Текст книги "Возвращение отверженной наследницы (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 43

Само собой разумеется, на известие, что больная хочет с ним поговорить, Полищук сделал стойку не хуже чистокровной легавой. Однако всё пошло прахом из-за некстати вошедшего в гостиную Васильковского. – Ты что здесь делаешь? – напустился он на прислужницу. – Как могла барышню оставить? – Да я… Да меня барышня сама послала! – попыталась было оправдаться та. – К господину уряднику! – Анна Никитична имеет что-то важное мне сказать, – пояснил Полищук. Видимо, не оставлял надежды, что доктор сменит гнев на милость и позволит увидеться с больной. Увы, Васильковский был твёрд, как алмаз. – Я ведь уже говорил вам, – холодно произнёс он, – никаких разговоров. Ладно Анна Никитична – она в силу молодости и женского склада ума не понимает, о чём просит. Но вы, господа! – Здесь он вновь посмотрел на Германа, как на зачинщика. – От вас я такого не ожидал. – И всё же, Илья Фёдорович, – задушевно отозвался урядник, – сделайте милость, проверьте, как там ваша пациентка. Возможно, один коротенький разговор ей и не повредит. Взгляд, которым его наградил доктор, был красноречивее десятиминутной речи. Тем не менее вслух Васильковский лишь проронил: – Разумеется, я проверю самочувствие больной. – И с ледяной властностью приказал Фёкле: – Идём.

Когда они вышли, Полищук опустился обратно в кресло и философски резюмировал: – Не сложилось. Жаль, жаль. – Немного помолчал и уже с чувством добавил: – А ведь Анна Никитична что-то важное сказать хотела! Я прямо-таки уверен в этом. Герману очень захотелось предложить не слушать доктора и всё-таки пойти к Анне. Однако он вовремя сообразил, насколько ребячески это прозвучит. А там и совесть напомнила, к чему могло привести самовольство в лечении столь серьёзного случая, и Герману осталось лишь вздохнуть: – Да, жаль, что не вышло. Тогда он ещё не знал, что судьба окажется снисходительнее доктора Васильковского и вскоре преподнесёт им настоящий подарок. Причём руками всё того же доктора.

– Вот, Михаил Романович, – сказал Васильковский, позже войдя в гостиную. – Похоже, то самое, ради чего Анна Никитична желала рискнуть своим и без того хрупким здоровьем. И он протянул уряднику сложенный в несколько раз листок. – Что там? – торопливо спросил вскочивший Полищук, едва ли не выхватив бумажку. – Вы смотрели? – Не имею привычки заглядывать в чужие бумаги, – чопорно отозвался Васильковский. А вот Герман бы с огромным желанием заглянул, и неважно, насколько некрасиво это выглядело бы. К счастью, урядник, быстро пробежав по строчкам глазами, подал листок Герману и с видом поймавшего мышь кота разгладил усы. – Всё же Анна Никитична редкой сообразительности девушка, – произнёс он. – С большим удовольствием поговорю с ней, когда уважаемый Илья Фёдорович дозволит. И наспех прочитавший записку Герман не мог с этим не согласиться. – Это что же выходит? – спросил он, поднимая взгляд от чернильных строчек. – И у Марии Петровны был мотив? – Мотив? – Васильковский не сумел сохранить мину равнодушия. – Подлить отраву? Что вы такое говорите? – Прочтите, – Урядник знаком попросил Германа отдать записку. – А после прибавьте к этому, что сегодня графин с лимонадом на кухне просила только падчерица Никиты Гавриловича. – Но тогда получается, – медленно начал Герман, – что она возвела напраслину на мать? И как бы он ни хотел, спрятать брезгливые интонации у него не вышло. – Пока похоже на то, – согласился Полищук. – Постойте! – Закончивший чтение Васильковский уставился на них, словно получив откровение. – Мария Петровна сегодня самовольно заходила к больной! Вот как раз, когда прислужница бегала к вам передать просьбу о разговоре. Я поднялся к Анне Никитичне в комнату и застал там Марию. – Так-так. – Урядник с предвкушением хрустнул пальцами. – Илья Фёдорович, будете вы за или против, но этой ночью в комнате больной следует установить скрытое дежурство. Я почти уверен, что злоумышленница ещё раз попытается отыскать компрометирующую её записку, и тогда мы поймаем её с поличным. – Полагаете, она заходила за этим? – Доктор явно не поспевал за мыслью Полищука. – Ну не новое же покушение устраивать! – отмахнулся урядник. – Одно дело – подлить яду, и совсем иное – попытаться убить кого-то своими руками. Тем более Мария Петровна всё же девушка из благородной семьи. Но что вы скажете о дежурстве? – Я буду участвовать! – с неожиданной для себя горячностью вклинился Герман. – Насчёт вас у меня сомнений не было, – не удержался доктор. И ответил Полищуку: – Хорошо, Михаил Романович. Будь по-вашему, наконец. – Благодарю за помощь следствию, – наклонил голову урядник. – А теперь, господа, слушайте, каков мой план…

