Текст книги "Вступление в должность"

Автор книги: Лидия Вакуловская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

– Зачем много курил, зачем много думал? Лучше читай Таюнэ книжка, чтоб Таюнэ умный стала. Так… садилася, – усаживала она его на мягкие шкуры. – Так нога своя ложила… Теперь я голова своя, – она клала ему на колени голову. – Теперь глаза закрыла, слушала буду.

Шурка подчинялся, читал ей книжки, гладил ее округлившиеся плечи, целовал глаза, опять читал и… откладывал свой отъезд до завтрашнего вечера.

Сидя с ней за книжками, он, как и раньше, удивлялся той ребячьей доверчивости, с какой она принимала каждое печатное слово и все слова, которые он сам ей говорил. Если прежде он посмеивался над этим, то теперь ему отчего-то было неловко обижать ее своей ложью.

И чем настойчивее он убеждал себя, что надо бежать, тем труднее ему было это сделать. Он больше не спрашивал себя, что это с ним и почему так происходит. Когда Таюнэ засыпала, положив ему на плечо голову и обхватив гибкой рукой его шею, в Шуркиной душе разливалось такое блаженство, такая умиротворенность охватывала его, что он забывал, кто он и каким ветром сюда занесен. В эти минуты ему казалось, что он и родился, и вырос, и жил в этой тундре, в этой избушке, и что давным-давно знает Таюнэ, и что никуда не уйдет от нее, а навечно останется с нею. Его чувства, спрятанные прежде под замок от женских чар и обольщений, вдруг прорвались наружу и заслонили перед ним все, что лежало за границей этих чувств.

Однако если все это испытывал и переживал Шурка, то в чувствах Таюнэ к нему улавливалась какая-то смиренная отреченность. Она молча принимала его ласки, иногда хмурилась, иногда убегала от него, иногда сама подходила к нему, осторожно дотрагивалась кончиками пальцев до его губ, щек, бровей, затаенно спрашивала:

– Таюнэ хороший жина Василя?

Но она любила его. Любила так, как любят женщины ее народа, женщины снегов – скуповато и ровно. Для нее он был ни с кем не сравнимый. Он был русский, он был геолог, он был красивее и умнее всех чукотских и эскимосских парней, которых она знала. Но главное, он был ее мужем. И это обстоятельство было решающим в ее любви к нему. Серьезно поверив в то, что она его жена, она гордилась этим и была безмерно счастлива.

И все же настал день, когда Шурка решил, что тянуть дальше нельзя. С утра он впрягся в работу. Прибивал железо, сорванное ветром с крыши сарая (заодно достал из тайничка документы киномеханика, спрятал их в валенок), кормил до отвала собак в сарае (заодно отмахнул топором от оленьей туши лопатку, обернул брезентом, прикрыл сухим хворостом), подстрелил из винчестера трех куропаток, а винчестер, как бы невзначай, поставил в сарае. После обеда принялся пилить снег. Таскал на нартах снежные кирпичи, складывал возле избушки.

Таюнэ прибирала на чердаке и, как всегда, громко распевала. Вынеся на улицу мусор, она увидела Шуркину работу и удивилась:

– Зачем много пилил?

– Ничего, – ответил Шурка. – Чем каждый день пилой ширкать, сразу на месячишко заготовлю.

– Смотри, солнце скоро сам твоя снег вода делал! – засмеялась она, показав на солнце в молочном небе. Потом кивнула в сторону замерзшей реки: – Скоро вода плавать будет, Василя солата найти будет, домой в село ехать. Да?

– Да, скоро и золото найдем, и в село поедем, – как-то кисло ответил он.

Таюнэ убежала. Вскоре Шурка снова услышал ее веселый голос под крышей избушки.

«Вот поет и не догадывается ни о чем, – невесело подумал он. – Хреновая житуха!..»

Ему захотелось побыть с нею эти последние часы, как-то намекнуть ей, чтобы она не сейчас – потом поняла, что он будет помнить и ее, и эту избушку на краю света, и зиму, которую он провел вместе с ней. О своем будущем ребенке он не думал, не думал и о том, что Таюнэ скоро станет матерью, потому что не мог представить ни ее в роли матери, ни тем более – несуществующего пока ребенка. Шурка выдернул из снега ножовку, пошел в избушку. Услышав стук двери, Таюнэ перестала петь.

– Хватит тебе прибираться, спускайся сюда! – крикнул он ей в чердачный проем.

