Текст книги "Возвращение отверженной наследницы (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 48

Утром Феклуша принесла новость, что в усадьбу прибыл полицейский отряд. – Барышню Мари забирать будут, – страшный шёпотом, будто это была тайна, сообщила она. – Ох, барышня, вы не представляете, как она, барышня Мари, плачет да убивается! Степан с Макаром уж на что мужики деревенские, а и их пронимать стало. Сердце, говорят, кровью обливается, как барышня рыдать начинает. «Крокодиловыми слезами, – со злой бесчувственностью добавила я. – Больше ведь ничего не остаётся». Говорить этого, конечно, не стала, однако что-то в моём лице заставило прислужницу быстро свернуть рассказ о Маше.

Впрочем, чуть позже тему поднял уже доктор Васильковский. Он передал мне слова прощания и пожелания всех благ от уехавшего урядника, а после, отмеряя микстуру, добавил: – В усадьбе остался полицейский, некий Фёдоров. Неглупый малый, Михаил Романович весьма его рекомендовал. Марию Петровну увезли – всего-то чуть поболе суток прошло, а от неё одна тень осталась. Кхм. Что же до Елены Андреевны… Кхм. Ваш батюшка всё порывается серьёзно поговорить с ней, и желание это взаимно… Однако я препятствую им обоим: оба не в том состоянии здоровья, чтобы усугублять его разговорами на повышенных тонах. – Елена Андреевна совсем плоха? – спросила я (сегодня у меня получалось почти всё время говорить без запинок). – Покуда принимает лекарства – держится, – сухо ответил доктор. – Но удар для неё оказался страшный. Я не стала вспоминать народную мудрость «что посеешь, то и пожнёшь». В конце концов, не играйся Элен с ядами, вообще ничего бы не случилось. А Васильковский, поняв, что реплики с моей стороны не будет, перевёл тему: – С дозволения вашего батюшки я побуду в усадьбе до конца недели. К тому моменту и вы, и он должны почувствовать себя гораздо лучше. Да и Елена Андреевна, возможно, вернётся к здравому мышлению… Я нарочно её здесь удержал: с Марьей Петровной покуда ничего ужасного не случится, а приходить в себя лучше в отдалении от… источника скорби. Мне очень хотелось заметить, что как бы такое решение не вылилось всем в медвежью услугу, но я вновь сдержалась. Сделанного не воротишь – нужно принять его как данность и жить дальше. Хотя Васильковский, возможно, и сам чувствовал, что допустил просчёт, желая прежде всего излечить Элен, а не думая о вероятных последствиях. Потому как дальше он сообщил: – Кстати, думаю, сегодня ничто не помешает вашему батюшке вас проведать. И пускай тон этой фразы был вполне обычным, мне послышалось в ней извинение. – Буду очень ждать! – со всем возможным энтузиазмом выдала я, внутри, однако, заранее ёжась от неловкости. Я ведь всё-таки не Аня и не совсем бессовестная, чтобы как должное принимать изъявления отцовских чувств от чужого, по сути, человека.

Тем не менее я кое-как сумела сыграть роль обрадованной дочери и преодолеть внутренний барьер на ответные объятия (поскольку первое, что сделал Стародубцев после того, как вошёл в комнату, – это крепко меня обнял). Невольно помог мне и доктор Васильковский, строго указавший пациенту, что его дочь только-только начала поправляться, и что излишне бурные проявления чувств могут ей повредить. – Понял, Илья Фёдорович. – На лице Стародубцева читалось нежелание подчиняться, однако здоровье дочери сейчас было для него важнее. – Боле не стану – пока Анечке не станет ещё лучше. И он опустился на стул возле кровати, продолжая тепло сжимать мою руку и глядя на меня глазами счастливого родителя. – Анечка, ангел мой! Как же я счастлив, что ты жива! А вы, Илья Фёдорович, – он повернулся к Васильковскому, – помните: любую услугу готов вам оказать за то, что Анечку спасли! Доктор прочистил горло и (нельзя не отдать ему должное) ответил: – Анну Никитичну спасла рука Господня. А я лишь помогаю Его замыслу свершиться до конца. – И не забывайте о господине Стрельникове и Феклуше, папА! – добавила я. Мне было важно, чтобы лояльное отношение к Стрельникову длилось как можно дольше, – а значит, и вложения в поиски руды делались щедрой рукой. – Ни в коей мере не забываю! – подтвердил Стародубцев. – И он, и Михаил Романович – настоящие герои! – Поспокойнее, Никита Гаврилович, поспокойнее. – Упоминание Стрельникова задело брюзгливые струны докторской души. – Вам тоже надобно следить за ровностью своего душевного состояния. Если, разумеется, желаете быстрее поправиться. – Непременно буду следить! – почти поклялся Стародубцев. Васильковский внимательно посмотрел сначала на него, затем на меня и кивнул: – Ну хорошо. Не буду мешать вам. Он подошёл к двери и, уже взявшись за ручку, напомнил: – Только смотрите, разговор должен быть недолгим! С чем и вышел, оставив нас со Стародубцевым тет-а-тет.