Глава 44

– Прекратить! Подушка отлетела в сторону, по глазам ударил свет. И пока я хрипло глотала ртом благословенный воздух, рядом происходила натуральная драма. – Вы не так… Я не то… Христом богом клянусь, я ничего… – Мария Петровна, вы арестованы за попытку убийства вашей сводной сестры… – Нет! Всё не так! Я просто… – Поправляли больной подушку? Стрельников? Ух, и сколько же яда в его голосе! Глаза мои привыкли к свету, дыхание более или менее восстановилось, и я сумела повернуть голову на голоса. Увидела Машу и Стрельникова, весьма невежливо заламывавшего ей руки, а ещё – незнакомого мужчину в форме, методом исключения – щигровского урядника. – Пропустите! Возле меня очутился доктор Васильковский. – Анна Никитична, как вы? – Он спрашивал, а сам одновременно слушал пульс на моём запястье. – Хор… Хорошо. Н-да, то, как я это произнесла, не убедило бы и самого простодушного слушателя. Неудивительно, что во взгляде, брошенном на меня Стрельниковым, легко читалась неподдельная тревога. «А он здесь прямо настоящий доктор Ватсон при Шерлоке, – мелькнула мысль. – Или они с Васильковским разделили эту роль? Но как же славно…» Что именно славно я так и недодумала, потому что Маша выдала очередное: – Вот слышите, слышите? С Аней всё хорошо! Я просто тревожилась о ней, вот и… – Вы пришли сюда, чтобы найти компрометирующее вас любовное письмо, – сухо прервал её урядник. – Кстати, напрасный труд – Анна Никитична отдала бумагу мне. Так вот, вы пришли с достаточно мирной целью, но вот какой дьявол вас надоумил повторить попытку убийства – я знать не могу. – Повторить? – пролепетала Маша и закатила глаза, словно собираясь упасть в обморок. – Бросьте, Мария Петровна, – холодно произнёс Стрельников. – Из вас неважная актриса. И вновь с беспокойством взглянул на меня, отчего в груди приятно потеплело. – Так, господа, – между тем решительно вклинился в разговор Васильковский. – Операция завершилась успехом, потому прошу вас покинуть комнату вместе с арестованной. Анна Никитичне необходим полнейший покой. – Разумеется, Илья Фёдорович, – покладисто отозвался урядник и обратился к Маше: – Идёмте, Мария Петровна. Продолжим наш разговор в другом месте. И насколько бы я ни хотела послушать всё до конца, вдобавок к дичайшей слабости у меня начала болеть голова, а по телу – волнами проходить озноб. «Стресс, – флегматично подумала я, наблюдая, как мужчины выводят из комнаты не на шутку паникующую Машу. – К такому Аню жизнь точно не готовила». Тут Стрельников напоследок бросил на меня взгляд через плечо – его, похоже, всерьёз проняла вся эта история. Я постаралась улыбнуться ему, чтобы успокоить, и незамедлительно услышала недовольное покашливание доктора. Посмотрела на него с недоумением, однако Васильковский уже вернул себе профессиональную врачебную мину. – Сейчас выпьете тёплое молоко, – сообщил он тоном, каким говорят о необходимости принять касторку, – а прислужница принесёт вам ещё одеяло и грелку. Обязательно поспите, Анна Никитична – опасаться больше нечего… Из коридора донёсся приглушённый, но разборчивый вопль Элен: «Что вы такое говорите?!» – и доктор поморщился. – Никакого покоя для больных в этом доме, – раздражённо сообщил он в пустоту. – И прислужница никак не явится – полнейшая анархия! Тут в комнату наконец проскользнула Феклуша с подносом, на котором стояла фарфоровая кружка, и с глазами по пятаку. – Ох, чего ж творится-то!.. – выдала она причитательное, однако Васильковский её оборвал: – Что творится – не твоего ума дело. Молоко принесла? – Вот, господин дохтур! – Прислужница торопливо подала ему кружку. – Прекрасно, – кивнул Васильковский. – А теперь бегом за горячей грелкой для барышни! И второе одеяло захвати! – Слушаюсь! Феклуша убежала (я подозревала, что в том числе с целью успеть выяснить побольше о случившемся), а доктор помог мне выпить молоко. Приятное тепло согрело изнутри, и дрожь стала меньше. Я с тихим вздохом сползла обратно на подушки – голова продолжала болеть, но боль была терпимо тупой. – Поспите, – с нажимом повторил Васильковский. – Сейчас эта копуша явится, и я схожу к Никите Гавриловичу – ему наверняка тоже все нервы подняли с этой «военной хитростью». Последнее он явно процитировал – неужели урядник так выразился? «Какая разница. – Веки опустились практически под действием силы тяжести. – Главное, Маша арестована. А подробности узнаю завтра – в том числе, почему доктору пришёлся не по нраву Стрельников». И это решение стало моей последней связной мыслью.