– Я совсем все делала! – ответила она, подходя к проему, и, перегнувшись, протянула ему зажженную лампу. – Тихо-тихо держи, чтоб падала не надо!

– Держу, отпускай руку.

Он взял у Таюнэ лампу, пошел повесить ее на гвоздь в стене. И не увидел, как у Таюнэ подвернулась и соскользнула с печки нога. Он только услышал, как она вскрикнула и упала.

– Как же ты, а?.. – кинулся к ней Шурка. – Болит?..

– Совсем мало болит… – ответила она, виновато улыбаясь и показывая пальцами, как колет в ноге.

– Сомлела, – догадался Шурка. – Давай разотру.

Он крепко, с силой растирал ладонями ее ногу, все время повторяя:

– Прошло?.. А теперь?

– Теперь нет, – наконец сказала Таюнэ. Потом засмеялась, спросила: – Ты немношко боялся, когда я падала? – И вдруг тихонько вскрикнула, взялась рукой за поясницу.

– Опять сомлела?

– Нет, здесь кололо, – показала она на правый бок.

– Ты ложись, – посоветовал Шурка. – Малость полежишь – пройдет.

Но боль в боку не стихала. Таюнэ лежала бледная. Он подсел к ней.

– Ну, покажи, где болит?

– Здесь, – она снова показала на правый бок.

– Вот что, надо порошков попить, – решил Шурка.

Он вытряхнул из коробки на стол все порошки, которыми когда-то снабдила Таюнэ фельдшерица Анна Петровна, и, смешав несколько разных порошков, дал Таюнэ.

– Проходит? – спросил Шурка, немного подождав.

– Теперь мало больно, – негромко сказала она.

– Поняла, что значит медицина? – обрадовался Шурка и подумал, что, если через час Таюнэ встанет как ни в чем не бывало, он не будет здесь задерживаться.

Однако спустя час Таюнэ горела в жару. Шурка совсем растерялся, не зная, как и чем ей помочь. Он то накладывал ей на лоб мокрый платок, то вытирал ее потное лицо, то толкал ей в рот кружку с холодной водой.

– Ты на меня смотри. Слышишь? Нельзя спать. Слышишь?.. – тормошил он ее. И поминутно спрашивал: – Не проходит?.. Проходит?..

Сперва она отвечала ему и смотрела на него жаркими, округлившимися глазами. Потом слова у нее стали путаться, глаза притухли, сузились, взгляд их скользил мимо Шурки, метался по сторонам. Она тяжело и часто дышала открытым ртом.

– Нельзя спать, слышишь?.. – настойчиво уговаривал он ее. – Ты на меня смотри… Хочешь, я тебе расскажу что-нибудь? Какую-нибудь историю…

Но Таюнэ не смотрела на него и не отвечала.

«Умрет!.. – вдруг подумал Шурка – Умрет вот так, и все!..»

Страх перед тем, что она действительно сейчас умрет, заставил Шурку выбежать из избушки. Какими-то деревянными руками запряг в нарты собак. Потом вбежал а избушку, схватил кукуль, положил в него Таюнэ, Надев кухлянку и малахай, вынес Таюнэ из избушки, уложил на нарты и погнал собак…

12

Поздно ночью собаки с лаем внесли нарты в село. Из дворов на все лады отозвались собачьи глотки.

Отбиваясь остолом от наседавших со всех сторон чужих собак, Шурка стал колотить в чье-то темное, затянутое легким морозом окно.

– Где тут у вас доктор? – крикнул он полуголому мужчине в валенках, который появился на крыльце.

– Ходи тот дом через дорога, – показал мужчина на противоположный дом.

Шурка побежал через дорогу, не обращая внимания на грызню разъярившихся собак, которые вдруг, забыв о приезжем, затеяли драку меж собой. Мужчина схватил в сенях весло и как был, в брюках и без рубашки, так и побежал за Шуркой, разгоняя по пути веслом собак.

В окне медпункта засветилось. Вышла пожилая женщина и таким гоном, будто она не спала, а дожидалась Шуркиного прихода, мягко сказала:

– Вы напрасно стучите, здесь открыто. Что случилось?

Шурка не успел ответить – женщина уже увидела нарты и, все поняв, засуетилась:

– Сейчас, сейчас… Вносите… Я помогу.

– Я сам, – сказал Шурка, поднимая с нарт Таюнэ.

