Текст книги "Возвращение отверженной наследницы (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы

Глава 1

– Щигры, Щигры, станция Щигры! Громкий и надтреснутый голос проводника вывел меня из полудрёмы. Я кое-как выпрямилась, стараясь не кряхтеть – молодой дворянке не к лицу. Чай, не сотрудник музея предпенсионного возраста с артритом, радикулитом и прочим списком диагнозов. – Щигры, барышня! – специально для меня повторил проводник, заглянув в купе. «Вот что мзда животворящая делает», – хмыкнула я про себя. Одарила дядьку улыбкой и вежливым «Благодарю». Поправила шляпку, выглянула в не самое чистое окно и не удержала тихий вздох. Домики, утопающие в пене цветущих садов; ватага несущихся наперегонки с поездом босоногих мальчишек; телега, запряжённая сонной лошадью; причудливые башни облаков в ярко-синем небе…

Провинция-с. Родина Анны Никитичны Стародубцевой, старшей дочери уездного помещика, отправленной мачехой с глаз долой – а именно, в Москву, в Елизаветинское училище. Нет, я ценила: могли бы и в монастырь упечь. А так девица Стародубцева даже получила какое-никакое образование. Правда, поймала в дурно отапливаемых помещениях воспаление лёгких и лишь чудом выкарабкалась из затяжной болезни. Доктор Новицкий, лечивший больную, позже признался, что видит в её выздоровлении руку Провидения. Кто знает, может, так оно и было? Потому что вместо тихой Анечки из забытья вышла я – Анна Никитична Стальная, одна из многочисленных жертв пандемии, случившейся сто двадцать лет тому вперёд.

Под воспоминания, шальным эскадроном проносившиеся у меня в голове, поезд с оглушительным свистом, шипением и грохотом начал тормозить. Вагон тряхнуло раз, другой. У сидевшего напротив коллежского секретаря Валериана Тимофеевича, с которым я познакомилась в пути, свалилось с носа золочёное пенсне; где-то расплакался младенец. – Щигры! – торжественно объявил проводник в последний раз, и поезд, окутанный дымом и паром, остановился.

Багаж мой был невелик: ридикюль да саквояж, который (за упомянутую мзду) мне позволили везти в купе. Потому в отличие от большинства пассажиров второго класса, я не встала в очередь за вещами у багажного вагона, а сразу направилась к извозчикам, поджидавших седоков на привокзальной площади.

Прежняя Анечка, пожалуй, питала бы наивные надежды, что за ней пришлют кучера. Я смотрела на ситуацию более трезво: если судить по доставшимся мне воспоминаниям, удивительно, что ей в принципе отправили письмо с известием о серьёзной болезни отца и весьма скромной суммой на проезд. Потому добираться до Лозовки, где находилось имение Стародубцевых, планировала полностью самостоятельно.

– Эй, извозчик! – Барышне следовало быть более робкой и скромной, однако я решила оставить это до лучших времён. – За сколько до Лозовки довезёшь? Русобородый мужичок в красной рубахе и лихо сдвинутом на затылок картузе спрыгнул с козел. Лошадка у него была ухоженная, коляска, хоть и порядком исцарапанная, не вызывала мыслей о том, что развалится на ближайшем ухабе. Потому из всего «контингента» я выбрала именно его: пусть возьмёт дороже, зато довезёт нормально. Увы, так думала не я одна. Только мужичок открыл рот, чтобы ответить, как в наш разговор вмешался третий. – Пятнадцать копеек до Лозовки! – бросил подошедший к нам мужчина. Был он тёмно-рус, гладко выбрит и одет «по-благородному». В руках держал трость и небольшой чемодан, однако бесцеремонность мгновенно выдала в нём человека недворянского воспитания. Я собралась со всем возможным холодом обратить внимание нахала, что его «здесь не стояло». Однако извозчик меня опередил. – Дык тут эта, барышня вот тоже ехать собралися. – Барышня? – Незнакомец наконец удостоил меня взглядом и припечатал: – Барышни без сопровождающих на извозчиках не ездят! Мне до зуда захотелось осадить нахала в духе склочной тётки из очереди в поликлинике. Тем не менее я сдержалась – не стоило подтверждать хамское мнение хамским поведением – и, подчёркнуто игнорируя незнакомца, повторила обращённый к извозчику вопрос: – Так за сколько довезёшь до Лозовки? Назови любую цену, я заплачу. На лице мужичка отразилась борьба жадности с порядочностью, от которой он аж крякнул. А затем выдал: – За рупь довезу вас обоих сразу! Как раз по писят копеек с каждого выйдет. Согласны, ваш-благородия?