– Дорогой папА, я тоже бесконечно рада видеть вас в столь бодром состоянии! – выпалила я искренне. – Вы возвращаетесь к делам? – Доктор покуда противится, – признался Стародубцев. – Если бы не он, я бы уже с Элен… Кхм-кхм. Прекрасно! Я и сама хотела узнать, какую участь он пророчит Аниной мачехи, а тут так удачно разговор повернулся! И пользуясь моментом, я подхватила: – ПапА, скажите, что с ней теперь будет? Неужели останется жить в усадьбе?

Глава 49

– Нет. И то, с каким мрачным и решительным видом это было сказано, не оставляло Элен ни грамма надежды его переубедить. – Я отправлю её в Щигры, – продолжил Стародубцев. – Там у неё имеется дом – наследство от первого мужа. В нём, правда, кто-то живёт – золовка, если я верно помню. Ну да ничего, найдут общий язык. – А если суд? – тихо спросила я, не уточняя над кем именно. Стародубцев выпрямился на стуле, как на императорском троне. – Первым обвинять никого не стану, но о чём на суде спросят, расскажу честно. А адвоката Элен и сама наймёт – чай, не бедствует. Я представила, как отреагирует Анина мачеха, получив от мужа подобный ультиматум, и мысленно согласилась с Васильковским: здесь никакие успокоительные не помогут. Устроенная жизнь Элен рассыпалась, как карточный домик, но понимала ли «леди Макбет», что причиной тому стала она сама? «Вряд ли, – хмуро подумала я. – Скорее уж винит во всём меня и мужа… Хорошо всё-таки, что усадьба полна посторонних! Трижды подумаешь перед тем, как выкинуть какую-нибудь дичь». Однако я недооценила Элен.

После разговора со Стародубцевым я задремала – слабость до сих пор была ужасная. Последней, кого видела, перед тем, как закрыть глаза, была Феклуша, сидевшая в своём уголке и ловко штопавшая чью-то рубашку. Абсолютно мирная картина, вот только разбудило меня уже чувство глухой тревоги. Я распахнула глаза и подавилась возгласом. Прямо передо мной на гостевом стуле сидела Элен.

Васильковский сказал о Маше «одна тень осталась». То же самое можно было без преувеличения сказать и о её матери. Элен спала с лица, под глазами у неё лежали глубокие тени, причёска почти не прикрывала шишку на лбу – похоже, этот момент перестал быть важным. Незваная посетительница носила глубокий траур и, словно гипнотизируя, смотрела на меня немигающим взглядом, тёмным, как её глухое платье из чёрной тафты. Будь на моём месте Аня – вполне возможно, лишилась бы чувств от вида жуткой визитёрши. Однако я лишь мгновенно подобралась и одним движением села на кровати. Если Элен до сих пор не душила меня подушкой, значит, пришла поговорить. Вот только куда она дела мою верную сиделку? – Где Феклуша? – отрывисто спросила я. Гипсовую маску лица Элен трещиной расколола усмешка. – Как обычно, болтает в кухне. Я давно подумывала выгнать её… И хорошо, что не выгнала. В комнате вновь повисла пауза, с каждой секундой всё сильнее натягивавшая нервы на невидимой дыбе. Элен смотрела на меня, я – на неё. Заставляла себя быть неподвижной и не отводить глаз, мысленно твердя, что чем дольше длится игра в гляделки, тем больше шансов, что кто-то войдёт.