Не слушая его, женщина и мужчина, разгонявший собак, помогли ему внести Таюнэ в дом.

– Сюда, сюда, – показала женщина на одну из дверей. – Что с ней? Когда заболела?

– Сегодня… Она умирает, – сказал Шурка, опуская Таюнэ на койку.

– Сейчас, сейчас… – снова засуетилась женщина. И вдруг стала приказывать: – Аренто, бегите к Катерине Петровне, скажите, надо немедленно помочь. Пусть разбудит Лену Ротваль и Ваквуну. И наденьте мою телогрейку, висит в коридоре. А вы, голубчик, – в сарай, – повернулась она к Шурке. – Растапливайте плиту.

Дальше Шурка автоматически выполнял все, что требовала фельдшерица: носил дрова, разжигал плиту, бегал в соседний дом будить какого-то Чарэ, чтоб тот дал в медпункт электрический свет, который обычно отключали на ночь, бегал «через два дома» звать какую-то Зиночку.

Когда все срочно созванные женщины сбежались в больницу, они сразу оттеснили Шурку от плиты, заходили, зашептались, не обращая на него внимания. Трое мужчин, появившихся в комнате, где горела плита и кипятились инструменты, тоже остались равнодушны к Шуркиному присутствию. Впрочем, все они не интересовали Шурку. Он сидел на табурете у окна и ждал, когда из комнаты, где осталась Таюнэ, выйдет пожилая фельдшерица. И что она должна сообщить ему что-то важное.

Дверь из сеней открылась. Вошел низкорослый мужчина в кухлянке, с орденом на груди, и по-чукотски заговорил с другими мужчинами. Как только в дверях показалась фельдшерица, он спросил ее:

– Может, в район сообщить надо, пусть доктора на самолете везут? Как думаешь, Анна Петровна?

– Да, да, – закивала женщина. – Опасный случай.

– Сейчас радиста подниму, – сказал низкорослый и направился к выходу. Трое мужчин вышли за ним.

– Ее можно спасти? – трудно спросил Шурка у фельдшерицы, поднимаясь с табуретки.

– Надо, надо, голубчик. Пока она без сознания. Наверно, подняла что-то тяжелое.

– Она упала, – сказал Шурка.

– Упала? Вот видите, – с упреком взглянула на него фельдшерица. – Вот видите… – повторила она и ушла.

«Не спасут, – подумал Шурка. – Если б сразу…»

Он снова сел на табуретку и тупо уставился на аптечку, висевшую на стене.

Вскоре фельдшерица снова появилась у плиты.

– Что ж вы здесь сидите? – спросила она Шурку. – Небось устали? Идите отдыхайте.

– Ладно, – сказал Шурка и не двинулся с места.

Он не знал, сколько прошло времени. В голове разлилась какая-то тяжелая пустота, и в этой пустоте все время билась одна и та же мысль: «Умрет… Умрет… Если бы раньше повез…»

Шурка не заметил, когда в комнате снова появились мужчины: и тот, что с орденом, и тот, что разгонял веслом собак, и еще какие-то. И не заметил, когда из белой двери вышла пожилая фельдшерица. Он, как сквозь сон, услышал ее усталый голос:

– Не надо доктора, Айван. Таюнэ родила девочку.

– Какой девочка?! – встревожился мужчина.

– Ох, Айван, Айван, – устало сказала фельдшерица. – Разве ты не знаешь, что на свете бывают девочки и мальчики? А девочка ладненькая, хоть и семимесячная. Ты вот лучше товарища благодари, что вовремя Таюнэ привез, – показала фельдшерица на онемевшего Шурку.

Лишь теперь до Шурки дошел смысл сказанного фельдшерицей. Глаза его ожили, затвердевшее лицо обмякло, верхняя губа запрыгала, словно он хотел что-то сказать.

Айван изумленно поглядел на Шурку, на фельдшерицу, снова на Шурку и, похоже, так ничего толком и не поняв, торопливо подошел к Шурке, протянул ему руку:

– Спасибо, товарищ… Я – Айван, председатель колхоза… А ты в какой тундре был, куда ехал, когда нашу Таюнэ так хорошо спасал? Мы тебя всем колхозом благодарить будем.

Шурка как-то странно мотнул головой и, не подавая Айвану руки, хрипловато, с вызовом сказал:

– Никуда я не ехал. Я муж ее. И ребенок это мой. А зовут меня Шурка Коржов.