Глава 2

– Пятьдесят копеек? – возмутился незнакомец. – Да ты никак совесть от жадности потерял? Здесь не больше десяти вёрст, а за десять вёрст вам двенадцать копеек положено! – То не нам, ваш-благородие. – Мужичок ни капли не обиделся. – То почтовым сток положено. А мы народец маленький: то есть седок, то нету седока. Вот и стараемся, как могём. – Деньги драть! – ядовито дополнил незнакомец. Тут я решила вмешаться в бессмысленную дискуссию и твёрдо постановила: – Хорошо. Я плачу рубль, и ты везёшь меня в Лозовку. Одну. На фоне цены железнодорожного билета этот рубль был сущей мелочью, и не важно, что в моём тощем кошельке лежала всего-то десятка. Как говорил великий комбинатор, «это всё равно не деньги».

Закономерно, что незнакомца моё предложение разозлило (я даже почувствовала себя отомщённой за «не барышню»), а у мужичка заблестели глаза. – Хорошо, душегуб, – сквозь зубы бросил мой соперник за коляску. – Будет тебе рубль за двоих. И не вздумай!.. (Мужичок открыл рот, явно собираясь изменить цену)...Не вздумай на попятный идти, если неприятностей не хочешь! «Интересно, кто же он такой? – против воли заинтересовалась я. – И в Лозовку едет… Надеюсь, не к Анечкиному папА, как здесь принято выражаться». – И мысли не имел, ваш-благородие, вот вам крест! – Извозчик отличался крайней сообразительностью. – Рупь так рупь, за двоих так за двоих. Прошу, барышня. Он помог мне забраться в коляску, а мой настырный попутчик проделал это сам. Затем извозчик закрепил наш багаж на горбке, запрыгнул на козлы и с лихим посвистом щёлкнул вожжами. Лошадка послушно тронулась с места, и нас затрясло по ухабам.

Я решила, что буду по возможности игнорировать навязавшегося попутчика. Выведать, кто он и зачем ему в Лозовку вряд ли вышло бы – уж больно «сердитым», как выражалась кухарка училища, он был. Да и не положено было барышне начинать разговор первой. Потому я отвлекалась от тряски рассматриванием неспешно сменявшихся пейзажей: сначала деревенских видов, а затем зелёных холмов, лугов и полей, между которых вился серый просёлок. Лицо обдувал тёплый ветерок, солнышко грело, птички пели – словом благодать. Если, конечно, не думать, куда и по какому поводу я ехала.

