Текст книги "Возвращение отверженной наследницы (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 29

В любой непонятной ситуации отвечай вопросом на вопрос. – А как вы считаете, Герман Сергеевич? – Я слегка склонила голову набок. В чертах Стрельникова отразилось раздражение. – Я уже говорил. Аномалии природного магнетизма, отмеченные господином Смирновым. – Тогда пусть будут они, – повела я плечами, судорожно решая: сказать? Продолжить отпираться? Закрутить интригу, не сказав ничего толком? – И откуда вам о них известно? – тем временем осведомился Стрельников прокурорским тоном. Увы, на его несчастье я лишь выглядела нежной барышней. И запугать меня было не так-то просто. – Герман Сергеевич, – начала я, всё-таки решившись использовать момент хотя бы частично, – давайте вернёмся к этому разговору позже. Когда вы закончите исследование окрестностей Лозовки и не обнаружите ничего, кроме этих самых аномалий. Выражение лица Стрельникова стало откровенно сердитым, и я поспешила миролюбиво добавить: – Я ведь говорила, что уверена: вы правы в своих предположениях и обязательно найдёте то, что ищете. Но, к сожалению, это не получится сделать, имея при себе лишь компас, лопаты и ручной бур. Потребуется более серьёзное оборудование, и нужны будут веские основания, чтобы земство выделило вам на него средства. Или нам с вами удастся уговорить папА вложиться в поиски месторождения. Однако, как вы понимаете, прежде он должен поправиться. В первые мгновения Стрельников растерялся. Пусть он сам требовал от меня ответа, услышать такое оказался не готов. – Откуда вы всё это знаете? – вырвалось у него недоумённое. А затем, уже кое-как совладав с собой: – Вы говорите совершенно не как барышня! Я улыбнулась в ответ. – Пусть так. Надеюсь, это сделает вас более общительным, когда в следующий раз речь зайдёт о делах и исследованиях. Стрельников вновь нахмурился, однако я остановила его мягким напоминанием: – Герман Сергеевич, время позднее, а вам с рассветом в степь. Я же всё равно больше ничего пока не скажу – не время для этого. Наши взгляды встретились. Три секунды, пять, десять мы просто смотрели друг на друга не мигая, а затем Стрельников с крайне неохотным видом наклонил голову. – Доброй ночи, Анна Никитична. – Не обижайтесь, – искренне попросила я. – Просто мне сейчас надо позаботиться о папА, а вам – на месте оценить обстановку. Стрельников сумрачно кивнул, повторил «Доброй ночи» и с моим ответным пожеланием спустился по ступенькам с крыльца. Я же повернулась к двери и успела заметить, как та, приоткрытая буквально на щёлочку, быстро притворилась.

Как мангуст на змею, я бросилась вперёд. Рванула створку на себя, влетела в холл и в два шага настигла Машу, не успевшую скрыться в коридоре первого этажа. – Стоять! – рыкнула я, грубо схватив сводную сестру за предплечье. Та попыталась вырваться, но я держала крепко, до синяков. Прошипела в перепуганное бледное личико шпионки: – Опять следишь, так? – Ничего подобного! – немедленно запротестовала Маша. – Просто мимо шла, а ты как сумасшедшая на меня бросилась! Я нехорошо осклабилась и тихо, но чётко проговаривая каждое слово, сказала: – Если Елена Андреевна или папА услышат от тебя хотя бы звук о моём якобы неподобающем поведении, они моментально узнают и о твоих тайных свиданиях с неким Н. Поручиком Николаем Огнинским, полагаю? Честно, в первый момент мне показалось, что Маша лишится сознания. – Что ты… – залепетала она, став белее привидения. – С чего… Почему… – Юный почтальон перепутал барышень, – хладнокровно сообщила я. – И передал записку мне. Кстати, сегодня ночью можешь спать – твой воздыхатель предпочёл свиданию партию в винт с дядиными гостями. – Аня… – совершенно потерянно промямлила Маша, и я наконец отпустила её. Пригрозила: – Больше не смей за мной шпионить, поняла? Ни единого доноса, иначе погубишь в первую очередь себя. Дождалась от Маши заторможенного кивка и уверенным шагом направилась на второй этаж: напоследок проведать больного и наконец-то лечь.