Айван оторопело уставился на Шурку. Но вдруг, точно вспомнив что-то, расплылся в улыбке:

– Слышал, слышал, – сказал он Шурке и, хитровато глянув на фельдшерицу, добавил: – Интересный сегодня ночь в нашем колхозе «Вперед». Все русские люди хотят немношко острый шутка Айвану делать!

Из белой двери вышла женщина, лицом похожая на фельдшерицу, отыскала глазами Шурку, сказала ему:

– Это вы геолог Василий? Таюнэ звала вас, но сейчас она спит. Очень она хотела вас повидать.

Айван хлопнул Шурку по плечу, весело сказал:

– Айван сразу догадался, когда ты шутка делал. Айван тоже хитрый, шутка быстро понимает. Я тебя теперь узнавал. Зуб твой узнавал. Значит, ты опять в нашей тундре алмаз искал?

– Ничего я не искал, – уже хмуро сказал Шурка, – Путаешь ты меня с кем-то. И она спутала. Для нее я геолог и Василий, а для вас Шурка Коржов. Ясно? Для вас я… Эх-ма!.. – выдохнул вдруг он. И поднялся, отвернулся к окну. Плечи его задергались.

В комнате стало тихо. Все растерянно глядели друг на друга.

Айван нерешительно переступал с ноги на ногу, шевелил губами. Казалось, он что-то мучительно соображает. Потом он подошел к Шурке, тронул его за рукав и сказал:

– Слушай, товарищ, пойдем в мой дом. Утро еще скоро не ходит… Спирт немношка пить будем, чай пить будем… За твоя жена, за твоя большой горе думать будем.

Сохатый
Таежная легенда

1

Пара запряженных в нарты оленей во весь дух неслась по вечерней улице поселка, высоко запрокинув головы с тяжелыми ветвистыми рогами. Нарты, не сильно нагруженные уложенной в мешки поклажей, раскатывались поперек дороги, шарахаясь из стороны в сторону, ударялись задком о левую сугробистую обочину, отскакивали к правой, чтобы снова удариться и снова отскочить. Туча снежной пыли вздымалась над улицей, заволакивая дорогу и избы позади. Морды, бока, рога и мохнатые ноги оленей покрывал густой иней, свисавший вниз длинными лохмами. И тот же иней размалевал просторную кухлянку, высокий малахай и бороду ездока, делая и его похожим на скачущего оленя.

Человек во весь рост стоял на прыгающих нартах, отпустив ременную вожжу, чтобы не сдерживать бег оленей, В руке он держал таяк [1]1
  Таяк – палка, которой погоняют оленей.


[Закрыть]и, размахивая им, нетрезво и зычно кричал:

– Дорогу, дорогу Сохатому!.. Посторонись, мужики!.. Э-эх-ка, прочь с дороги – зашибу!..

Олени неслись по улице, освещенной синей, рано выкатившейся луной и светом, падавшим из окон бревенчатых изб, по совершенно безлюдной в этот час улице, стылую тишину которой внезапно встревожил и продолжал оглушать настырно-залихватский голос, И если бы в ту минуту кто-нибудь в самом деле оказался на пустой улице, удивился бы он чрезмерно, ибо никто и никогда в поселке не видывал охотника Леона таким вот бесшабашно-разудалым.

Спустя минуту олени выкатили нарты на окраину поселка, где начиналась тайга и где примостился, оторвавшись от улицы, собранный из щитов балок [2]2
  Балком на Севере называют сборный домик, в котором живут поисковики во время изыскательных работ.


[Закрыть]геологоразведки. Балок ярко светился окнами, на расчищенной от снега площадке стоял вертолет, но людей не было видно.

– Эй, Голышев, выходи прощаться!.. Прощаться со мной выходи!.. – вскричал охотник, проносясь мимо высокого крыльца с перилами. И продолжал выкрикивать, описывая на нартах дугу вокруг балка: – Прощай, Голышев, не поминай лихом!.. Эй, Голышев, слышишь? Натрепало тебе дурачье, а ты и уши развесил!..

И стал Леон гонять по кругу упряжку, вобрав в свой круг и балок, и вертолет. Олени то пропадали за балком, то снова стремительно пролетали мимо крыльца, тяжело выдыхая из ноздрей густой белый пар. Нарты заносило под колеса вертолета, отбрасывало далеко от крыльца, швыряло на стволы заснеженных лиственниц, вразброс рассыпанных позади балка, с лиственниц срывались и падали на спины осеней и на охотника пласты снега и сухие ветки.