Глава 45

Меня разбудили приглушённые голоса, горячо спорившие где-то совсем рядом. – Пустите меня к ней! – возмущённо кричала женщина. – Я ей всё скажу, мерзавке! Это из-за неё моя дочь, моя нежная Мари… – Елена Андреевна, Бога ради, успокойтесь. Никуда я вас… – Это она, она всё подстроила! А теперь мою Мари арестовывают, будут судить! Какой кошмар, вы понимаете, доктор? И всё из-за этой… – Сейчас я дам вам успокоительных капель… – Мне не нужны капли! Я хочу вышвырнуть эту предательницу вон из своего дома! Какую чудовищную ложь она сплела! О бедная, невинная Мари!.. – Елена Андреевна, хватит. Ваша «невинная Мари» давала показания, которые указывали на вас, как на отравительницу. «Стрельников, – угадала я, не открывая глаз, но внимательно прислушиваясь. – А говорят, похоже, за дверью, только она приоткрыта… Но погодите, Маша пыталась свалить всё на мать? Вот это апельсинка от осинки!» – Моя Мари? – Судя по тону, от такой новости Элен получила удар под дых. – Невозможно! – Возможно, – сухо возразил Стрельников. – Можете уточнить у господина урядника. Тут получивший неожиданную поддержку Васильковский поспешил воспользоваться моментом и жёстко постановил: – Всё, Елена Андреевна, хватит скандалов. Ступайте к себе, пусть вам принесут чай с ромашкой. А я проверю больных и зайду к вам, чтобы дать успокоительное. – Я… я не верю! – Элен словно его не слышала. – Давайте я вас провожу. – Стрельников говорил ровно, однако я шестым чувством угадала, насколько ему это неприятно. – Идёмте, вам нужно взять себя в руки. – Это всё неправда! Однако новый возглас прозвучал гораздо тише – похоже, Элен уже уводили под белы рученьки. Тогда я наконец открыла глаза и увидела, как дверь отворилась. В комнату вошёл Васильковский, и даже в царившем вокруг полумраке можно было разглядеть, насколько его выбила из колеи женская истерика. «С кулаками на него кидались, что ли?» – предположила я. А доктор, заметив мой взгляд, немедленно постарался вернуть на лицо маску профессионального спокойствия. – Доброе утро, Анна Никитична, – чопорно поздоровался он. – Как ваше самочувствие? – Хорошо. – И что самое удивительное, голос мой прозвучал с подтверждавшей это бодростью. – Рад слышать. – По обыкновению, Васильковский опустился на стул у кровати и взял меня за руку, собираясь измерить пульс. Однако прежде резко произнёс, глядя мимо: – Ну что глаза таращишь? Ступай, принеси барышне свежей лимонной воды! Повернув голову в ту же сторону, я увидела Феклушу, подскочившую со стоявшего в углу табурета. Она заспешила выполнять указание, а Васильковский занялся рутинными процедурами. Посчитал пульс, слуховой трубкой послушал лёгкие, взглянул на язык и резюмировал: – Сегодня вам можно поесть лёгкого бульона и попить ещё молока. Аппетит чувствуете? – Да. – При упоминании еды