***

Несмотря на физическую усталость, возбуждённый мозг никак не желал погружаться в дрёму. Потому большую часть ночи я беспокойно проворочалась в постели, терзаясь сомнениями: правильно ли поступила? Не в отношении Маши, конечно. В отношении Стрельникова. Он наверняка заинтригован донельзя и, вполне возможно, будет степь носом рыть, только бы найти признаки месторождения вопреки моим словам. И почти гарантированно станет требовать новых объяснений при первом же удобном случае. Значит, нужна легенда, даже самая идиотская, вроде приснившейся Менделееву таблицы. «А почему бы и нет? – подумалось мне в предрассветных сумерках. – Скажу, было видение во время болезни. Явился мне ангел с мечом, э-э, с киркой и в каске шахтёра и указал на место… Ладно, не указал – точного места я не знаю, это придётся искать. Сказал, что здесь под землёй – несметные богатства. Но достать их будет непросто, ибо глубоко они спрятаны. Примерно на глубине двухсот метров. Да, что-то подобное надо сообразить. Против божественного откровения не попрёшь, даже если ты недоверчивый скептик Стрельников. Только прочими знаниями надо постараться не слишком козырять. Ангел – не Морфеус, чтобы загрузить мне в голову основы рудного дела». На этом я, в последний раз зевнув, и уснула. Не успокоенная, но хотя бы уверенная: лёд тронулся, господа присяжные заседатели. И будем надеяться, что в правильную сторону.

Глава 30

Утром верная Феклуша пришла меня будить «с ранья» – то есть примерно часов через пять после того, как моя бессонница наконец сдала позиции. Потому вставать мне, естественно, не хотелось, но… «Надо, Аня, надо, – строго сказала я себе. – Нельзя оставлять „дражайших родственниц“ без присмотра», – и кое-как отскребла себя от подушки.

Пока умывалась, пока прислужница помогала с одеждой, узнала, что Стародубцев ночь проспал хорошо, проснулся бодрым и уже изволил распорядиться насчёт завтрака. Что до Стрельникова, то, как и обещалось, он показался у ворот усадьбы с первыми лучами солнца. Забрал инструмент и вместе с помощниками направился куда-то в степь. Я мысленно пожелала ему удачи и попросила Феклушу, чтобы мой завтрак она принесла в комнату к Стародубцеву. Трапезничать в столовой – хоть в одиночестве, хоть в компании Элен и Маши – желания по-прежнему не возникало.

Анечкие папА в самом деле выглядел живчиком. Улыбался, шутил и через слово поминал, какая же я у него умница, раз сумела так быстро поставить его на ноги. – Вы торопитесь, папА, – снова и снова повторяла я терпеливо. – Я очень рада, что вам настолько полегчало, но ни о каком «поставить на ноги» пока и речи нет. Тем не менее «выход в сад» всё-таки должен был случиться. И после завтрака я занялась организацией этого мероприятия.

Инвалидная коляска была изобретена давным-давно, потому никакой Америки я здесь никому не открыла. Часа за полтора усадебный столяр и на все руки мастер Иван Максимович, которого даже Стародубцев уважительно звал по отчеству, из кресла и колёс от Аниного детского возка соорудил подобие каталки. Пока он этим занимался, я выбрала в саду самое живописное место и распорядилась отнести туда стол и стулья, постановив, что обедать с барином мы будем там. Растревоженная усадьба загудела ульем: хлопали двери, топотали ноги, обутые в сапоги и лапти, стучал молоток. И только комнат барыни и её дочки эта суета как будто не касалась. «И хорошо, – думала я, руководя выносом мебели через чёрный ход. – Даже если они готовят очередную подлость, пусть хотя бы сейчас под ногами не путаются».

