Текст книги "Утопающий во лжи 17 (СИ)"

Автор книги: Лев Жуковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

И одна только эта мысль придавала мне сил. Она подвигала внутренние сознания, не подверженные чужеродному влиянию, искать выход из проклятой ловушки. Не в речах Тзинча. Не в образах. Не в яркой наживке бессмертия. В структуре самой ситуации. Там, где хищник спешит, у добычи есть шанс. Пусть крошечный. Пусть почти смешной. Но шанс.

Впрочем, равновесие оставалось хрупким. Патовым. Оно могло длиться десятилетиями. А может, и столетиями. И тратить годы жизни моего тела демонического Бога мне было решительно жаль. Да, форма обладала огромным ресурсом. Да, время в путях изменчивости текло не так, как в реальности. Внутренний интерфейс упорно показывал, что с момента моего исчезновения из реального слоя пространства не прошло и пары ударов сердца. К тому же измененные данные самого ложного аватара не отражали его реальные годы жизни. Но я уже слишком хорошо понимал: субъективный срок тоже оставляет следы.

Годы давления на разумы, они так или иначе оставят свой отпечаток. Даже для меня. Идти по эфемерным ступеням становилось всё сложнее. Я не мог сказать, была ли эта тяжесть физической или происходила от ноши моей души. Может, крылья изменчивости слабели. Может, хаос становился плотнее в своих порывах. Может, усталость копилась там, где я считал себя почти неуязвимым. Каждый шаг требовал воли. Каждый шаг казался повторением предыдущего, и от этого в нём было что-то особенно мерзкое.

Пытаясь разобраться в происходящем, я поначалу искал решение в окружающей Бездне. В том хаосе, что бесконечно менялся вокруг. В вихрях, где направление могло родиться и умереть прежде, чем мысль успевала назвать его направлением. В потоках душ, в петлях времени, в колебаниях вероятности, в том, как меня отбрасывало назад на пути к недостижимой вершине. Я изучал всё. Сопоставлял. Искал постоянные величины.

И одна такая постоянная была. Точка притяжения никогда не меняла своего местоположения. Лишь изредка удалялась незначительно, когда меня отбрасывало назад. Она оставалась искрой. Холодной, далёкой, почти насмешливой. Но если есть точка, значит есть траектория.

Так я думал. На это я надеялся. Следующим направлением поисков стала попытка ориентироваться на видения и голоса, гудящие во внешних разумах.

Эти изыскания шли параллельно. Часть сознаний продолжала анализировать хаос. Другая часть пыталась вычленить из потоков безумия что-то полезное. Любой повтор, любой устойчивый образ, любую фразу, в которой мог скрываться не просто яд, а осколок настоящей информации. Бездна не была пустой ложью. Даже ложь должна опираться на форму правды, иначе её невозможно будет принять.

Но этот путь тоже оказался ложным, не ведущим меня к выходу. Голоса были слишком многочисленны. И слишком голодны.

Они не просто говорили. Они пытались стать частью анализа. Подсунуть собственные выводы. Подделать воспоминания. Встроить в расчёт одну неверную переменную, которая через сотню переходов приведёт к катастрофе. Несколько внешних потоков сознания пришлось практически отсечь от внутренних, потому что они начали путать мои мысли с навязанными.

При том что после предложения Тзинча часть внутренних сознаний, скрытых за третьим эшелоном защиты, занялась не самим предложением. В чужую доброту я не верил. И ничего хорошего от чужой власти над собой не ждал.

Но возможность опереться в этом бесконечном ничто и хаосе на энергию его довольно стабильного энергетического посыла выглядела привлекательно. Его голос, его образы, его давление, всё это имело направление и исходную точку. Вектор. Не полностью постоянный, но куда более устойчивый, чем безумная буря вокруг. Если бы удалось зацепиться за этот поток, использовать его как нить, может быть, я смог бы определить положение относительно выхода.

Тзинч словно почувствовал такую возможность. И начал менять энергетическое направление своих посулов. Не грубо. Не заметно для одного сознания. Но для десятков, достаточно очевидно, все же и его возможности на фоне силы демонического Бога были небезграничны, как минимум в плане увещевания и я это понимал. Его предложения становились то ближе, то дальше, то выше, то будто бы звучали изнутри моей собственной памяти. Он не давал опереться. Не позволял превратить свою волю в ориентир. И этим подтвердил, что я искал не совсем в пустоте.