– Ты должна понимать, ма шери Аннет, это только для твоего блага. Мы с твоим папА день и ночь печёмся о вас, голубушках: о тебе и моей ласточке Мари. Мы хотим для вас самого лучшего… «Например, выслать из дома, – хмуро подумала Аня. – За то, что на балу у Пустовойтовых меня приглашали на танец чаще, чем Машу». – Ты станешь настоящей учёной дамой, ма шери. А когда завершишь обучение, тебе дадут настоящий аттестат домашней наставницы! Представляешь, Аннет? Аня представляла. Равно как и то, что затем ей с этим сертификатом придётся искать место учительницы или гувернантки. Мачеха, Елена Андреевна, настаивавшая на том, чтобы к ней обращались на французский манер Элен, буквально с первого дня обиняками дала понять падчерице, что больше той в родительском доме не рады. Не для того вдова купца Разумихина вышла замуж за вдового помещика Стародубцева, чтобы её кровиночка Маша прозябала в тени родной помещичьей дочки. Как настоящая злая мачеха из сказки, Элен исподволь уговаривала мужа как-нибудь избавиться от Ани, и вот, наконец, уговорила. Причём, судя по гораздо менее «воркующему» разговору с отцом, решающую роль сыграла сплетня о том, что Аня якобы излишне вольно повела себя в ответ на знаки внимания поручика Огнинского. И все попытки объяснить, что вольно вела себя как раз таки Маша, потерпели крах. Отец желал прислушиваться лишь к супруге, а родную дочь давно считал лентяйкой и кокеткой (понятно, с чьих слов). – Твой папА даст тебе с собой немного денег… Но не волнуйся, ма шери! В училище ты будешь жить на всём готовом! Как сыр в масле кататься! Аня не верила. За пять лет, прошедших со дня второй свадьбы отца, каких только сладких слов она не наслушалась от Элен! И все они были иллюстрациями к поговорке «мягко стелет, да жёстко спать». – Не грусти, ма шери! Даст бог, через три годика свидимся! Однако письмо с известием о болезни Никиты Гавриловича пришло спустя всего девять месяцев. И Аня (точнее, уже я) без проволочек собралась на родину.

Глава 3

– Ать, х-холера! Тпр-р-ру-у! Отвлекая меня от воспоминаний, коляска подпрыгнула так, что я едва язык не прикусила. И судя по немедленно последовавшему ругательству извозчика, а также крену на правую сторону, последствия этого скачка были весьма серьёзные. Лошадь послушно остановилась, и наш возница спрыгнул на дорогу. Заглянул под коляску, невнятно ругнулся (впрочем, тут же осенил себя крестом) и обратился к нам: – Слезайте, ваш-благородия. Чиниться бум. Подал мне руку, помогая сойти, и я сразу же отошла в сторону, чтобы не глотать медленно оседавшую за нами пыль. Однако мой спутник вместо того, чтобы поступить аналогично, сунулся к извозчику с вопросом: – Что сломалось? Обод помяли? – И обод, и спицу сломали, – невесело отозвался мужичок. – Вот же ямина, а? Как нарочно кто подсунул! Он ещё раз перекрестился: понятно же, что, кроме врага рода человеческого, таким и заняться больше некому. Затем полез в плоский ящик под козлами – видимо, там хранился необходимый для ремонта инструмент, – а мой спутник остался стоять рядом, похоже, всерьёз собравшись помогать. «Кто же он такой? – вновь задала я себе вопрос. – Точно не из дворян: никакому благородию и в голову не пришло бы мараться о коляску. Разбогатевший мещанин? Торговец? И зачем ему в Лозовку?» Тем временем мужчины дружными усилиями сняли колесо, и извозчик принялся стучать по металлическому ободу киянкой, стараясь вернуть ему более или менее круглую форму. Я же отошла ещё подальше – к жидкой берёзовой рощице – и остановилась под старым раскидистым деревом. Устремила взгляд вдаль, отдыхая от тряски и шума, с наслаждением слушая птичью перекличку и гудение насекомых, глубоко дыша свежим, по-весеннему вкусным воздухом. Каких только пейзажей мне не доводилось видеть в прошлой жизни! И всё равно, самыми милыми сердцу оставались спокойные картины Черноземья с их плавными линиями и умиротворяющим духом.