И вот в ароматной тени вишен появился круглый стол, накрытый белоснежной накрахмаленной скатертью, а рядом с ним – два плетёных кресла. Иван Максимович не без гордости продемонстрировал мне кресельного «франкенштейна», которому выпала честь везти барина, и я, лично посидев и немного прокатившись в каталке, постановила, что получилось отлично. Щедрой рукой выписала столяру гривенник и отправилась в комнату больного – сообщать, что всё готово для «выезда на природу».

Стародубцев, как бы он ни желал это скрыть, был крайне взволнован. Феклуша и Прасковья уже облачили его в турецкий халат и феску, а на ноги предполагалось надеть турецкие же туфли без задника и с загнутыми носами. – Вы у нас настоящий паша, – вспомнила я свою вчерашнюю ассоциацию, и Стародубцев горделиво приосанился. С видом великой милости опёрся на подставленное плечо прислужника Никиты и медленно двинулся из комнаты, шаркая подошвами.

Лестница была опасным участком, потому я спускалась перед больным и его помощником, то и дело оглядываясь и приговаривая «Осторожно, осторожно». Стародубцев тоже крепко держался за перила – ломать себе что-нибудь ему, понятное дело, не хотелось. Так что спускались мы чрезвычайно не торопясь и, оказавшись в холле, пот со лба смахнули отнюдь не фигурально. Дальше больной гораздо бодрее пересёк холл, миновал последнее препятствие в виде крыльца чёрного хода и с громким «Уф!» тяжело опустился в поджидавшую его коляску. Впрочем, тут же повернулся ко мне и весело произнёс: – Ох и штуковина! Максимыч небось постарался? – Кроме него некому, – улыбнулась я. Сказала вставшему позади коляски Никите: – Ну, с Богом! Толкай в сад! И мы поползли через лужайку к саду.

Путь, занимавший у меня не больше пяти минут, сейчас растянулся на все пятнадцать. И когда мы наконец добрались до места, «Уф!» сказали уже мы с прислужником. Зато Стародубцев был просто счастлив. – Ох, Аня, ну какая же ты умница! – в тысячу первый, наверное, раз выдал он, перебравшись в плетёное кресло и с наслаждением вытянув ноги. – Вот правильно сказала: как в склепе я лежал. А тут вон – весна! Май! Запахи какие! Солнце! Зелень! Ох, Аня, как жить-то хорошо! – Согласна с вами, – улыбнулась я, поправляя у него под спиной подушку, и знаком отпустила Никиту. – Жить – всегда хорошо. А когда май так бушует, жить просто обязательно. – И всё благодаря тебе. – Растроганный Стародубцев протянул мне руку и крепко сжал пальцы. – Ангел мой! – Вы снова преувеличиваете, – покачала я головой, не принимая сказанные на эмоциях похвалы всерьёз. Мягко высвободила руку и налила нам по стакану лимонада, так предусмотрительно принесённого кем-то из прислужников заранее. «И ведь не просила! – подумала я, поднося напиток к губам. – Какие они здесь всё-таки молодцы!» Сделала глоток и невольно поморщилась от горечи. Цедры переложили, что ли? – Погодите, папА, – остановила я Стародубцева. – Горько очень. Скажу, чтобы переде… На последнем слоге мой язык вдруг онемел. Цветущий сад каруселью поплыл перед глазами, колени подломились. И не успев толком испугаться, я потеряла сознание.