И Элен тоже это сообразила. По её лицу пробежала судорога недовольства, и Анина мачеха наконец разбила мутное стекло молчания. – Ты будешь просить отца, чтобы он нанял для Мари лучших адвокатов. – Слова щёлкали монотонными ударами метронома. – Пусть назначат штраф, что угодно, только не каторгу. Мари должна выйти на свободу, слышишь? Иначе я сделаю всё, чтобы вместе с ней в Сибирь отправили и тебя. Я вопросительно приподняла брови, выражая крайнее удивление от услышанного. И Элен, подавшись вперёд и полосуя меня взглядом, процедила: – Флакон спрятала ты. Значит, он принадлежит тебе, и отца травила тоже ты. У меня чуть веко не дёрнулось от такой чуши. Однако помня, что с сумасшедшими спорить не стоит, я нейтральным тоном ответила: – Поняла вас, Елена Андреевна. Подумаю над вашим предложением. Лежавшие на коленях руки Элен вцепились в ткань юбки когтями хищной птицы. – Здесь нечего думать! Так, похоже всё-таки придётся воззвать к её способности мыслить логически. Жаль только, я почти на сто процентов была уверена, что это бесполезно. – Елена Андреевна, вы разве не понимаете? – без агрессии начала я. – ПапА заболел гораздо раньше, чем я вернулась в имение. А с моим возвращением он, наоборот, стал с каждым днём чувствовать себя лучше. Это подтвердят не только каждый из прислужников усадьбы, но и доктор Васильковский. Как вы считаете, чьим словам это придаст весомости? Вашим или моим, когда я расскажу, откуда взялся флакон? Элен угрожающе поднялась со стула, но и я выпрямилась, глядя ей чётко в страшные глаза. – ПапА сказал, что не станет обвинять первым. И если Машиному адвокату удастся замять этот момент, вы останетесь на свободе. Но нужна ли вам свобода такой ценой, Елена Андреевна? Лицо Элен уродливо исказилось, но она ещё сдерживала себя, в приступе бешенства раздувая ноздри. «Пожалуй, хватит», – решила я. И очень мягко заметила: – Думаю, Феклуша должна вот-вот прийти. Да и доктору заглянуть уже пора. Элен дёрнулась, как мёртвая лягушка от удара током. Медленно отступила на шаг, другой. С заметным усилием развернулась и, всё так же не говоря ни слова, удалилась чёрным призраком.

Бесшумно закрылась дверь, но лишь спустя несколько секунд я позволила себе оплыть на подушки. Зря, ох зря, Васильковский помешал и Элен уехать, и Стародубцеву выдворить её из усадьбы. Как бы не случилось ещё чего-нибудь.

Глава 50

Герман ненавидел бездействие. Что угодно, любая, пусть самая грязная и нудная работа, но только не пустое шатание из угла в угол или просиживание штанов в курительной комнате. Разумеется, никто не вынуждал его и дальше безвылазно торчать в усадьбе. Дело об отравлении было раскрыто, Полищук увёз виновную, а последить за порядком в доме вполне мог и оставленный им сотский Фёдоров. Самому же Герману следовало вернуться к геологоразведке, тем более что хозяин имения неоднократно клялся в полнейшей поддержке любого начинания гостя.

Так почему же Герман тратил дни на то, чтобы бродить по саду, вести разговоры ни о чём и пытаться увлечь себя чтением книг из не самой обширной библиотеки усадьбы? Ответ был прост и в то же время абсурден: Анна.

Они виделись в последний раз в ночь засады, ставшей роковой для отравительницы. И у Германа до сих пор глупо сжималось сердце, когда он вспоминал бледную полумёртвую Анну, пытавшуюся ободрить его улыбкой. Что за стержень у этой девушки! Лучшей сталелитейной мануфактуре такого не отлить. Не зря урядник на прощание сказал Стародубцеву: «Берегите дочь, Никита Гаврилович. Разум и сила духа у неё – иной мужчина похвастаться таковыми не сможет. И уж простите, если не в своё дело лезу, но не спешите её ни замуж выдавать, ни ограждать одними дамскими занятиями. Иные скажут: не следует девице подобный характер иметь. А я скажу: далеко пойдёт, если препятствий не чинить. Так что прислушивайтесь к ней, Никита Гаврилович. Поверьте опыту: не прогадаете».

Услышь Герман подобное неделю назад – лишь покривился бы. А сейчас воленс-ноленс приходилось верить и всё чаще задумываться над словами Анны, что без серьёзного оборудования копаться в степи бесполезно. «Что она знает? Откуда?» – Герман снова и снова доставал сделанный девушкой странный набросок. Вглядывался в линии, мысленно перенося их на реальную карту. Интересно, если проехать по всем этим местам, не окажутся ли заштрихованные области районами магнитных аномалий? «Но тогда выходит, здесь не просто богатые залежи руд, а богатейшие! И с высоким содержанием железа, раз с большой глубины на компас влияют. Вот только откуда обычной провинциальной барышне знать обо всём этом?» «Так уж и обычной?» – лукаво вопрошал внутренний голос, и Герман ловил себя на желании немедленно подняться в комнату больной и спросить… Или даже не спросить, а всего лишь своими глазами убедиться, что она в самом деле идёт на поправку, как ежедневно рассказывал Стародубцеву доктор. Всего лишь увидеть её улыбку – только теперь по-настоящему бодрую. И наконец успокоиться настолько, чтобы утром всё же уйти в степь вместе с помощниками и вторым буром.

