доме доктора.

Глава 39

– Что вы такое… – залепетала Мария. – Неужели вы думаете, что это я… У меня в комнате тот графин, который я брала утром! Аглашка лжёт, нагло лжёт! Всё она забирала! – Желаете устроить очную ставку? – вежливо осведомился урядник. – Я могу опросить и остальную прислугу на предмет того, видели ли они, как Аглая возвращалась от вас с графином. В кухне, как вам известно, постоянно кто-то есть. – Ничего я не желаю! – Мария вскочила с оттоманки. – Это совершеннейший моветон – обвинять меня! Я ничего не сделала! – Успокойтесь, Мария Петровна. – Урядник хладнокровно смотрел на неё снизу вверх, и Герману невольно подумалось: сколько раз за свою службу Полищук уже выслушивал эти «моветон» и «я ничего не сделала»? – Я всего лишь хочу разобраться, откуда в саду взялся лимонад. Вы утверждаете, что вчерашний графин у вас забрали. Что же, хорошо. Буду разговаривать с прислугой дальше, а вы пока можете быть свободны. И вроде бы он никак не выделил это «пока», однако Мария едва заметно вздрогнула. Впрочем, тут же постаралась взять себя в руки: гордо расправила плечи и с прохладным: – Если понадоблюсь, буду у себя, – покинула гостиную.

– Получается, ничего не добились? – полюбопытствовал Герман у урядника. Тот усмехнулся в усы: – Кто знает, Герман Сергеевич. – И поднялся из кресла: – Пойдёмте-ка, отыщем Аглаю. И, возможно, кое-кого ещё. Это прозвучало столь многообещающе, что заинтригованный Герман без дальнейших расспросов встал и последовал за ним.

Приглушённые голоса они услышали, едва вышли в холл. Урядник приложил к губам палец, призывая к молчанию, и крадущейся походкой двинулся на шипящий, но весьма жаркий разговор, шедший под лестницей. – Я тебя, мерзавку, на дальний хутор отправлю! (Герман почти без удивления узнал голос Марии.) Выкину из усадьбы, как собаку шелудивую! Ишь что удумала: на меня напраслину возводить! Да я!.. – Так я ж правду сказала, барышня! – противилась прислужница. – Откудаво мне знать было, что соврать надоть? Вы уж не серчайте, Христом богом прошу! По незнанию я! – По незнанию! – совсем не благородно передразнила Мария и жёстко продолжила: – Значит, так. Скажешь уряднику, что всё напутала. Что графин ты у меня забрала, в кухню отнесла, вымыла и на полку поставила. И что Настасья этого не видела – в кладовке была. Ясно тебе? Герман осуждающе качнул головой, а урядник, решив, что сказано достаточно, заглянул под лестницу и издал внятное покашливание. – Ой! – пискнула Аглая. Мария же, повернувшись, так и обмерла – Герман даже напрягся, ожидая, что девица сейчас упадёт в обморок. – Лгать следствию, – наставительно произнёс Полищук, обращаясь в первую очередь к прислужнице, – всё равно что в церкви солгать. – Простите, ваш-благородие! – Аглая сделала попытку бухнуться на колени, да не вышло – слишком мало было места. – На первый раз прощаю, – милостиво кивнул урядник. – А теперь ступай. «И больше не греши», – усмехнулся про себя Герман и посторонился, пропуская прислужницу. Когда же та опрометью унеслась в людскую, Полищук тоном уставшего от детских шалостей взрослого обратился к Марии: – Крайне недальновидно, Мария Петровна. Таковые разговоры лучше вести за закрытыми дверями, а не в первой попавшейся подворотне. Однако к лучшему, что так случилось, поскольку, как я сказал, лгать следствию – последнее дело. Мария открыла было рот, но не сумела выдавить из груди ни звука. Урядник же, вежливо подождав, продолжил: – А теперь вернёмся в гостиную, и вы нам с Германом Сергеевичем всё расскажете как на исповеди. Вы ведь не сами грех на душу взять решились, так? Почудилось ли Герману, или на лице Марии отразилось внезапное озарение? – Правда ваша, – слабым голосом отозвалась она. – Идёмте, я всё расскажу, и будь что будет.