Глава 31

Бур сломали на первом же шурфе. – Куда ж вы крутили, раз не идёт! – риторически вопросил Герман у дюжих помощников, виновато горбивших перед ним плечи в косую сажень. И в сердцах прибавил: – Дуболомы! – Прощения просим, барин, – прогудел старший из них, Степан. – Буде такое ещё случится, сразу вас позовём. Герман открыл рот, чтобы высказать, что он думает и по поводу их крепкого заднего ума, но тут в разговор включился второй из прислужников, Макар. – У барина Никиты Гаврилыча ещё сверлило имеется, – сообщил он. – Мож, вернёмся да его возьмём? «И сломаем к чертям», – мысленно съязвил Герман. Представил, как неудобно будет просить у Стародубцева замену поломанному буру, и поморщился, словно разжевав горькое. Однако помощникам всё же бросил: – Собирайте инструмент. Возвращаемся в усадьбу, – а сам вернулся к записям, от которых несколько минут назад его отвлёк возглас Семёна: «Барин, чой-то не крутится совсем!»

***

– Барин с барышней в саду, – сообщила открывшая на стук веснушчатая прислужница. – А барыня у себя отдыхать изволит. «Ещё до обеда?» – слегка удивился Герман. Однако дел к Стародубцевой у него не было, скорее наоборот. Потому он ответил: – Мне к барину. Не провожай, сам найду, – и легко сбежал с крыльца. По обыкновению широким шагом обогнул дом, пересёк лужайку и только оказался под кронами деревьев, как из глубины сада донёсся полный отчаяния и страха вопль: – Сюда! Люди, сюда! На помощь! Без малейшего раздумья Герман сорвался с места. Понёсся напрямик, огибая идиотские клумбы и уворачиваясь от низких ветвей давно не стриженых деревьев. А впереди слышалось: – На помощь! – И уже тише: – Аня, моя Анечка! Герман прибавил хода, хотя, казалось бы, уже некуда. Вылетел на полянку и единым взглядом охватил открывшийся вид: стол с графином, два кресла – одно стоит, одно валяется, странная конструкция на колёсах, Стародубцев, стоящий на коленях прямо на земле. На лице – смертельный страх, на руках – безжизненное тело девушки. Запрокинутая голова, безвольная тонкая кисть, мраморно-бледная кожа. «Умерла?!» В два скачка Герман оказался рядом. Грохнулся на колени, рявкнул: – Положите её! Она жива? Ей воздуха надо, воздуха! Буквально отобрал бессознательную Анну у пребывавшего в шоке отца, уложил на траву. – Барин! – раздалось позади испуганное. – Чего случилось? Чего делать? Если Стародубцев и собирался ответить, Герман его опередил. – Воды, уксуса, нюхательную соль и послать за доктором! – распорядился он. – Да живо! Не видишь, с барышней хворь приключилась! То, что это не просто дамский обморок, а беда гораздо серьёзнее, было очевидно. Потому Герман не стал церемониться: достал складной нож и несколькими чёткими движениями перерезал шнуровку корсета. Припал ухом к груди девушки: бьётся ли сердце? Кажется, да, но едва слышно и редко. Тогда Герман поднёс лезвие ножа плоской стороной к губам Анны, и блестящая поверхность затуманилась, подтверждая надежду. – Она жива. У Стародубцева вырвался звук, похожий на сдавленное рыдание. А затем лицо его исказилось такой яростью, что Герману, несмотря на весь его жизненный опыт, стало не по себе. – Елена! – Стародубцев вскочил на ноги с резвостью молодого и здорового человека. Гневно вскинул кулак: – Ах, мерзавка! Аня говорила, а я сомневался ещё! Сгною! На каторге сгною, дрянь! – Никита Гаврилович, возьмите себя в руки. – Герман нарочно напустил в голос стали, всерьёз опасаясь, как бы Стародубцев от перевозбуждения нервов тоже не упал в обморок. В конце концов, он сам ещё не выздоровел толком. – Объясните, что случилось с Анной Никитичной? И при чём здесь Елена Андреевна? – Аня отпила лимонаду, – отрывисто начал Стародубцев. – Сказала, больно горький и упала. А Елена, она… Тут он, видимо, понял, что при посторонних грязное бельё не вывешивают, однако было поздно. – Сказавши а, говорите бэ, Никита Гаврилович, – сухо заметил Герман, глядя на него снизу вверх. И Стародубцев вынужденно сознался: – Аня говорила, что Елена травила меня. Эти её капли… Из-за них болезнь чуть в могилу меня не свела. Аня отобрала у неё флакон, да видно, ещё где-то яд был. Вот Елена и решилась… – Глаза его сверкнули, весь вид выражал воинственность. – Но с рук ей это не сойдёт! Господом Богом клянусь!