«Утопия». И вовсе не потому, что Васильковский костьми ляжет, но не допустит Германа к больной. И не потому, что постороннему мужчине совершеннейший моветон входить к барышне в спальню. Нет, он будет оставаться в усадьбе до тех пор, покуда Анна не окрепнет и не станет выходить, потому что Елена Стародубцева по-прежнему живёт здесь. Герман банально не сумеет сосредоточиться на науке – станет в мыслях раз за разом возвращаться к беспокойству, не случилось ли чего, пока он бродит по степи. И даже напоминание о сотнике не поможет эту тревогу перебороть.

«Вот и не остаётся ничего, кроме как убивать время прогулками, болтовнёй, с кем подвернётся, и книгами», – снова и снова делал Герман неутешительный вывод. И не иначе как со скуки, то и дело принимался расспрашивать прислужников об Анне. Не увлекалась ли она прежде науками, как жила до учёбы в Москве? «Да как всякая барышня», – отвечали ему. И Стародубцев, когда Герман аккуратно касался Анны в разговоре, кивал: «Анечка серьёзно переменилась, Герман Сергеевич. Видать, чужбина да болезнь своё дело сделали… Эх, дурень я! Нельзя было соглашаться её в Москву отправлять! Как представлю, что сталось бы, если б она и впрямь умерла (тут Стародубцев никогда не забывал перекреститься), так и самому жить не хочется». А Герман, пускай отдавал себе отчёт в полнейшем эгоизме подобных мыслей, помалкивал об обратном. Хорошо, что Анна пережила то, что было суждено пережить, и стала той, с кем судьба или высший промысел столкнули его на Щигровском вокзале. Потому как обычных барышень – пруд пруди. А вторую такую же – обыщись и не отыщешь.

***

Однако как бы ни мучило Германа безделье, иногда от его скучающих шатаний вокруг усадьбы был толк.

– Вы отсылаете меня. Лишаете нас с Мари всяческой помощи, хотя положение наше ужасно. Ну что же, Никита. Бог вам судья. По случаю совершенно июньской (несмотря на середину мая) жары окно в гостиной на первом этаже было распахнуто настежь. И когда до проходившего мимо Германа случайно долетели эти полные трагизма фразы, он невольно остановился и прислушался. – Елена, ты понимаешь, что говоришь? – Голос Стародубцева был бесконечно усталым. – Ты травила меня, а твоя дочь едва не убила Аню. Ты хотя бы представляешь, что иной муж за такое сделал бы с женой? А я всего лишь не хочу жить в одном доме с тобой. Так что Бог вам судья, Елена. Бог и земной суд. – Говорите что угодно. Оправдывайте свою жестокость. Мне всё равно. Герман даже головой покачал: ну какова актриса! И ведь ни капли совести. Или она в самом деле немного умом тронулась? – Я уеду. – Стародубцева возвысила интонации. – Я сама не желаю находиться в этом доме. Но я заберу всё, Никита. Всё, что годами вкладывала в благополучие места, откуда меня теперь изгоняют. – Ты заберёшь свои вещи и вещи дочери, – педантично поправил Стародубцев. – Те подарки, что я дарил тебе. Но не семейные драгоценности. Их ты вернёшь, все до последней шпильки. – Никита… – Мне очень не хочется делать обыск в твоих чемоданах. – Теперь и Стародубцев повысил голос. – Не доводи до этого, Елена. Повисла пауза, и Герман решил, что для случайного свидетельства услышал более чем достаточно. Потому принудил себя идти дальше, однако побороть эгоистичную радость от услышанного даже не пытался.

Пусть Стародубцева уезжает хоть к чертям в ад. Лишь бы увезла с собой возможную угрозу для Анны, а ему, Герману, наконец дала возможность спокойно покидать усадьбу.