Они возвратились в гостиную и вновь расселись на прежние места. Более не пряча волнение, Мария нервно теребила ленту пояса; урядник и Герман молчали, давая ей возможность заговорить первой. – Меня… попросила маменька, – наконец произнесла девица. – Сказала принести графин с лимонадом и два стакана. Я думала, желает вместе со мной лимонада попить, да только она сразу поднос отобрала, а меня восвояси отправила. А больше я ничегошеньки не знаю, господь бог мне свидетель! – И она каким-то ожесточённым жестом перекрестилась. – Понятно, Мария Петровна, – кивнул Полищук. – Благодарю за откровенность. Дальше он, наверное, собирался её отпустить, однако помешал стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, в гостиную вошёл доктор Васильковский и тоном, каким, должны быть, оповещали о воскресении Лазаря, провозгласил: – Анна Никитична очнулась!

Глава 40

Состояние было преотвратным. Я словно плавала в болоте жёлтого до тошноты света и никак не могла выбраться на поверхность. Иногда до меня как будто долетали какие-то звуки – а, возможно, мне просто чудилось. Мысли были до отвращения вялыми, но прилипчивыми. Они навязали на зубах, как гудрон, особенно одна: «Если смерть такая же, то это ужасно скучное место». Сил на то, чтобы самой выплыть из вязкой жёлтой дряни, я в себе не чувствовала. Однако та сама по себе не была инертной. В ней существовали странные, едва заметные течения, и одно из них наконец вынесло меня совсем близко к черте пробуждения. Я осознала, что лежу, слышу тихое тиканье часов и вдыхаю лавандовый аромат постельного белья. А ещё – что кто-то аккуратно держит мою руку, прижав палец к запястью. Считает пульс? – Неплохо, неплохо, – произнёс совсем рядом незнакомый мужской голос, и мою кисть бережно отпустили. – Давай-ка ещё раз нюхательную соль. И спустя несколько секунд в нос мне ударил такой резкий запах, что и мёртвого из гроба поднять бы мог.

Я слабо закашлялась. Кое-как разлепила глаза, и когда зрение сфокусировалось, увидела над собой незнакомое мужское лицо, аккуратной бородкой и худобой напоминавшее портрет Чехова, который висел в школе в кабинете литературы. «Васильковский», – подсказала Анина память, и, тревога, как веником, смахнула с души толстый слой паутины безучастности. – Что… с папА? – выдавила я из пересохшего горла, еле ворочая плохо слушавшимся языком. Удовлетворение на лице врача сменилось лёгким недоумением, а затем он поспешил успокоить: – Никита Гаврилович в относительном порядке. Выпить питьё он не успел, а последовавшее нервное потрясение перенёс на удивление неплохо. Сейчас он отдыхает. И вы отдыхайте, Анна Никитична. Не тревожьте себя по пустякам. Не в силах поддерживать глаза открытыми, я опустила свинцовые веки. Не тревожиться. Отдыхать. Но ведь кто-то пытался отравить меня и Стародубцева! Нет, надо задать ещё вопрос. – Полиция… – Михаил Романович уже здесь. – Васильковскому не составило труда догадаться, о чём я хочу спросить. – Ведёт следствие. Не переживайте, Анна Никитична, виновный будет найден. Лучше отдыхайте. И я послушалась, вновь погрузившись в жёлтое полузабытьё.