Но и этот путь оказался ошибочным.

Могучая сущность предвидела подобный ход с моей стороны и уверенно оборвала его, не позволив зацепиться даже за эту постоянную. При этом именно тогда я нашёл логику в чрезмерно драгоценных дарах Тзинча. Он не обманывал. Лжи в его посулах я не ощущал. И это было страшнее прямого обмана.

Ведь все что он предлагал было правдой. Но не полностью. Потому как это был не диалог. Лишь предложение.

А значит, он мог с лёгкостью укрывать плату, которую взыщет с меня, с моей души, с моей сути. Плату не обязательно нужно называть ложью. Если тебе дают трон, но не говорят, что он прикован к цепи, сам трон остаётся настоящим. Если тебе обещают бессмертие, но умалчивают, что оно будет служением, бессмертие не становится выдумкой. Просто ты перестаёшь владеть тем, что получил.

Самое главное, что он хотел отнять, было очевидно. Свободу. Не жизнь. Не силу. Не домен. Именно свободу.

Возможно, он позволил бы мне править мирами. Возможно, дал бы власть, которую я даже сейчас не мог осмыслить. Возможно, сделал бы меня ужасом для Богов, демонов, преатов и Столпов. Но в самом центре всего этого великолепия лежала бы цепь. Изменчивая, бесцветная, может быть, даже приятная на ощупь. Но цепь. И что самое главное, приняв это служение, остался бы я сам собой, или от меня осталась бы лишь оболочка, наполненная волей и желаниями самого Тзинча.

Приходя же к выводам полной безысходности, я направил большую часть возможностей своих разумов внутрь. К способностям собственного тела.

Великое ядро истинного света не могло поглощать ману из окружающего пространства. Её здесь попросту не было в привычном понимании. Какие-то частицы иногда попадались, мелькали в хаосе, похожие на обрывки старой реальности, но я даже не пытался втягивать энергию сквозь Крылья изменчивости Бездны. Это казалось прямым путём впустить в себя чужой хаос и позволить ему захватить мои разуму.

Тогда как в моём ядре горел ранее накопленный истинный свет. И жалкие остатки стихиальной эссенции. Но в этой энергии не было выхода из ловушки. Свет давал стабильность. Помогал удерживать контуры мысли. Сдерживал часть наваждений. Но не создавал дороги. Не пронзал хаос, как копьё. Он был огнём в ладонях замерзающего путника, а не воротами домой.

Тогда я начал двигаться в нескольких внутренних направлениях сразу. Искал энергетические нити, соединяющие мою душу с горнилом истинного света. Пока эссенция света у меня еще имелась. Искал связь с доменом. Искал путы, соединяющие ложного аватара с основным телом.

Это был не быстрый процесс. Даже слово «медленный» казалось слишком стремительным для того, что происходило. Бушующий хаос изменённого пространства находился не только снаружи крыльев изменчивости, но и в небольшой области внутри, пусть их активность и была серьезно снижена. Всё дрожало. Связи искажались. Мысли могли возвращаться с иными оттенками. Любая попытка тонкого воздействия постоянно пыталась сорваться. Несмотря на мой уровень контроля энергий.

Если верить внутреннему таймеру, сознанию, отсчитывающему каждый удар сердца, я находился здесь уже более двух лет.

Лея Фрет называла подобные механизмы хронометрами. Ведь в ее мире Система не успела прийти, и она ещё застала время, когда не все доверяли внутреннему интерфейсу Системы, и потому её народ сохранял привычку считать время внешними устройствами. Я тогда отметил это почти без интереса. А теперь одно из моих сознаний, упрямо отсчитывающее удары сердца, стало единственным якорем последовательности.

Внутренний интерфейс при этом показывал, что с момента моего исчезновения из реального слоя пространства не прошло и пары ударов сердца. Разрыв был неприятен. Очень неприятен.

Согласно моему хронометру, одни только изыскания в области внутренних связей заняли больше года. Честно говоря, это начинало тяготить. Даже с моими высокими характеристиками. Даже с разделёнными сознаниями. Даже с пониманием, что для внешнего мира, возможно, всё ещё не прошло и мгновения.