Леон видел, как вспыхнула над крыльцом лампочка и осветила выбежавших из балка людей: троих незнакомых мужиков в унтах и летных куртках, самого начальника партии Голышева, в наброшенном полушубке и в шапке-ушанке, и техника-геолога Веру, тоже в полушубке, а за ними – длинного, на голову выше всех, геолога-взрывника Федора Воробьева, выскочившего в одном свитере. Все они, оттого что не предполагали за Леоном такого ухарства, в недоумении и полном молчании стояли на площадке крыльца, а охотник, проносясь мимо них и уносясь от них, продолжал выкрикивать, балансируя на нартах и размахивая таяком:

– Прощай, Голышев, скатертью дорожка!.. Думал, Сохатый напиться не может?.. Ха-ха – Сохатый!.. – дико хохотал он. – Думал, проведешь Сохатого?.. Ха-ха, черта с два!.. Это я тебе говорю – Сохатый!.. Не будет того, чего ты хочешь! Нет того, чего ты хочешь!.. Прощай, Голышев, позабудь дорогу сюда!.. Прощай, Голышев!.. Пьяный проспится – дурак никогда! – кричал Леон, заходя на пятый круг. – Прощай, Голышев! Не слушай Мишку Архангела!.. Мишку Архангела – ха-ха-ха!.. – хохотал он, заходя на следующий круг. – Прощай, Голышев!.. Ну что, нашел золотую жилку?! – орал он, снова выворачивая нарты к крыльцу. – Нет ее, жилки, Голышев! Понял?..

Его остановил тот же Мишка, которого он поминал своим недобрым хохотом, – здоровенный мужик, комплекцией и ростом не уступавший Леону. Дом Архангелова, давно прозванного просто Архангелом, ближе прочих ломов подступал к тайге, и не иначе как поэтому хозяин, привлеченный криком охотника, и появился на площадке возле вертолета. Подходил он медленно, грузный и тяжеловесный, – в растоптанных валенках, без шапки, в распахнутой телогрейке. Остановился и ждал, когда из-за вертолета покажутся олени. И как только показались, кинулся наперехват, распоров мощной глоткой воздух;

– Кончай, Сохатый!..

Мишка повис на оленях, они проволокли его метров десять по снегу и мертво встали, а Леон слетел с нарт.

– Концы!.. – выдавил Мишка, когда оба они поднялись на ноги. И трудно спросил, пытаясь унять расходившееся дыхание: – С чего это ты так набрался? Ты мне криком своим всю обедню споганил!

И Леон ответил, тоже тяжело дыша:

– К чистому поганое не пристанет. А ты не велик сверчок, чтоб тебе споганить горшок.

– Ладно, прищеми язык, – сказал Мишка. – Я поминки сегодня справляю и тебя, Сохатый, зову!

Не заботясь, согласен Леон или нет, Мишка молча повел оленей к своему дому – единственному во всем поселке, опоясанному, в отличие от других неогороженных домов, высоченным забором с двумя рядами колючей проволоки поверху. И Леон тоже молча побрел за ним, ни разу больше не оглянувшись на геологов, продолжавших стоять на крыльце в свете озарявшей их лампочки.

Мишка отворил ворота, той же высоты, что и забор, тоже увенчанные колючей проволокой и тоже сбитые, как и забор, из туго пригнанных друг к дружке, стоймя поставленных стволов лиственниц, и ввел во двор упряжку. А за упряжкой и Леон впервые за все годы, что знал Мишку, вступил на территорию его крепости, куда никому из посторонних не дозволялось входить ни при какой погоде.

Оставив оленей нераспряженными, они поплелись к стоявшему посреди двора дому, неказистому и приземистому, с малыми оконцами и низкой входной дверью, словом, не шедшему ни в какое сравнение с добротным забором и воротами. Все окна светились, и на них четко вырисовывались черные прутья решеток, а двери были обиты железом, отчего строение это весьма походило на тюрьму-каталажку.

Из холодных сеней они сразу попали в кухню, где топилась плита, и у плиты, растянувшись на крашеном полу, грелись две крупные, явно не чистых кровей собаки. В общем-то и не понять было, какую смешанно-перемешанную породу они собой являли: один пес был буро-рыжего окраса, другой – тоже пятнистый, белый в темных подпалинах. Стол у зарешеченного окошка был застелен белой скатертью, отороченной шелковой кремовой бахромой, на столе стояли тонкие полустаканчики с золотистыми ободками, наполовину отпитая бутылка водки, вспоротая банка свиной тушенки, помещенная на плетенной из лозы подставке, мелкие тарелки, – все так чисто и опрятно кругом выглядело.