Когда я очнулась в следующий раз, врача рядом уже не было. Зато в поле моего зрения почти сразу возникла Феклуша и заохала: – Проснулися? Слава тебе Господи! Надо ли чего, барышня? Позвать ли дохтура? – Не надо… звать, – просипела я. – Пить. Прислужница немедленно помогла мне приподняться и поднесла к губам стакан. – Чистая водица, – тараторила она при этом. – Сам дохтур проверял. Пейте, барышня, пейте! Не боитесь! Я сделала один глоток, второй, прохладной сладостью прогоняя стоявший во рту мерзкий привкус. Затем с довольным вздохом откинулась обратно на подушки и с усилием повернув к Феклуше бетонную болванку, в которую по ощущениям превратилась моя голова, хрипло спросила: – Как папА? – Барин поспавши и поевши, – без запинки ответствовала прислужница. – Поевши, правда, чуток: шибко за вас напугался. Но как дохтур сказал, что вы очнулись, так повеселел сразу. Упросил дохтура здесь остаться. Так что у нас полон дом гостей: и дохтур, и ихнее благородие господин урядник, и барин Стрельников… – И он тоже? – вырвалось у меня. Хотя что в том было странного? У него свой интерес, а творящаяся в усадьбе дичь этому интересу мешала. – Ага, – ответила Феклуша на мой во многом риторический вопрос. – В людской всех порасспрашивали, и барыню с барышней Мари тоже. Элен и Маша. Флакончик. Я же забрала его, откуда ещё? Голова заныла: пока было рано нагружать её чем-то серьёзным. И всё-таки я совершила над собой очередное усилие (а хотелось сказать «насилие»). – Феклуша… позови урядника. Сейчас. – Да вы что, барышня! – всплеснула руками прислужница. – Дохтур строго-настрого запретил вам видеться с кем-то! Слабенькая вы ещё! – Позови! – Все имевшиеся силы я вложила в это слово. И уже куда менее внятно добавила: – Вопрос… жизни и… смерти. – Дохтур ругаться будет! Очень хотелось закрыть глаза – веки так и норовили упасть железными шторками. Но я крепилась: чем скорее полиция узнает обо всём, тем больше шансов, что арестуют настоящего отравителя. – Это… важно. Ты… жизни спасёшь. Феклуша нервно затеребила юбку, переминаясь с ноги на ногу. Неужели не послушается? «Может, и вправду подождать? – шепнул внутренний голос. – Ну что изменится, если ты поговоришь с урядником позже?» Но всё же я продолжила неотрывно смотреть на прислужницу, взглядом побуждая подчиниться. И Феклуша сдалась. – Хорошо, барышня, – ответила она. – Гости как раз поужинавши, в гостиной небось. Я мигом: туда и сразу назад. – Молодец. – Я попыталась ей улыбнуться. А Феклуша повторила: – Я мигом! – и исчезла из моего поля зрения. Раздался звук открывшейся и сразу закрывшейся двери, и я наконец позволила себе прикрыть глаза.

Мысль, пришедшая в мою чугунную голову, была крайне смутной, и, наверное, будь я в нормальном состоянии, обдумала бы её и отбросила. Но сейчас мне казалось жизненно важным поделиться ей с полицией. А там уже пусть сами решают: полный это бред, или в нём имеется здравое зерно.

Тут мне почудилось, будто дверь открылась. «Да нет, рано, – подумала я. – Феклуша бы не успела…» Однако раздавшийся рядом шорох явно указал: в комнате был кто-то ещё. Я открыла глаза и медленно повернула голову на новый тихий звук. – Ма… ша?