у меня и впрямь засосало под ложечкой. – Много пейте, – наставительно продолжил доктор. – Неплохо было бы отворить вам кровь… – Не надо! – выпалила я, неловко пытаясь спрятать руки под одеяло. – Не надо кровопусканий, я и так поправлюсь! – Вы мне, Анна Никитична, не говорите, что надо, а что не надо, – немедленно раздражаясь, отрезал Васильковский. – Одни врачи кругом, только без диплома. – Извините, – на всякий случай сказала я. – Не хотела вас обидеть. Доктор смерил меня сердитым взглядом и поднялся со стула. – Сейчас наведу вам микстуру, – сообщил он, ставя на тумбочку у изголовья свой саквояж. – Выпьете и вечером тоже, но вечернюю порцию – только из моих рук. Не в обиду, Анна Никитична, но у вас в усадьбе чёрт знает что творится! – Но ведь уже всё, да? – тихо спросила я, наблюдая, как Васильковский с профессиональной ловкостью смешивает ингредиенты. – Машу арестовали, я верно услышала? – Верно, – нехотя подтвердил доктор. – Хотя вам пока совершенно незачем думать обо всём этом. Конечно, Михаил Романович настаивает на разговоре с вами, но, пожалуй, сегодня ещё лучше поберечься. Мне не хотелось признавать его правоту, однако то обстоятельство, что я до сих пор с трудом шевелила руками и шеей, заставило меня проглотить возражения. Потому я предпочла перевести тему, спросив: – Скажите… а как папА? И хмуро отметила, что естественная живость речи тоже начинает сходить на нет. – Слава Богу, ночью он всё проспал, – сообщил Васильковский. – Утром, правда, ему всё же пришлось поволноваться, однако известие об аресте Марии Петровны он воспринял, м-м, без особого огорчения. Вот, выпейте. И он выпоил мне столовую ложку какой-то горькой дряни. Спрашивать, из чего она была намешана, я не стала, предвидя вместо ответа по существу новую обиду. Лишь понадеялась, что состояние моё от этой микстуры не ухудшится. А Васильковский спрятал пузырёк в саквояж и строго напомнил: – Вечером примете порцию только от меня. А теперь вам бы неплохо поесть… Да где эта прислужница опять запропала? Черепаха быстрее двигается! К счастью для Феклуши, она как раз вошла с подносом, на котором стояли графин с водой и два стакана. Васильковский прежде попробовал питьё сам и только после этого позволил прислужнице напоить меня. Приказал ей: – Оставайся здесь. Я сам передам на кухню, какой завтрак приготовить Анне Никитичне, и велю, чтобы сразу несли сюда. А ты смотри, прежде всю еду сама пробуй, поняла? – Как не понять, господин дохтур! – закивала Феклуша. – Смотри! – для пущей острастки погрозил ей Васильковский. Затем сказал мне: – Я ещё загляну к вам, но попозже. Отдыхайте, – и отправился восвояси. А я, разумеется, и не подумала слушаться. Оставшись с Феклушей наедине, слабым жестом подозвала её и, не скрывая горячего любопытства, выдохнула: – Ну, рассказывай!