– Берегись! Резкий окрик заставил меня вздрогнуть. Я спешно оглянулась: это мне? И похолодела, увидев, от кого именно мне предлагалось беречься. Это была собака – крупная рыжая дворняга со сбившейся колтунами шерстью и обрывком верёвки на шее. Она крупными скачками неслась по лугу прямо ко мне: оскаленная пасть, стеклянный взгляд, пена на чёрных губах. «Бешеная!» Доли секунды я, парализованная страхом, пыталась сообразить, что делать. Бежать бесполезно – догонит. Оружия нет. Мужчины спешат псине наперерез, но вряд ли успеют. Что остаётся? И меня озарило спасительной идеей. Совсем не по благородному подпрыгнув, я схватилась за толстую ветвь берёзы, под которой стояла. Упёрлась ногами в ствол, пытаясь поднять их до ветки и закрепиться надёжнее. Но подошвы ботинок скользили, проклятое платье с его корсетом мешало нормально двигаться, а пальцы грозились вот-вот разжаться. «Обидно будет упасть прямо на эту дрянь», – пронеслось в голове. Потому что собака была уже внизу – я отчётливо слышала её пугающе хриплое дыхание. Прыгнула, желая достать меня (ну вот что ей втемяшилось, скажите на милость?), и в ту же секунду прозвучал выстрел. Тоненько взвизгнув, тварь рухнула на траву, а следом за ней (спасибо, не на неё!) и я. – Барышня! – бросился ко мне подбежавший извозчик. – Вы как? Не расшиблись? Помог мне принять сидячее положение, с неожиданной деликатностью одёрнул задравшуюся юбку. – Не расшиблась, – механически ответила я, широко распахнутыми глазами глядя издохшую псину. Из её оскаленной пасти до сих пор текла нитка слюны; вокруг тела расползалось кровавое пятно. – Вы можете встать? Я перевела взгляд на подошедшего спутника. Пистолет, из которого была застрелена собака, уже исчез у него под пиджаком. Смотрел незнакомец хмуро, но за этим чувствовалась скрытая тревога. – Д-да. Я зашевелилась, и мужчины с обоих сторон помогли мне подняться. Но хотя старалась двигаться медленно и без резких движений, распрямившись, всё равно не сдержала тихое оханье. – Что-то болит? – быстро спросил незнакомец. – Синяки. – Я постаралась выдавить улыбку. – Благодарю вас. Потому что каким бы неприятным типом он ни был, он меня спас. – Не стоит, – предсказуемо отмахнулся мужчина. Продолжая поддерживать меня под руку, велел извозчику: – Ступай, ставь спицу. Я доведу… барышню до коляски, и вернём колесо на место. А после поедем отсюда побыстрее. Всё-таки барышню. Неужели сменил гнев на милость? Я попыталась мысленно усмехнуться, однако после пережитого вышло это откровенно натужно. – Слушаюсь, ваш-благородие! – лихо отозвался извозчик. Бросил последний взгляд на собаку и заспешил к экипажу. А мы неспешно двинулись следом.