Давление было слишком велико. Невозможность сделать хоть что-то не придавала сил. Особенно учитывая, что энергия душ, вложенная в крылья изменчивости Бездны, пусть и медленно, но таяла. Я видел это отчётливо.

Однако связаться и активировать доступ к горнилу света удалось еще спустя более чем семь месяцев экспериментов. Семь месяцев.

С тем крошечным запасом эссенции истинного света, который ещё оставался у меня. Только она могла в этом хаосе поддерживать хоть какую-то пародию на стабильность. Каждая попытка требовала точности, осторожности и огромного терпения. Ошибка, и тонкая нить рвалась. Слишком сильное давление, и она изгибалась, создавая флуктуации, открывая сознание для чужих голосов. Слишком слабое, и хаос просто растворял структуру прежде, чем я успевал понять, была ли она верной.

Причем, попытки достать из изменённого пространства что-то незначительное заканчивались одинаково. Растворением.

Сталь рассыпалась даже не пылью, а невесомой взвесью, не выдерживая гнетущего уровня энергий. Никакого звона, никакого сопротивления. Материал просто терял смысл быть сталью. То же самое произошло с оружейной картой Системы. Она исчезла в тот же миг, не дав даже проявить оружие, и это при моей скорости восприятия.

На этом фоне доставать шкатулку Тризиастра не имело никакого смысла. Как и пытаться призвать кого-либо из подчинённых. Это лишь оборвало бы их жизни.

Они появились бы не в пространстве, а в мясорубке законов, где даже металл не успевает вспомнить свою форму. Живые тела, души, экзокостюмы, артефакты, всё стало бы пищей для хаоса за долю мгновения.

Тзинч, почувствовав мои потуги, почти злорадствовал. Не словами. Нет.

Его речи оставались всё теми же: величие, служение, радуга миров, бесконечность, власть, освобождение от страха. Но оттенки изменились. В них появился вкус наблюдателя, которому забавно смотреть, как жалкое на его фоне создание пытается выковырять дверь из стены темницы ногтем.

И это мешало понять, на верном ли я пути. Может, он смеялся, потому что мои усилия были бесполезны. А может, потому что я приближался к чему-то, но слишком медленно, чтобы это имело значение.

В плане познания тончайшего воздействия на связи моей души с внешними хранилищами я продвинулся заметно. Но с доменом связаться никак не удавалось. Даже учитывая, что моё Чрево миров древа реальности было привязано к его основному алтарю.

Но оказалось, что я всего лишь пробивал туда прокол в пространстве, схожий с аналогичным проникновением в другие планы Бездны. Разница была в том, что попасть в домен мог только я. Для всех остальных эти координаты оказались бы пусты. Крошечное по меркам Бездны пространство попросту не откликнулось бы на такой призыв и жертву.

Я не был Богом. Ни настоящим, ни ложным. А домен до сих пор не был живым в полной мере. В нём не находилась моя истинная часть души. Не было той полноценной божественной опоры, через которую можно было бы вытянуть себя домой даже из подобного хаоса. Это понимание стоило мне более трёх лет размышлений и сложных, кропотливых экспериментов.

Трёх лет. Если мой внутренний счётчик всё ещё имел хоть какой-то смысл.

Однако, попытка переместиться в домен оказалась провальной. Но провал дал мне больше, чем можно было представить. Потому что схожий подход, построение не Системой, а мной лично тонких связей с пространством горнила истинного света и попыткой связаться с доменом, позволил нащупать другое направление. Не наружу из этого хаоса. Не к домену. К моему родному телу. К той ипостаси, что находилась в стазисе.

Я не мог просто поменяться с ней местами. Это убило бы меня. Разорвало бы связи, оставило бы тело демонического Бога в пасти Бездны, а родную форму, с неполным, повреждённым, возможно, уже безумным сознанием, не говоря о в тот же миг растворившемся физическом теле. Впрочем, выдержала бы призрачная проекция Арзула хотя бы миг в этом хаосе, даже учитывая нахождение в области защиты крыльев изменчивости, я сказать бы не смог.

Нет. Нужно было выстроить тончайшие связи иначе. Направить туда один из потоков разума. Не перенести душу. Не открыть проход. А лишь протянуть мысль. И сохранить в изменённом состоянии стазиса возможность мыслить.