Глава 41

– Ой, ты не спишь! Маша замерла у кресла, на котором лежало моё платье, и жестом ребёнка, застуканного за чем-то предосудительным, спрятала руки за спину. – Зачем ты… здесь? Непроизвольные паузы в разговоре напоминали то, как говорил Стародубцев, когда я только приехала в усадьбу. И теперь я по себе знала причину этого. – Зашла тебя проведать, – не моргнув глазом ответила Маша. – Какие бы гадости ты ни говорила в мой адрес, я беспокоюсь о тебе. «Что, правда, что ли?» Даже в моём состоянии взгляд у меня вышел весьма говорящий, потому что на Машиных щеках прибавилось краски. – Беспокоюсь, Аня, – с нажимом повторила она. – Да, ты гадко себя ведёшь, но ты мне как сестра. – Понятно. У меня получилось это уронить до обидного сухо, и румянец Маши стал ещё ярче, причём вряд ли от смущения. Тем не менее она продолжила играть роль и, присев на край моей постели, с дурно изображённым участием спросила: – Так как ты себя чувствуешь? – Прекрасно. – Я собралась с силами и произнесла фразу подлиннее: – С тобой разговаривал… урядник? На лицо Маши набежала тень. – Очень недолго. Мне было не о чем ему рассказывать. Лгала она или говорила правду? У меня не получалось разобрать, а для долгой словесной дуэли я пока не имела сил. Потому заставила себя смириться с тем, что более подробно ничего разузнать не выйдет, и вновь вернулась к кратким ответам. Повторила: – Понятно, – и замолчала, надеясь, что Маша либо догадается уйти сама, либо её спровадит приведённый Феклушей урядник. Однако «сердобольная» посетительница не спешила оставлять больную. Маша вновь заговорила о том, как ей меня жаль (но это наверняка кара Господня за моё дурное поведение) и в каком шоке она была, когда узнала о случившемся (тут я мысленно добавила: «И как огорчилась, когда выяснилось, что всё-таки осталась жива»). Рассказала, что урядник, господин Полищук, до самого вечера опрашивал слуг, но пока ни о каких своих догадках не упоминал. Не забыла она и похвалить доктора Васильковского, столь быстро вернувшего мне сознание. И именно на этом пассаже в комнату без стука вошёл названный господин. – Это что ещё такое? – нахмурился он на Машу. – Ну-ка, ступайте! К больной нельзя, никому! Она ещё слишком слаба, чтобы вести долгие разговоры. – Да-да, Илья Фёдорович, – закивала Маша. – Извините, я не знала… – Принимаю извинения, – раздражённо отмахнулся Васильковский, прерывая пустую болтовню. – Однако впредь прошу все посещения согласовывать со мной. Маша торопливо подтвердила, что так и будет делать, и быстренько покинула комнату. Доктор же молча измерил мне пульс и с холодком произнёс: – Анна Никитична, я очень прошу вас не совершать глупостей. Сейчас вам нельзя переутомляться, а каждый разговор – это утомление. Потому давайте без вольностей, хорошо? Дождитесь моего разрешения на посещения. «Доктор сказал: в морг. Значит, в морг», – мысленно скривилась я. И собрав ошмётки сил, сказала: – Тогда вы… передайте господину уряднику. – Передать? – нахмурился Васильковский. – Что именно? Я медленно повернула голову, взглядом показывая на туалетный столик. – Там… Средний ящик. В глубине. Доктор подошёл к столику и выдвинул нужный ящик. Покопался в его содержимом и наконец достал любовное послание, полученное мной по ошибке. – Это? – уточнил он, и я ответила слабым кивком. Повторила: – Отдайте… уряднику, – и капитулировав перед усталостью, сомкнула веки. – Хорошо, я передам, – услышала я голос Васильковского. – Не тревожьтесь о пустяках и спите. С вами всю ночь будет прислужница, пусть она и повела себя, как полная бестолочь. «Бедная Феклуша, – вздохнула я мысленно. – Надо же было мне её так подставить». А затем силы окончательно покинули меня, и я провалилась в сон.

Что меня разбудило? Снова шорох? Шестое чувство? Или просто так совпало: проснуться среди ночи?

Приоткрыв глаза, я сквозь ресницы смотрела на погружённую в ночную темноту комнату и соображала, отчего вынырнула из омута дрёмы. Что-то зашуршало, и в поле моего зрения возникла белая фигура. Она подплыла к платяному шкафу, тихо открыла дверцы и принялась копаться в чернильной глубине, шелестя моей одеждой. Я следила за фигурой безучастно: мне вдруг пришло в голову, что это сон. В самом деле, доктор обещал, что со мной будет сидеть Феклуша. А при ней, как бы глубоко она ни спала, никто из чужих не осмелился бы войти и столь беспардонно рыться в моих вещах. «Почти Джен Эйр», – подумалось мне. На душу легло тягостное предчувствие, я невольно шевельнулась, и фигура замерла. Обернулась (я уже без удивления узнала Машу), а затем бесшумно подплыла к постели. Замерла, глядя на меня сверху вниз, словно обдумывая что-то. А затем очень медленно потянулась и взяла в руки лежавшую на краю подушку. Сон это был или нет, но жест Маши мне не понравился. Я распахнула глаза, зашевелилась, пытаясь отодвинуться. Просипела: – Ты что делать собрала… – но закончить не успела. Подушка плотно легла на лицо, перекрывая доступ к воздуху. Однако только во мне взметнулась адреналиновая волна паники, как чей-то резкий голос рявкнул: – Прекратить! Почти одновременно подушка отлетела в сторону, и по глазам ударил свет.