Глава 4

– Откуда могла взяться эта собака? – Меня до сих пор пробирала дрожь от осознания, чего я чудом сумела избежать. – Вокруг много деревень, – пожал плечами мой спутник. – Наверняка сорвалась с привязи, сожрала какую-то дрянь – и пожалуйста. – Да, – пробормотала я. – Наверное, так и было. Несколько шагов мы прошли в тишине, а затем незнакомец нехотя прервал молчание. – Вы молодец. Не растерялись. У меня вырвался нервный смешок. – Благодарю. Вы тоже. Снова возникла пауза, и снова провисавшую нить диалога поддержал мой спутник. – Я, кажется, до сих пор не представился. – После столь драматичного происшествия совесть не позволила ему хранить инкогнито дальше. – Герман Стрельников, член Корпуса горных инженеров. Геолог? Известие немного отвлекло меня от переживаний случившегося. Неужели он здесь за тем же, что и я? Как бы то ни было, этикет предполагал прежде всего представиться в ответ. – Анна Стародубцева. – Хотя голос до сих пор подрагивал, я постаралась произнести это с толикой чопорности. Но вот чего не ожидала, так это того, что Стрельников вдруг переменится в лице. – Стародубцева? – повторил он. – Вы, случайно, не родственница Никите Гавриловичу Стародубцеву? – Я его дочь. – Скрывать это смысла не было: всё равно выяснилось бы. И вжух! Как молния застегнулась, вернув на лицо Стрельникова непроницаемое выражение. – Рад знакомству, – только и проронил он вежливо-пустую фразу. Однако если считал, что отделался от меня, то напрасно. Лёд тронулся, и я намеревалась это использовать. – Простите, Герман… – Я многозначительно замолчала, вынуждая собеседника отозваться: – Сергеевич. – Герман Сергеевич, – повторила я. – Вы ведь едете к папА? По какому-то делу? Надеюсь, не секретному? – Не секретному. – Похоже, Стрельников всерьёз жалел, что затеял этот разговор. – Однако ужасно скучному для молодой барышни. – И всё же я с удовольствием послушала бы. – Я попыталась придать лицу выражение мордашки кота из «Шрека». – Чтобы отвлечься от ужасного происшествия, от которого вы столь мужественно меня спасли. Стрельников поморщился (скромничал? Считал, что я переборщила с комплиментом? Сожалел, что спас?) и резковато ответил: – Насколько могу судить, вы уже отвлеклись. Потому прошу извинить: надо помочь Трифону с коляской. И не самым вежливым образом оставив меня у дороги, он широким шагом направился к экипажу. Извозчик уже возился с колесом, пытаясь поставить его на место, и появление помощника было очень кстати. «Решил продолжить игру в партизана, – с многообещающим прищуром подумала я ему вслед. – Ничего, до Лозовки нам ещё ехать и ехать. Поговорим». Лишь бы только коляска больше в ямы не попадала. Я бросила короткий взгляд на берёзовую рощицу и машинально обхватила себя за плечи. Если бы у Стрельникова не было пистолета… «Кстати, отличный повод затеять новый разговор. – Я вновь попыталась увести мысли на что-то бессердечно-практичное. – Пожалуй, с него и начну». – Барышня! – С колесом наконец было покончено, и извозчик (как выяснилось, Трифон), отерев пот со лба, обернулся ко мне. – Готово всё! Седайте! «Ну седать, так седать, – усмехнулась я про себя. – Не седеть же. Хотя после этой собаки вообще легко». Тряхнула головой: ну сколько можно об этом думать? – и направилась к коляске. Едем дальше.

***

– Герман Сергеевич, вы позволите вопрос? Стрельников покосился на меня так, что у прежней Анечки гарантированно пропала охота вести разговоры. Я же ответила ему прозрачным взглядом распахнутых глаз, вынудив отозваться: – Да, разумеется. – Скажите, вы из военных? Мне казалось, это очевидная логическая цепочка: оружие + меткость = армия. Тем более в этом времени, где мужчины, по моему впечатлению, служили буквально через одного. И почему Стрельников вдруг решил обдать меня холодом отрывистого: – Нет, – было вообще непонятно. – Простите. Я постаралась, чтобы извинение прозвучало искренне и не прогадала. Стрельниковская совесть вновь куснула хозяина, и тот без желания ответил: – Не стоит извиняться. Понимаю, чем продиктован ваш вопрос, и ответ на него: я всего лишь ответственно подхожу к любому путешествию. Я склонила голову, принимая объяснение. И мягко продолжила: – Герман Сергеевич, может быть, всё же расскажете, зачем вы едете в Лозовку? Поверьте, с моей стороны это не праздное любопытство. Стрельников вопросительно приподнял бровь, и я, поколебавшись несколько мгновений, решила открыть эту карту. – Возможно, вы не знаете, но папА очень плох. Я потому и тороплюсь к нему из Москвы… невзирая ни на что. И если ваше дело не жизненно важное, может быть, стоило бы отложить… – Оно важно, – перебил Стрельников. – И я рассчитываю поговорить о нём с Никитой Гавриловичем, несмотря на любые недомогания. Уверен, он тоже проникнется значимостью моего предложения. Однако обсуждать это с кем бы то ни было ещё, я не готов. Прошу меня извинить. «Вот же развёл таинственность! – недовольно подумала я. – Ладно, всё равно узнаю. У меня на Лозовку свои планы, и чьи бы интересы они ни ущемляли, этим людям придётся подвинуться».