– Вот, Пальму поминаю, – сказал Мишка, мотнув головой на стол, и жалобно скривился всем своим широким лицом в коричневых конопатинах. – Схоронил сегодня. В гробу схоронил, по-человечьи… Где теперь такую гончую взять? С этими, что ль, на охоту пойдешь? Это ж не собаки – шавки кухонные!.. – пнул он валенком пятнистого пса. И вдруг плюхнулся на табуретку и завыл, длинно и по-бабьи вытягивая «у-у-у».

Собаки подняли морды и уставились преданными глазами на хозяина. Неслышно отворилась дверь, и на пороге комнаты встала Мишкина жена Иза – белолицая, коротенького росточка татарочка в малиновом атласном халате, с черной косой на пышной груди.

– Миша, зачем ты опят плакаш? – спросила она мягким голосом, обратив к нему черные матовые глаза, которые даже мельком не коснулись Леона, точно того и не было на кухне.

– Пальму жалко, – всхлипнул Мишка, перестав завывать. И сказал ей: – Уйди, Иза, мужики тут…

– А ты не будиш ищо плакат? – спросила она, не отрывая от него мягких черных глаз.

– Не буду, – ответил Мишка, размазывая пятерней слезы по широкому конопатому лицу. Лицо у него было гладкое и не требовало бритвы, так как природа отчего-то не наделила его мужской растительностью.

Иза улыбнулась ему, обнаружив своей улыбкой две скрытые ямочки на пухленьких щеках.

– Садись, Сохатый, – сказал Мишка, хотя тот уже сидел на другой табуретке у стола. – Помяни и ты мою Пальму.

И только после этих слов Мишка сбросил с себя телогрейку, но не повесил ее, а подстелил под себя на табуретку. Тогда и Леон стянул с головы малахай, обнажив скудлатившуюся гриву пепельных, слегка тронутых сединой волос, сразу же начавших распрямляться и наползать ему на выпуклый лоб.

Мишка плеснул в полустаканы водки и выпил первым, не чокаясь с Леоном. Гость тоже выпил, взял кусок хлеба, посыпал солью и стал жевать, выказав тем самым пренебрежение к тушенке и вяленой рыбе, имевшимся на столе.

– Обидно мне, ух, обидно! Своими руками – такую собаку уложить!.. – Мишка опять плаксиво скривился, собрав в гармошку кожу вокруг губастого рта, точно снова собирался завыть в голос. Но не завыл, напротив – зло шарахнул кулаком по столу, потом схватился рукой за рыжие патлы и, сильно подергав себя за голову, сказал: – Гад я, чистый гад! Не прощу себе! Но и они гады, Сохатый! Дай только поймать – убью-у-у!.. – И снова грохнул кулаком по столу.

Леон угрюмо молчал, продолжая жевать хлеб, сдобренный солью. Но тут опять неслышно отворилась дверь, и на пороге снова встала в своем малиновом халате Иза. Но теперь Мишка сразу увидел ее и, не дожидаясь, пока она что-то скажет, сказал сам.

– Ну, чего тебе тут, чего? Чего опять пришла? – спросил он ее каким-то слезливо-заискивающим голосом. – На него посмотреть, на Сохатого? Он что, понравился тебе, а?

– Я толко на теба смотру. Но зачем ты сильно кулак бёш? – мягко ответила она.

– Ну, не буду, не буду… Уйди, – просительно сказал ей Мишка.

И опять она согласно кивнула, улыбнулась Мишке, показав две свои ямочки на румяных щеках, и пропала за дверью.

Леон знал, что случилось прошлой ночью в Мишкиной крепости, какую поднял Мишка ружейную пальбу из сеней и как уложил ненароком одним из выстрелов свою любимицу Пальму, выскочившую из дому в то время, когда Мишка стрельбой отпугивал от ворот невидимых двуногих противников. Пальма смешалась с кучей Мишкиных дворняг, стороживших снаружи его дом и затеявших вдруг, среди ночи беготню и лай во дворе, и была жестоко наказана за это шальной пулей. Все это Леон узнал еще, днем в поселковом магазине, еще до того, как заехал по поручению старого эвена Матвея Касымова в его пустовавшую избу захватить для старика табачку, запасы которого хранились на печи. Там, в нетопленной избе Матвея, и напился Леон в одиночку, а после уж взыгравший хмель погнал его на оленях к балку Голышева, чтобы заказать всей братии Голышева дорогу в здешнюю тайгу.