Глава 32

Первым порывом Германа было поморщиться: что ещё за роман господина Дюма? Стародубцев ведь сам рассказывал: дочь его недавно перенесла серьёзную болезнь. К тому же буквально день назад она едва не упала в обморок при нём, Германе. Тем не менее голос рассудка и сострадания к родительскому горю призвал удержать скепсис при себе. Потому Герман лишь ровно произнёс: – Вот оно что. Но как бы то ни было, Никита Гаврилович, держите себя в руках. Никому хорошо не будет, если и с вами удар приключится. – Как вы можете… – возмущённо начал Стародубцев, задетый мнимым бездушием Германа. Однако, к своей чести, оборвал себя, осознав справедливость последних слов. И чтобы хоть куда-то излить свой гнев и страх, выпалил: – Да где же этих прислужников черти носят? – Туточки, барин! – послышалось из-за деревьев, и вскоре на место рокового пикника выбежали трое: незнакомый Герману прислужник, которого посылали за помощью, Степан и Фёкла. Последняя незамедлительно пискнула: «Ой, барышня!» – но не успел Герман на неё сердито рявкнуть, как торопливо продолжила: – Вот, барин, водичка, вот соли! Чего делать-то, барин? – Не мельтешить, – отрывисто бросил Герман и указал на место рядом с собой: – Сюда ставь всё. – И повысив голос, распорядился: – К столу не подходить! И никого не подпускать, поняли? – Ни барыню, ни барышню, никого! – присоединился к нему Стародубцев. – За доктором послали? – А то, барин! – закивал Степан. – Макар Огнёвку взял да поскакал, как чумной. – И за урядником пошлите, – сумрачно велел Стародубцев. И даже кулаком по ладони себя ударил: – Эх, не сообразил приказать сразу! Прислужники растерялись. – Барин, а точно ли? – осторожно осведомился Степан и получил в ответ резкое: – Точно! Бери Уголька, да скачи следом! И смотри, в усадьбе ни звука, по какому делу едешь! Однако Степан вместо того, чтобы броситься выполнять, продолжил переминаться с ноги на ногу. – А чегой мне говорить, уряднику-то? – спросил он. – Скажи, барину срочно понадобился! – Стародубцев начал терять и без того невеликое терпение. – Дело жизни и смерти. Понял? – Понял, барин, – сдавленно отозвался Степан. – Бегу! – и затопал прочь.