Не скажу, что это было просто. Количество попыток исчислялось десятками тысяч.

Каждая неудача была похожа на удар тонкой иглой в собственное сознание. Связь то рвалась, то петляла, то возвращалась ко мне искажённой, то почти касалась цели, но не могла закрепиться. Иногда казалось, что стазис не пускает мысль, потому что сама его природа отсекает изменение. Иногда, что Бездна и хаос вокруг намеренно запутывает путь. Иногда, что Тзинч, не нарушая правил напрямую, лишь дышит на нить, чтобы она отклонилась от своей изначальной цели.

Но его голос изменился. Тональность стала иной. И это придавало мне сил.

В хаосе безнадёжности, где, наверное, только самому Тзинчу и, возможно, проклятому Тхалу было бы самое место, любое раздражение хищника значило больше, чем собственная надежда. Если он недоволен, значит, я делаю что-то не совсем бесполезное.

При том что полноценно мыслить в погружённом в стазис теле мне было не нужно. В этом вообще не имелось особого смысла.

Я не собирался через него действовать, сражаться, строить ритуалы или пытаться открыть врата. Мне требовалось другое. Попытаться тянуть энергию из полностью насыщенного энергией Бездны Среднего сосуда душ Арзула. В нём содержались десятки тысяч душ инсектоидов и не только их. Запас, который раньше казался просто удобным резервом, внезапно превратился в возможный спасательный трос.

Я давно заметил странность состояния стазиса. Оно позволяло сохранять тело ложного аватара и родной ипостаси, но не останавливало время в том пространстве полностью. Скорее частично блокировало старение, удерживая форму от распада и изменений. При этом, по всей видимости, этот излом был близок по природе к планам Бездны и хаоса, как и многие изломы пространства в принципе.

Именно поэтому Средний сосуд душ Арзула моей призрачной проекции всегда был полон энергии.

Я приметил это ещё в мире Артхол. Когда в мире Ссшорс во время жатвы в призрачной форме тратил энергию Бездны на рывки во время боя, а затем в мире Артхол находился уже в теле демонического Бога, в очередном походе мой резерв энергии Бездны снова оказался полон. Следовательно, энергия Бездны пополнялась из самих душ заключенных в сосуд душ Арзула и эффект стазиса на них не распространялся в полной мере. С маной подобных манипуляций не наблюдалось. Но с энергией Бездны этот нюанс имелся.

Тогда я отметил это лишь краем сознания. Почти без интереса. Кто мог подумать, что однажды эта мелочь станет отличием между рабством у Тзинча и возможностью продолжить, упрямо глядя в лицо древним силам двигаться к своей цели?

Сейчас, вытягивая из резерва в более чем десять тысяч единиц Бездны частичку энергии за частичкой, я испытывал почти наслаждение.

Осторожно. Медленно. Не позволяя потоку стать слишком широким. Я переводил её в защитный контур Крыльев изменчивости Бездны.

Энергия не была идеальной. Она не совпадала полностью с тем, что было вложено изначально. Её приходилось очищать, направлять, прогонять через несколько внутренних схем, чтобы крылья изменчивости все-таки приняли её.

И контур начал насыщаться. Не сразу, на это тоже потребовалось очень много сил. Ведь разобраться в их работе было воистину сложно. Но опыт и знание магических конструктов, а также высокий интеллект, помноженный не просто на годы, а на истовое желание выжить, выбраться отсюда, помогли мне найти ключевые точки накопления энергии, и лишь суметь направить в них новый, дополнительный запас энергии Бездны.

Медленно. Едва заметно. Однако процесс пошел. Защита перестала таять с прежней неотвратимостью. Где-то на краях крыльев изменчивости вспыхнули новые тончайшие прожилки энергии. Они не делали меня свободным. Не открывали путь. Не приближали крошечную точку выхода. Но они давали главное, позволяли продолжить сопротивляться.

А большей музыкой для моих ушей стал недовольный шёпот Тзинча.

Он вклинился в общий нарратив его предложений о величии, почти не меняя внешней мягкости. Но я услышал раздражение. Скрыть подобное от разума с пятью сотнями в параметре Интеллекта было сложно. Очень тонкое. Почти скрытое. Однако для меня оно прозвучало громче боевых горнов.