Леон никак не мог предположить, что повстречается в поселке с Мишкой, а тем более не мог представить, что будет самим Мишкой введен в его крепость, чтоб помянуть застреленную Пальму. Застреленную из-за, этой самой Изы, из-за жены своей, татарочки, из-за ревности своей неслыханной.

Сегодня выпало Леону впервые видеть Мишкину жену, и был он все же не настолько пьян, чтобы не разглядеть ее как следует и не подумать про себя, что ни белое лицо ее с ямочками на круглых щеках, ни черная коса на пышной груди, ни глаза бархатные – не стоит все это высоченного забора с колючкой, решеток на окнах, сторожевых собак и стрельбы по ночам.

Давным-давно привез Архангел с материка в поселок Изу и с тех пор держал ее за колючей проволокой, никому не показывая: то ли боялся, что сама сбежит, то ли что украдут ее. Но больше мерещилось ему, что все мужики за нею охотятся. Потому-то – чуть шум какой за забором, или голоса громкие, или собаки нежданно взлают – Мишка тотчас за ружье хватался. Жил он охотой. Но, отправляясь на зимний промысел в тайгу, уводил с собой и жену и, по слухам, держал ее где-то там в потайной избушке. В тайгу он уходил тайком, чтоб никто не знал, не видел, когда ушел, и так же возвращался, а по грибы и ягоды в летнюю пору выбирался с Изой только по ночам – благо ночи здесь белые, гриб и ягоду хорошо видать. Местные эвены говорили, что у Мишки Архангела не хватает в голове, но Леон так не считал. Они с Архангелом давно понимали друг друга, и давно меж ними проскочила черная кошка. Еще со дней экспедиции Зуева, когда была им с Мишкой не сотня лет на двоих, как теперь, а всего по двадцать каждому. И когда Мишка, уехав как-то летом на материк, куда-то в Поволжье или Заволжье, вернулся назад с татарочкой и приковался к ней намертво якорной цепью, тогда-то и вздохнул Леон спокойно: наконец-то Мишка перестал рыскать по тайге в надежде обнаружить жилу с золотыми самородками. Ну, а не будь татарочки и ревности его великой, мог бы и найти. И схватиться бы тогда им не на жизнь, а на смерть…

Лихая езда на упряжке и виражи, какие он закладывал вокруг балка геологов, выгнали из охотника хмель, и стакан спирта, который он шарахнул в пустой избе Матвея, совсем перестал действовать, несмотря на то что к спирту прибавился полустаканчик Мишкиной водки. Гостю было жарко в меховой кухлянке, надетой на ватник, и все же он не снимал ее, не собираясь долго засиживаться у Мишки. Иней уже растаял в его густых бровях и в густой, с проседью бороде, коротко подстриженной «лопатой», и крупное коричневое лицо Леона с горбатым носом, изуродованным в одной из давних детдомовских драк, с круто выгнутым лбом и утонувшими в бороде губами было влажно, а бороду и брови серебрили мелкие капли воды.

Леон дожевал твердую корку и, сбросив с лица прежнюю угрюмость, с какой вошел в этот дом, сказал Мишке, специально придавая голосу оттенок зависти:

– Да-а, Архангел!.. Слышал о твоей жене, но думал – сказки плетут. А увидел – быль настоящая. Да-а… – повторил он, прищелкнув языком. Прищурил синеватые глаза, твердо глядевшие на Мишку из глубины резко очерченных глазниц, и прибавил: – Теперь я тебя понимаю: тут карауль да карауль. Слушай, а может, это геологи к тебе вчерашней ночью подбирались? Они братва ушлая, – предположил он.

– Узнать бы кто!.. – скрежетнул зубами Мишка. – Собаки часа два раздирались. Во, гады люди!

– Слушай, а как же ты с Голышевым весной в тайгу пойдешь? Неужели рискнешь ее тут оставить? – простодушно спросил Леон, умерив голос, и повел глазами на закрытую в комнату дверь, – Ведь ты обещал Голышеву найти тайник Одноглазого? Обещал ведь?