Покуда происходил этот диалог, Герман, прислушиваясь к нему краем уха, смочил Анне виски разбавленным водой яблочным уксусом и поднёс к носу девушки флакон нюхательных солей. На эффект, сказать честно, не рассчитывал – слишком уж долгим был обморок. Однако когда Анна и впрямь не очнулась, разочарование легло на сердце камнем гроба Господня. Неужели Стародубцев не ошибся? Неужели здесь и впрямь кроется злой умысел, и урядник приедет в усадьбу не зря? Герман недовольно тряхнул головой: пока неважно. Ещё раз проверил пульс и дыхание девушки – без перемен. «Уже что-то», – подумал он. Поймал взгляд Фёклы, стоявшей рядом на коленях и смотревшей на него, как на волшебника, и почувствовал себя до отвращения беспомощным. Спасаясь от мерзкого ощущения, с нарочитой уверенностью постановил: – Надо перенести Анну Никитичну в дом. И вам, Никита Гаврилович, – он посмотрел на Стародубцева, – лучше вернуться к себе. – Барин же не дойдёт! – выпалила Фёкла и немедленно съёжилась под уничижительным взглядом Стародубцева. К несчастью для последнего, Герман был лицом независимым, и потому против него подобное не подействовало бы. – Никита Гаврилович, это ведь ваше… Кхм, ваш транспорт? Герман указал на коляску, и Стародубцев нехотя кивнул. С преувеличенной небрежностью прибавил: – Дойду я. Это просто Аню волновать не хотел, – однако Герман пропустил попытку хорохориться мимо ушей. – Тогда будет лучше, – заметил он, не особенно скрывая безапелляционность тона, – если вы ещё немного побудете здесь. Я пришлю людей, чтобы дотолкали эту… штуку до усадьбы, и было кому остаться на страже. Сами понимаете, место нельзя оставлять без присмотра. Стародубцев непроизвольно бросил взгляд на по-прежнему стоявший на столе графин и с серьёзным видом кивнул. Тогда Герман ловко подхватил Анну на руки и поднял с земли. Девушка была пугающе лёгкой, и души коснулся нелепый страх, что она вот-вот растает, как Снегурка из пьесы господина Островского. Герман машинально прижал Анну крепче к груди и зачем-то заверил Стародубцева: – Не беспокойтесь, Никита Гаврилович. Больше вашей дочери ничего не грозит. Хотел добавить: «Лишь бы только доктор успел приехать», – но сдержался: утешению не нужна правда. Стародубцев кивнул в ответ – за показной твёрдостью жеста чувствовалась вновь подступившая растерянность. Тяжело опустился в самодельное кресло на колёсах, и Стрельников, бросив Фёкле: «Ступай следом!» – понёс Анну через сад к дому.

Глава 33

– Скажи, это ты принесла в сад лимонаду? Тот же Стародубцев наверняка решил бы, что вопрос – очередной признак бездушия Германа. Впрочем, последний отнёсся бы к этому ровно: всяко лучше, чем показать, насколько он боялся сейчас за Анну. – Нет, барин, – сразу же ответила Фёкла. – Барышня не просила ни о чём. Хм. Ещё один камешек на чашу весов в пользу отравления? – И не знаешь, кто мог бы принести? Прислужница мотнула головой и, отчего-то понизив голос, спросила: – Барин, а барышне от лимонаду дурно стало? Герман бросил на неё короткий взгляд. – Возможно. Однако больше Фёкла ничего не сказала – то ли смелости не набралась, то ли задумалась о чём-то. Они в молчании обогнули прудик, и прислужница, первой взбежав на низкое крыльцо чёрного хода, распахнула перед Германом дверь. После того как он вошёл – аккуратно, чтобы не дай Бог не зацепить Анну, – Фёкла ужиком проскользнула мимо и повела его дальше: через холл на второй этаж.