– Это неверный путь, старик Ирчин, – прошептал он. – Так ты никогда не достигнешь настоящего величия…

Как же он заблуждался. Я никогда и не искал величия.

Глава 13

Истинные крылья вечной изменчивости. Старик Ирчин

Через созданный мной канал, протянутый между двумя моими сосудами, я гнал энергию Бездны в защищавшие меня крылья изменчивости Бездны Тзинча.

Не сразу. Неспеша. Не так, как смертные вливают ману в артефакт, надеясь, что тот не развалится в труху от избытка силы. Нет. Здесь требовалась осторожность, достойная лучшего кузнеца света, работающего с сердцем еще живого Бога. Каждый поток приходилось дробить, выверять, сжимать, пропускать через десятки внутренних контуров моей души в теле демонического Бога, чтобы крылья не просто поглощали энергию, а принимали её как нечто однородное. Ведь насыщать повторно крылья энергией Бездны было еще труднее чем вытягивать ее из моей теневой проекции в состоянии стазиса из излома пространства. Крылья изменчивости первые пять лет сопротивлялись и отказывались принимать не структурированную энергию Бездны, как и само качество энергии, полученной из душ тысяч жалких инсектоидов, что вырабатывали эту энергию во вместилище Арзула, тоже являлось помехой в определенном смысле. Ведь навык изначально работал на энергии Силы души, и разница в этих энергиях была огромной. Но это не могло остановить меня, и мои попытки выбраться из этой коварной ловушки. Благо поговорить мне было с кем, десятки недовольных, раздраженных неудачами сознаний были всегда готовы поддержать беседу.

При этом энергия прибывала и прибывала. Безопасную для меня энергию Бездны, в отличие от хаоса вокруг меня, из вместилища душ Арзула можно было тянуть долго. Очень долго. Десятилетиями, даже столетиями, пока души не истлеют во вместилище, но этот процесс был невероятно медленным. Именно столько всё это и заняло, не часы, не дни и даже не годы. Десятилетия кропотливого напряженного труда с энергией Бездны, проведённые внутри ловушки Тзинча, где само понятие времени словно переставало иметь хоть какое-то значение.

Но этот труд вёл меня к цели. К выходу. К свободе. К тому единственному результату, ради которого я был готов терпеть шёпот хаоса, его безумие, угрозы, его обещания, голоса, раздающиеся со всех сторон и изнутри казалось и уже моих разумов одновременно.

Вот только постепенно они затихали. Сначала слабели дальние, те, что нашёптывали о забытых возможностях, о чужих путях, о несбывшихся судьбах. Потом умолкали более настойчивые, пытавшиеся забраться в память, подменить сожаления, раздуть старые ошибки до размеров невыносимых утрат. Даже голос Тзинча, с его слишком заманчивым предложением, становился всё тише в этих бесконечных тенетах хаоса.

Он не исчезал полностью. Такие сущности не исчезают просто потому, что их перестали слушать. Но он отступал, как и весь хаос вокруг, из-за разрастающихся крыльев изменчивости, что начали поглощать через сложную вязь мою энергию Бездны. И во многом мне помог опыт ритуала переноса души в тело Журека. Пусть астрал имел совсем иную структуру, но его агрессивная среда и способ демонов от него защититься имели общие, пусть не структуры плетений, что было более чем естественно, а точки накопления энергий, к которым мне удалось подключиться. И пусть поначалу это казалось невозможной задачей, но десятки лет и высокий уровень интеллекта позволили решить даже такую задачу.

А вместе с этим я всё глубже погружался в собственные мысли, отсекая лишнее, сжимая сознание до состояния клинка, направленного лишь вперёд. Внешние сознания, прежде занятые защитой от наваждений, один за другим возвращались к расчётам траектории движения к выходу из этой ловушки. Крылья изменчивости продолжали наполняться энергией Бездны. Их структура дрожала, разворачивалась, пересобиралась, словно за моей спиной рождалось нечто, что не должно было принадлежать ни плоти, ни душе. Сотни тысяч единиц энергии Бездны. Сотни тысяч единиц силы, заключённой в крыльях изменчивости. Когда этот предел был достигнут, я наконец смог ускориться.