Глава 46

Прислужнице не надо было повторять дважды. – Ох, барышня! – затараторила она, от полноты чувств вращая глазами. – Ох, что было! Мне-то вчера господин урядник велел идти отсюдова, да так, чтоб барышне Мари непременно попасться. А ежели вопросы станет задавать, отвечать, что господин дохтур меня на ночь отпустил. А господин дохтур сказал, чтоб я где-то поблизости держалась, только тихо-тихо. Вдруг понадоблюсь. Ну, я и затаилась, в детской-то. Сами знаете, она тут недалече и пустует давно. Ну, я и придремала чуток, а потом шум, гам, барышня кричит, дохтур меня кличет. Я бегом к нему, потом за молоком для вас, потом за грелкой. Тута барыня прибежала – чуть ли не в обморок падает, оттого что барышню заарестовали… Ну, господин урядник с господином Стрельниковым её как-то увели, и вроде стихло всё. Я с вами оставшуюся ночь просидела спокойно. Утром вот только барыня явилась, да дохтур её не пустил. Но когда я за водой вам ходила, такое узнала!.. Я хмыкнула про себя: теперь стало понятно, отчего Феклуша задержалась. И с любопытством, перед которым спасовала даже физическая слабость, поторопила: – И что же ты узнала? – Барышню на ночь в зелёной гостевой заперли, – страшным шёпотом сообщила Феклуша. – И Степана к двери приставили, чтоб её охранял, а Макара под окно сторожить отправили. А барыня, видать, до утра думы думала – свет вроде у неё горел. А как рассвело к господину уряднику пошла. Тот как раз вздумал обыск у барышни в комнате проводить. Ну, барыня опять взволновалась, зашумела, побежала к барышне – а её не пускают! Она совсем в крик, и барышня в крик: спасите, мол, маменька, помогите! Степан рассказал, барыня чуть тигрой на него не бросилась, да спасибо, господин Стрельников удержал. Тогда она бегом к вам, а тута дохтур. Она после к барину вроде порывалась, ток господин Стрельников её не пустил. – И правильно! – с невесть откуда взявшейся энергией одобрила я. – ПапА только скандалов не хватало! – Барин-то, говорят, спокойный, – заметила Феклуша. – Как ему сказали, что вы живая, а барышню Мари арестовали, так и поспокойнел. Глашка рассказала, он всё господину уряднику за орден обещал похлопотать, а господину Стрельникову – разрешить хоть всю барскую землю перекопать, вот. «Стрельников рад, наверное, – подумала я. – Здесь ему теперь сплошная поддержка будет. Но как он вообще в это расследование ввязался, да ещё настолько плотно?» Я повторила вопрос Феклуше (в сокращении, конечно, – длинные фразы окончательно стали для меня непосильным трудом), и та сначала растерянно захлопала ресницами, а затем сообразила: – Так вы ж не знаете ничего! – и принялась описывать, как Стрельников появился в усадьбе едва ли не в момент отравления и как всячески меня спасал. – Ток дохтур потом крепко ругался на уголёк, – в конце призналась рассказчица. – Наказал никогда ничего больному не давать, ежели в обмороке он. Так что вы, барышня, не шибко серчайте. И учёный господин Стрельников того не знал, и я, дура, тоже. «Едва не умерла во второй раз, – подумалось мне почти философски. – Но то-то Стрельников на меня смотрит с такой тревогой! С совестью человек. И, пожалуй, в качестве крайнего средства это можно использовать». На этом наш чрезвычайно информативный, но порядком вымотавший меня разговор пришлось прервать. Не забыв постучать, в спальню вошла Прасковья с подносом в руках. Как и обещал Васильковский, мне принесли куриный бульон и подсушенную булочку. Желудок незамедлительно обрадовался даже столь скудной пище, и я буквально на последнем приливе сил съела всё до крошки и до капли. Зато после амёбой сползла на подушки, закрыла глаза и уснула так крепко, словно Маше удался её смертельный замысел.

Проспала я до самого вечера, просыпаясь лишь для естественных надобностей, да чтобы перевернуться на другой бок. И когда уже на закате сон сбежал от меня окончательно, пришло время принимать вторую порцию микстуры. – Гораздо лучше себя чувствуете? – не понять, спрашивал Васильковский или констатировал. Однако я на всякий случай ответила: – Да, – и поспешила спросить: – А что в особняке? Что с Машей, Еленой… – Голоса не хватило и пришлось уже через запинку добавить: – Андреевной? Вместо ответа доктор выпоил мне лекарство, ещё немного помолчал и наконец постановил: – Ну хорошо. Допущу к вам Михаила Романовича. И вы на его вопросы ответите, и он на ваши. Но смотрите! – Васильковский строго погрозил пальцем. – Недолго! Я буду по времени следить. – Конечно-конечно! – немедленно заверила я, боясь спугнуть удачу из первых рук выяснить всё о расследовании. Васильковский с заметным скепсисом кивнул и велел бессменно находившейся при мне Феклуше: – Ступай, позови господина урядника. Скажи, барышне здоровье позволяет с ним говорить.