– Сюда, барин! Она отворила перед ним одну из дверей, и Герман с невольным и оттого тщательно скрываемым даже от себя волнением вошёл в девичью комнату. И сразу ощутил себя грубым мужланом – настолько всё вокруг было изящное, светлое, нежное. Злясь на свои глупые чувства (он здесь по делу, он жизнь спасает!.. или хотя бы пытается спасти), Герман бережно уложил Анну на кровать, застеленную персиковым покрывалом. Тёплый цвет ткани некрасиво подчеркнул мертвенную бледность девушки, и Герман в очередной раз приник ухом к груди Анны. Стучит. Только бы до приезда доктора стучало! – Жива? – шёпотом осведомилась Фёкла и торопливо перекрестилась, отгоняя недоброе. – Жива, – сумрачно кивнул Герман. И замялся. По всему следовало уходить: нехорошо мужчине находиться в спальне незамужней девицы. Но как же страшно было оставить её одну! Если в доме Стародубцева и впрямь завёлся отравитель… – Слушай сюда. – Герман властно посмотрел на Фёклу. – От барышни ни на шаг, поняла? Никого к ней не пускать, кроме доктора. Ни бар, ни иную прислугу. И сама отсюда не выходи, пока доктор не приедет. Всё ясно? На её счастье, прислужница не стала артачиться. Меленько закивала: – Конечно, барин, как божий день! – И вдруг сложила ладони перед грудью: – Барин, а мож… Мож, барышне угольку дать? Я помню, травилась, когда дитём была – волчьего лыка попробовала по дурости. Так бабка меня выходила: уголёк с водой давала и ревеневую настойку. Как думаете, барин, барышне поможет? – Без доктора, что ли, лечить хочешь? – нахмурился Герман, и Фёкла немедля потупилась. – Прощения прошу, барин. Да ток когда потравишься, надобно скоренько угольку дать. А дохтур когда ещё приедет. Герман смерил доброхотку внимательнейшим взглядом. Если разобраться, мысль была здравой. Сам он тоже припоминал о подобном применении древесного угля и втайне жалел, что не ему пришла в голову спасительная мысль. – Беги за водой и углём, – наконец распорядился он. – И если в доме имеется касторка, неси и её тоже. – Слушаюсь! – Фёкла дёрнулась было к выходу, однако Герман остановил её, вовремя вспомнив: – И ещё скажи, чтоб мужики к барину бегом бежали! – Слушаюсь! Прислужница унеслась, что ведьма на метле. А Герман проверил дыхание Анны (на этот раз взяв с туалетного столика зеркальце в костяной оправе) и, убедившись, что девушка по-прежнему дышит, отошёл к окну. Встал чуть сбоку, дабы не быть замеченным с улицы, и скрестил руки на груди.

Нужно было выяснить, что за чертовщина творится в усадьбе. На Стародубцева рассчитывать нельзя: тому достаточно ещё немного понервничать, и самому доктор понадобится. А прислужники – люди подневольные. Против бар им идти не с руки. «Хорошо, допустим, хозяин оставит меня в гостях, – рассуждал Герман. – Допустим, я даже, презрев приличия, сяду за дверью этой комнаты с пистолетом в руке и стану пускать к Анне только тех, кто докажет свою благонадёжность. Хотя лучше бы во всём этом разобрался урядник и забрал виновную с собой… Так, стоп. Значит, я теперь тоже верю, что это Елене Андреевне вздумалось избавиться от падчерицы? Стародубцев сказал, Анна показывала флакон с ядом, и предположил, что отравительница имела его в запасе. Или выкрала обратно? Возможно, обыск покажет… Впрочем, вряд ли. Не дура же она хранить улики. Тогда получается, яда больше нет? Или он где-то спрятан? – Герман потёр висок. – Слишком мало известно. А я, к сожалению, частное лицо. Однако порасспрашивать о лимонаде, пожалуй, смогу. Вдруг узнаю что-то, что поможет защитить Анну».

От кровати донёсся тихий вздох. Герман резко обернулся: неужели очнулась? Увы, девушка была всё так же недвижима – в пору подумать, будто ему почудилось. В коридоре зашумели, и вскоре в комнату влетела раскрасневшаяся от бега Фёкла. В руках у неё был поднос (и как только не уронила да не расплескала воду в принесённом графине!), который она продемонстрировала с гордым: – Всё достала, барин! – Достала, так ставь на тумбочку, – указал Герман, отбрасывая все свои рассуждения и полностью сосредотачиваясь на предстоящих медицинских манипуляциях. Прежде всего требовалось помочь Анне – времени от момента отравления и так прошло много, каждая минута была на счету. «Только бы её вытянуть. А там разберёмся, кто решил отравой побаловаться». И с этой мыслью Герман принялся тщательно растирать древесный уголёк в бронзовой ступке.