И тогда ощущение было почти физически иным, будто за моей спиной раскрылись ещё одни крылья, словно те на которые изначально не хватило энергии Силы души, теперь они придавали мне ощущение полной безопасности в этом враждебном пространстве. Не те призрачные, что лишь обозначали способность. Истинные. Огромные. Невидимые глазу, но ощутимые каждым слоем моей сущности.

С такой защитой я мог ускориться, даже больше того, мог полететь. Стремительно. С яростью того, кто слишком долго был вынужден идти шагать по эфемерным ступеням десятилетия, без устали, чтобы просто не сойти с ума, и двигаться к своей только мне видимой цели.

Прежние жалкие потуги, когда я преодолевал расстояние пешком в течении десятилетий я пролетел от силы за пару минут, и теперь эти усилия казались смешными. Тогда я двигался как смертный, заблудившийся в буре, осторожно, словно на ощупь, вслушиваясь в каждый вой бури хаоса. Теперь же крылья изменчивости распахивались за моей спиной потоками вероятностей, и всплески хаоса уже не могли зацепиться за них. Остановить меня и отбросить во времени и пространстве назад, даже при том, что как такового пространства, понятными ориентирами тут как не было, так и не появилось, лишь этот хаос более не мог властвовать надо мной.

Крылья мои теперь не отталкивали хаос грубой силой. Это было бы бессмысленно. Они были сродни ему. Не тем же самым безумием, нет. Крылья изменчивости не являлись чистым хаосом. Скорее, всполохами вероятностных течений, рябью на поверхности ещё не случившихся событий, живыми изгибами вариантов будущего.

В чём-то, пусть отдалённо, они напоминали возможности моего домена древа реальности. Не полностью. Я понимал принцип их работы далеко не до конца. Но общие очертания уже видел. Этого хватало, чтобы не быть слепцом, держащим в руках молнию и удивляющимся, почему обуглились пальцы.

Однако даже столь стремительный путь не стал мгновенным. Что в седьмом сознании невольно было посчитано сколько тысяч лет мне понадобилось бы чтобы выбраться на одном лишь упорстве. Не скажу, что это вызывало ужас, скорее печаль, от осознания, что меня все же могла постигнуть неудача.

Скорость выросла в разы, но ловушка Тзинча не была простой клеткой с дверью в дальнем ее конце. Это был океан хаоса, где расстояние издевалось, казалось, над самим смыслом, а направление существовало лишь до тех пор, пока ты мог удерживать его волей. Стоило ослабить контроль, и впереди превращалось в вбок, вбок, в прошлое, прошлое, в чужую смерть, которую ты видел воочию, а смерть, в ласковое приглашение остаться от самых близких.

Приходилось держать баланс и поддерживать постоянный приток энергии Бездны. Продолжать накапливать силу в крыльях изменчивости Бездны. Но и тратиться на рывки. Как и на защиту. Так же шел расход на уклонение от тех всплесков хаоса, что несли слишком явную опасность даже для меня. Всплески эти пока я двигался по создаваемым моей волей ступеням, они не несли такой угрозы, но стоило разогнаться, как хаос вокруг приобретал более глубокие очертания, словно буря.

Я двигался так ещё минимум три года. Три года в режиме постоянного напряжения, где все мои сознания имели задачи, и каждая ошибка могла стоить не жизни даже, а самой возможности когда-либо вернуться в реальный слой пространства. Я приноравливался. Учился смотреть на хаос не как на бурю, а как на карту вероятностей будущего. Всматривался в его течения, огибал завихрения, выбирал не самый прямой путь, а тот, где крылья могли проскользнуть между опасными узлами. Там, где крик миллиардов душ был не столь пронзительным.

Некоторые потоки выглядели почти безвредными. Но именно они тревожили сильнее всего. Слишком тихие. Слишком гладкие. Слишком охотно пропускающие меня вперёд. Я обходил их особенно осторожно.

Другие ревели, трещали, рвали пространство вокруг себя, словно раненые звери. Эти были честнее. Их можно было рассчитать. Обогнуть. Продавить на коротком рывке. От таких опасностей пахло смертью, но не обманом. И постепенно моя скорость росла.

В разы. Сначала я просто двигался быстрее. Потом начал скользить. Потом, рвать расстояние между вероятностями, подменяя путь последовательностью почти невозможных, но всё же допустимых переходов.