– А ты почем знаешь? – Теперь уже и Мишка прищурился и вцепился в гостя молочными глазами в красных прожилках.

– Сорока на хвосте принесла, – усмехнулся в бороду Леон.

– Не мог тебе Голышев такой муры сказать! – отрубил Мишка.

– А вдруг сказал? – Леон брал Мишку на бога, и тот поддавался.

– Врешь, не мог! Не встречались вы сегодня.

– Как так – не встречались? – подначивал Леон, – Откуда же я к тебе пришел?

– Это другое. А так не встречались.

– Ты что ж, выходит, следил за мной?

– Точно, – подтвердил Мишка. – В три часа ты в поселок въехал. Под магазином упряжка стояла – ты провизию на нарты таскал. Дальше – к Матвею Касымову двинул, трезвый еще был. Опять олени возле избы лежали. Все верно?

– Скажи, молодец! – одобрительно кхекнул Леон. – С чердака наблюдал, что ли?

– С чердака, – подтвердил Мишка, – У меня обзор как на вышке: все тридцать изб видать и что в избе делается.

– Ну, чекист! – снова кхекнул гость. И вдруг насупил брови и возвысил голос: – Но запомни, Архангел: нет тайника Одноглазого, сто раз говорил тебе. Зря Голышеву мозги морочишь.

– Врешь, есть тайник! – Мишка тоже возвысил голос и тоже насупился.

– Нет тайника! – налился гневом Леон. – Я вывел Голышева на золото, и хватит с них. Теперь пусть катятся.

– Вывел, да не на то! – побагровел Мишка. – Ты на песок их вывел, а там – самородки. На кой хрен им твой песок? Они и связываться не будут. А где самородки?

– Я са-мо-родков не знаю, – с растяжкой проговорил Леон, и голос его уже таил в себе угрозу.

– Врешь, зна-аешь, – отвечал Мишка, медленно поднимаясь с табуретки. – А кому Одноглазый перед смертью тайну выдал?

– А ты слышал? – Леон тоже стал медленно подниматься.

– Слышал!

– Раз слышал, так и веди Голышева на самородки. Сколько тебе за находку отвалят?

– Все мои будут!

Они впились друг в друга ненавидящим взглядом, готовые к жестокой схватке. В какую-то секунду Мишка метнул глазами на стену возле дверей, где висело ружье, а Леон, заметив это, выразительно глянул на рукоятку охотничьего ножа, торчавшего из голенища его мехового сапога, и тут же отступил к своей табуретке, сел на нее, усмехнулся и, резко сбавив тон, сказал:

– А к чему тебе деньги, Архангел? Жена у тебя красивая, детей нет, пушнины за сезон на прожитье наберешь – живи и наслаждайся. Чего тебя к самородкам тянет? Вот уйдешь с Голышевым в тайгу, а тут, глядь, жену уведут. Будут тебе самородки.

– Надо будет, с собой возьму, – хмуро ответил Мишка, тоже усаживаясь на прежнее место. – По тайге ходить умеет, за это не волнуйся.

– А с собой возьмешь, там Голышев уведет, – усмехнулся Леон. – Он малый неженатый и на смазливых заглядывается. Ходил ведь с ним, знаю. Как положит глаз – ни одна не устоит.

– Ладно, кончай провокацию, – махнул рукой Мишка. – Тебя государство просит, а ты уперся. Ну и черт с тобой, держи свою тайну.

– Государство!.. – добродушно передразнил его Леон. – Когда это ты таким защитничком государства стал? Помнится, кто-то из нас двоих предлагал другому документик раздобыть на старательский промысел, щипать понемногу жилку Одноглазого и делить пополам добычу. Вроде ты предлагал?

– Кончай, Сохатый, – легонько пристукнул по столу ладонью Мишка. И, раздвинув в улыбке широкий рот с прокуренными желтыми зубами, сказал: – Нечего нам с тобой делить. Вот разольем остачу – и катись, – потянулся он к бутылке. – Сам я по гостям не мотаюсь и своих гостей долго не держу. А ты, как понимаю, в поселке не заночуешь?

– Все верно говоришь. – Леон взял свой наполненный полустаканчик.

– Ну, еще по разу опрокинем за Пальму-мученицу, – вяло сказал Мишка. И, выпив, добавил: – А загашник Одноглазого они сами найдут. Это тебе тоже знать надо. Так что соображай. Если сообразишь чего толкового, дай знать. Тебе другого Мишку Архангела в компаньоны не найти.