Глава 42

– Анна Никитична очнулась! Герман невольно вскочил на ноги. Очнулась! Как хорошо! Не пошло его «лечение» во вред! – Отличная новость! – Урядник тоже поднялся из кресла. – Можно ли поговорить с ней? – Разумеется, нет! – Васильковский посмотрел на него, как на дикаря. – Больная ещё крайне слаба, ей противопоказаны любые разговоры. И такой взгляд при этом бросил на Германа, словно именно от него ожидал нарушения врачебной рекомендации. – Жаль, жаль. – Полищук был заметно разочарован. – А когда же вы меня к ней допустите, Илья Фёдорович? – Пока не могу сказать, – с непроницаемым видом ответил доктор. – Состояние больной пограничное, надо последить за динамикой. – Например, завтра вечером? – Урядник как будто не воспринял полученный ответ всерьёз. – Поймите, Илья Фёдорович… – Тут он наконец вспомнил о присутствии посторонней и, прервавшись, обратился к ней: – Как вы слышали, Мария Петровна, превосходные новости. Можете передать их вашей матушке – уверен, она переживает о здоровье Анны Никитичны не меньше вашего. – Д-да. – По предвзятому мнению Германа Мария была чересчур бледна. – Конечно, переживает. Пойду расскажу ей. Она спешно покинула гостиную, и Полищук напористо продолжил, обращаясь к доктору: – Так вот, Илья Фёдорович, мне крайне необходимо побеседовать с вашей пациенткой. Без этого расследование стопорится. – Ничего страшного. – Васильковский тоже не собирался отступать. – Уверен, Никита Гаврилович нас с вами приютит, покуда его дочери не полегчает. Или вы торопитесь в город вернуться? – Не тороплюсь, – возразил урядник. – Однако очень прошу вас: не оттягивайте мою беседу с Анной Никитичной без нужды. Если змее дать время опомниться, она сможет ударить вновь. – Так арестуйте змею, – пожал плечами доктор. – Пусть посидит в своих комнатах под стражей, покуда не прояснятся все обстоятельства. У Полищука вырвался вздох. – Не могу, господин доктор. Рад бы, да улик недостаточно. – Почему недостаточно? – вклинился в разговор Герман. – Разве Мария Петровна не дала исчерпывающие показания? Урядник качнул головой. – Слово против слова, Герман Сергеевич. Если сейчас пойти к Елене Андреевне, она станет всё отрицать. Если устроить им с дочерью очную ставку, крику будет до самых небес. И потом, мы ведь до сих пор не знаем, откуда взялся яд. Никита Гаврилович сказал, что его дочь забрала у мачехи флакончик. Так что же, не избавилась, плохо спрятала? Или ещё что? А не имея сведений об орудии убийства, как кого обвинишь? Герман нахмурился, подбирая контраргументы. Ах, до чего же несправедливо: быть уверенным в том, кто виновен, и не иметь возможности его арестовать! – Не в обиду, Герман Сергеевич, – заметил внимательно наблюдавший за ним Полищук, – но в вас говорит молодость. Туда, сюда, да с саблей наголо. А я, если чему и научился за годы службы, так это тому, что покуда нет железных доказательств, нельзя делать выводы. Ошибиться можно, как чихнуть. – Герман Сергеевич, по моему впечатлению, вообще склонен к этому «с саблей наголо», – не без едкости заметил Васильковский. Герман бросил на него недобрый взгляд, однако совесть заставила его промолчать. А урядник благоразумно подвёл под разговором черту: – Что же, господа, ждём утра и добрых новостей от Ильи Фёдоровича. И не торопимся с обвинениями. «Опять ждать», – мрачно подумал Герман. Но что ещё оставалось? Ждать и присматривать за комнатой Анны, дабы никакая змея не вздумала ударить снова.

Стаканы и графин с остатками ядовитого лимонада урядник спрятал в деревянный ящик, откуда-то принесённый прислужниками, и в таком виде унёс в приготовленную ему комнату. Стол и плетёные кресла возвратили в дом, и более ничто в саду не напоминало Герману, вышедшему ненадолго пройтись после ужина, о развернувшейся здесь трагедии. Наоборот, в розоватом вечернем свете сад был диво, как прекрасен, но любоваться им Герман не мог. Слишком живо виделась ему изящная девичья фигурка в белом платье, грациозно скользившая между таких же белых и стройных деревьев. Потому, быстрым шагом пройдясь до калитки в глубине сада и обратно, Герман вернулся в дом. И только очутился в полутёмном холле, как на лестнице раздались шаги, и по ступенькам живо сбежала прислужница Фёкла. – Ты почему барышню бросила? – немедленно напустился Герман. – А если ей дурно станет? – Так барышня меня сама послала, – затараторила прислужница. – Разыскать господина урядника и привесть к ней. Тут Герману почудился наверху какой-то звук. Он быстро поднял взгляд к верхней площадке лестницы, но никого не увидел. «Неважно», – промелькнула мысль, и он приказным тоном обратился к Фёкле: – Идём, господин урядник, должно быть, в гостиной.