Глава 5

Стрельников сошёл в самом начале деревни, чем порядком меня удивил. – Думаю, будет не очень прилично объявиться в усадьбе вместе с вами, – сдержанно пояснил он в ответ на мой недоумённый вопрос. – Я бы даже сказал, что было бы разумным не афишировать наше с вами знакомство. Ради вашей же репутации. Ах, знал бы он, что я собиралась сделать с этой самой репутацией! Впрочем, подобную заботу следовало принять с благодарностью – тем более что она была достаточно неожиданной. Потому я искренне выразила свои чувства, получила на них суховатое: «Совершенно не о чем благодарить», – и распрощалась со Стрельниковым (как подозревала, ненадолго). Получивший первые пятьдесят копеек и оттого довольный донельзя Трифон повёз меня дальше, а куда свернул оставленный нами пассажир, я заметить не успела.

Лозовка была достаточно большой деревней – в ней даже стояла деревянная церковь, сияя сусальным золотом купола. Чужая память подсказывала, что позолота – дело недавнее, и что оплатил её Анечкин папА после безвременной кончины первой супруги. За это он, и без того слывший «добрым барином», снискал глубокое уважение деревенского люда, которое не смогла подпортить даже заметная скаредность новой «барыни». Да, Элен была прижимиста, как и полагалось купеческой дочери. Пожертвованиями не сорила, следила, чтобы выкупные платежи собирались точно в срок, долгов никому не прощала. С ней (хоть что-то хорошее!) Никита Гаврилович забыл о карточных играх на деньги. Да в принципе перестал «транжирить» – пожертвование на новый купол для церкви стало его последней серьёзной тратой.

Обо всём этом я вспоминала, проезжая по главной улице через деревню. И самое поразительное: меня узнавали. Мужики то и дело ломили шапки перед «барышней», женщины кланялись, и все провожали коляску полными любопытства взглядами. «Такое инфособытие! – улыбалась я про себя. – Будет о чём поболтать у колодца и в трактире за кружкой кваса».

Но чем ближе была околица деревни, тем слабее становилась эта внутренняя улыбка и тем сильнее нервное напряжение. От Лозовки усадьбу Стародубцевых отделяли какие-то полверсты, а значит, совсем скоро мне предстояло встретиться с «дорогими родственниками» Анечки. И постараться не вцепиться им в горло после первой же оскорбительно-высокомерной фразы. «Хотя бы первое время, – твердила я себе. – Не показывай характер хотя бы первое время. Надо присмотреться, разобраться в тонкостях и лишь потом бить наверняка».

Коляска миновала последние дома и затряслась по извилистому просёлку между распаханных полей. Давно перевалившее через зенит солнце грозило вот-вот утонуть в наползавших из-за волнистого горизонта облаках; откуда-то издалека слышалось заунывное пение работавших в поле крестьян. Вот впереди показалась небольшая дубрава – говорили, именно её могучим деревьям Стародубцевы были обязаны фамилией. Коляска без приключений пересекла её, и я не без волнения увидела пологий холм, увенчанный двухэтажным особняком из белого камня. К дому вела обсаженная сиренью аллея; за кованой оградой весело зеленел «аглицкий» газон. Коляска подъехала к запертым воротам, и Трифон громко крикнул: – Эй! Открывай! Никакой реакции. Даже из белёной привратницкой будки никто не выглянул. – Эй! – снова крикнул извозчик. Спрыгнул с козел, не иначе как собираясь потрясти створки ворот, и я поспешила его остановить: – Всё в порядке, Трифон. Дальше я сама. Держи плату. Как ни странно, но деньги извозчик взял с заминкой. – Да точно ли сами, барышня? Я светло улыбнулась ему. – Точно. Подай мой саквояж. Трифон послушался. Отдал мне сумку, скомкано простился и, развернув коляску, пустился в обратный путь. Я же, проводив его взглядом, подошла к воротам и задумчиво посмотрела на видневшийся особняк. Хорошо, допустим, меня не ждали, пусть и сами прислали письмо. Но куда исчез привратник, всегда добросовестно сидевший в будке? «Впрочем, может и к лучшему, что я попаду в дом без предупреждения. Сюрприз будет». Я многообещающе ухмыльнулась, подняла с земли саквояж и без колебаний двинулась вдоль ограды. Как говорится, если тебя не пускают через ворота, можно попробовать найти дыру в заборе. Или калитку, известную только своим.