Глава 47

– Здравствуйте, Анна Никитична. Позвольте представиться: Полищук Михаил Романович, урядник полиции. – Здравствуйте. Полулёжа в постели, я протянула ему руку, и урядник бережно пожал мои худые пальцы. Опустился на стоявший у кровати стул и сказал: – Илья Фёдорович настаивал, чтобы я вас не переутомлял. Потому давайте поступим так: прежде вы ответите на мои вопросы, а после я – на ваши. Слушать ведь всяко легче, чем говорить. «Ну да, я всё расскажу, а затем придёт Васильковский и выгонит посетителя», – мрачно подумала я. Однако считать это весомым аргументом против разумного предложения Полищука было нельзя. Потому я вынужденно отозвалась: – Хорошо, – и приготовилась к первому вопросу. – Ваш батюшка, – начал урядник, – говорил, будто вы подозревали в его болезни отравление и будто отобрали у отравительницы яд. Расскажите об этом поподробнее. Вы ведь совсем недавно вернулись из Москвы, так? – Да, – подтвердила я и самыми короткими фразами объяснила, как у меня вышло разоблачить Элен. Закончила рассказом о судьбе флакончика, и Полищук, покивав, повторил: – Закопали под старой вишней. Понятно, Анна Никитична. А теперь о записке, которая столь взволновала вашу сестру, Марию Петровну. Откуда она взялась? – Посыльный… перепутал, – пояснила я и уже буквально в двух словах изложила встречу в саду. А затем, опережая новый вопрос урядника, добавила: – Маша… знала, что записка… у меня. Она… шпионила, и я пригрозила… что всем расскажу. Полищук прицокнул и резюмировал: – Ну что же, теперь ясно и это. Однако хочу заметить, что вас, Анна Никитична, сам Господь Бог уберёг. Знаете, откуда был тот яд, который подлили в лимонад? Я медленно качнула головой: нет. – Из того самого флакончика, который вы закопали. Вы его не до конца вылили – такое уж там горлышко. А Мария Петровна, как вы верно заметили, следила за вами и позже выкопала флакон. Спрятала у себя – всё твердит, что просто так. А затем её, по её же словам, бес попутал. И весь оставшийся яд она вытряхнула в графин с прохладительным. Я невольно прикрыла глаза. То есть если бы во флакончике осталось чуть больше отравы… Если бы я успела сделать второй глоток… Если бы не Стрельников с его «скорой помощью» – или если бы эта помощь лишь довершила начатое Машей… «Всё-таки не просто так мою душу отправило сюда, а не в вечный покой, – с тихим благоговением перед высшим замыслом подумала я. – Вот же, никогда не верила, что кто-то там, наверху, есть. А тут только верить и остаётся». – Как поправлюсь… в церковь поеду, – пообещала я. Не уряднику, конечно, а тому незримому, кто не дал мне закончить проект с разработкой КМА, едва его начав. Полищук наклонил голову в молчаливом одобрении, а я, встряхнувшись, задала уже свои вопросы: – Скажите… Маша призналась? Что с ней… будет? – Призналась, – подтвердил урядник. – Всё-таки Мария Петровна ещё молода и не искушена во лжи… А что будет – то суду решать. Но батюшка ваш, как я вижу, с адвокатом помогать не намерен. – А что… Елена Андреевна? – Я не испытывала к Элен и толики добрых чувств, но то, как прошёлся по ней бумеранг кармы, заставляло вздрогнуть. Полищук посмурнел. – Мачеха ваша в душевном нездоровье. Мало того что дочь арестована, так ещё пыталась свидетельствовать против неё. – Да, я слышала, – пробормотала я. И требовательно уточнила: – Так Элен не в себе? – Доктор Васильковский даёт ей успокоительные, – разъяснил урядник. – А у её комнат дежурит прислуга: Елена Андреевна то и дело порывается то к вам бежать, то к мужу, то дочь спасать… А то и в Петербург ехать, чтобы упасть в ноги Государю и просить о милости для дочери. Да уж, ситуация. А ведь уже завтра урядник и доктор наверняка отправятся обратно в Щигры. И останемся мы со Стародубцевым – двое бессильных больных – против не вполне адекватной, но более чем здоровой физически Элен. Конечно, есть ещё и Стрельников, но не стоит забывать: у него свои заботы. «Вся надежда на прислужников», – с тоской подумала я. И Полищук, видимо, поняв моё настроение, утешающе произнёс: – Не волнуйтесь, Анна Никитична. Думаю, Илья Фёдорович здесь подзадержится, и господин Стрельников ненадолго поступится со своими геологическими изысканиями… Потому поправляйтесь спокойно. Новых бед более не случится. Я с трудом изобразила кивок и задала последний вопрос, на который чувствовала силы: – Скажите… Элен за яд… Что-то будет? – Как в суде дело повернётся, – вновь развёл руками урядник. – Флакончик ведь не из ниоткуда взялся. Но о том пока рано думать. Он поднялся со стула, ещё раз пожелал мне скорейшего выздоровления и покинул комнату.