Глава 51

– Прогоняют барыню. Феклуша принесла новость, как до краёв полный стакан, и (опять же фигурально) выплеснула его содержимое, едва переступив порог моей комнаты. – Вещи собирает, свои да барышни Мари. Каждый лоскуточек берёт, каждый цветик засушенный. Барин велел две телеги снарядить, чтоб до Щигров всё отвезть. Только как бы мало не получилось, телег-то. Барыня и мебелю кой-какую решила забрать. Я слушала рассказ прислужницы, полный бессердечного любопытства зеваки, приправленного едва уловимой толикой злорадства, и никак не могла побороть иррациональную тревогу. Казалось бы: уезжает наконец, так о чём волноваться? Что лишнего с собой утащит? Да никаких вещей не жаль, лишь бы отправить Элен куда подальше! Тем более что неизвестно, какое будущее её ждёт и как долго ей суждено этими вещами пользоваться. – Елена Андреевна спокойная? – Я не придумала лучшей формулировки, чтобы уточнить душевное состояние мачехи. – Вроде да, а вроде и нет, – отозвалась Феклуша. – То будто в другое имение на лето собирается, а то как взбеленится! Парашка зимние платья её не в тот сундук поклала, так барыня ей такую пощёчину влепила – до сих пор с красной щекой ходит. Ясно. Элен на грани, но старается не скатиться в скандал. Потому, если бы не Феклуша, я бы и не узнала, что Стародубцев исполнил намерение поговорить с женой. Криков-то на всю усадьбу не было. – А доктор что? – Дохтур за ней приглядывает. И господин сотник (звание Феклуша произнесла с типичным придыханием – верно, симпатичный был) тоже. Ток господин Стрельников изволили сегодня с утра пораньше в степь уйти. Решил-таки вернуться к изысканиям. Хорошо. А то я уже тревожиться начала, отчего он засел в усадьбе, как сыч. – Прекрасно, – резюмировала я услышанное. – Как Елена Андреевна уедет, сразу сообщи. – «Хочу точно знать момент, когда можно выдохнуть, что под одной с нами крышей больше нет отравителей». – Как прикажете, барышня! Вряд ли Феклуша стала бы скрывать такое событие, однако полученное распоряжение перевело сообщение о нём из разряда обычной болтовни в важное поручение. К немалому, как я полагала, удовольствию для прислужницы.

Элен потратила на сборы два дня, но в конце концов уехала, сопровождаемая сотником Фёдоровым. Подвоха, которого я ждала до последнего, так и не произошло, и все в усадьбе, включая хозяина, испытали крайнее облегчение.

Между тем приближался и срок, назначенный доктором Васильковским для своего отъезда. Больше этому ничего не мешало: одна пациентка благополучно убыла, Стародубцев почти вернул себе прежнее здоровье (похоже, история с моим отравлением вместо того, чтобы сломить его, активировала скрытые резервы организма), я тоже чувствовала себя достаточно бодро. А вечер, когда суровый эскулап наконец разрешил мне ужинать вместе со всеми, стал настоящим праздником. По распоряжению хозяина, столовую украсили цветами и драпировками, а кухарка Настасья просто превзошла самоё себя. – Я сегодня будто именинница, – улыбнулась я, под руку со Стародубцевым спустившись к ужину и с полузабытым чувством изумлённой радости оглядывая столовую. – За то, что ты сделала и что пережила, Анечка, тебе именин каждый день мало будет, – откликнулся тот и ласково похлопал меня по руке. – Давеча почту привезли со всякими модными журналами – Елена их всё заказывала. Так ты полистай, полистай. Глядишь, прикупим тебе что-нибудь сердечко порадовать. «Чтобы порадовать моё сердечко, надо закупить геолого-разведочный бур метров на двести пятьдесят длиной, – про себя усмехнулась я. – От такого, кстати, и Стрельников будет в экстазе… Но где же он? До сих пор не вернулся из степи?» Только собралась задать этот вопрос, как в столовую вошли сначала доктор Васильковский, а следом и «пропажа» Стрельников. Причём вид у последнего был не просто серьёзный, а едва ли не похоронный. «Второй бур сломал? – предположила я, пряча тревогу за попыткой пошутить. О том, благодаря чему гость столь вовремя вернулся в усадьбу в день покушения, мне было известно от всезнающей Феклуши. – Или Васильковский опять ему гадостей наговорил? Ну что за человек! Неужели мало того, как разбранил их с Феклушей за дилетантскую попытку лечения?» – Вы, Анна Никитична, присядьте, не стойте, – между тем обратился ко мне доктор. – Вам пока лучше не переутомляться. – Благодарю, Илья Фёдорович, – вежливо улыбнулась я. Однако вместо того, чтобы послушаться, выпустила локоть Стародубцева и подошла к Стрельникову. Дружеским жестом протянула ему руку: – Добрый вечер, Герман Сергеевич. Очень рада видеть вас снова.