И всё равно вся эта дорога от начала и до конца заняла почти полвека. Если, конечно, верить внутреннему хронометру, добраться до точки, которая чем дальше, тем ярче сверкала впереди, удалось чуть меньше чем за пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. В то время как индикатор в интерфейсе отмерял жалкие четыре часа пятьдесят девять минут. Смешно, на грани безумия, ведь столь сложного зимовья у меня еще никогда не было.

За это время я успел подумать о многом. Слишком многом. Успел не раз проклясть безумного короля скелетов. Успел проклясть Тзинча. Успел проклясть собственную самоуверенность, хотя понимал: именно эта способность, именно это знание, именно этот опыт могли оказаться критически важными в будущем. Ведь я рассчитывал на защитный навык, который оказался просто ловушкой, но все же спасшей меня от чудовищного Вестиала, наверное, единственного, кого я не проклинал. Потому как настолько я уж точно не был глуп. Да что там говорить, я и имя его упоминать не желал более.

Но понимание пользы редко делает испытание приятнее. Чем ближе я приближался к светящейся точке, тем отчётливее видел с той стороны лёд и холод.

Не образы. Не очередное наваждение хаоса. Реальность прорывалась туда, где ей не место, отражаясь в изломе бесконечного хаоса. Одна точка. Один путь. Одна нить, ведущая меня к выходу из ловушки. И я слишком хорошо понимал: не найди я способ собрать столько энергии, выбраться отсюда не получилось бы и за тысячи лет.

Я погиб бы от старости. От той напасти, от которой так отчаянно пытался сбежать с самого начала моего пути. Забавная судьба для существа, пережившего куда более простые способы умереть.

При этом запас, который мне пришлось накопить, сам по себе был абсурден. Сотни тысяч единиц энергии Бездны в энергетической конструкции крыльев изменчивости. При этом аналог в энергии Силы души был бы не меньше реши я перестраховаться и вложить ее во время активации крыльев изменчивости Бездны. Цифра, которую я не стал бы приносить в дар даже самой полезной твари, даже будь у меня подобный запас в реальном распоряжении. А здесь она ушла лишь на то, чтобы вырваться из благословения, которое оказалось ловушкой, замаскированной под шанс.

Мой победный марш, мой полёт в разлом, ведущий обратно в реальный слой пространства, казался уже почти завершённым. Хаотические наваждения почти не цеплялись даже за внешний слой сознаний. Крылья стабильно создавали покров изменчивости Бездны. Свет выхода разрастался. Ледяное дыхание разрушенного мира Тесэр за ним становился всё ближе. И именно тогда меня атаковали, и чувство опасности в таком месте не было мне помощником, не отзываясь в этом хаосе. Ментальный удар был чудовищной силы.

Не грубым, не похожим на попытку проломить барьеры разума. Нет. Он пришёл как гром, которому не нужно ломать двери, чтобы его услышали. Он прокатился по хаосу, по моим крыльям, по внешним контурам моего восприятия и заставил даже самые глубинные сознания на миг повернуться к его источнику.

– В следующий раз я так легко не дам тебе сбежать от моего благословения, заранее подготовив изолированный пласт реальности, учитывая все новые точки изменчивости! А ведь с моей силой ты мог бы вернуть их! – прогрохотал совершенно неживой голос могучей сущности.

В этом голосе не было ненависти. Не такой, как у жалкого Тхала.

Тхал ненавидел прямо, тяжело, почти честно. Тзинч же звучал иначе. Он не ненавидел. Он наслаждался. Наслаждался потоками грядущего, каждой вероятностью, каждым безумным вариантом, каждым поворотом, который мог родиться через сто, тысячу, сотню тысяч лет. И все они ему однозначно нравились в своем безумие. Для него будущее было не дорогой. Оно было пиром. Ведь он видел что всегда побеждает, именно это я почувствовал в его словах. В них ощущалась неотвратимость его воли, его желания и жажды. И кто-то иной мог бы дрогнуть, дрогнуть в своем стремлении к свободе.

Вот только как бы могущественен он ни был, я не собирался сдаваться, ни сейчас, ни в будущем. При том что я ни на миг не поверил его словам. Он мог создать возможно их копии, которые даже сейчас мне было бы сложно отличить, но я знал, что это были бы только копии. Которые при прочих равных я и сам с нынешней силой мог бы воплотить в жизнь, но такая незначительная деталь, она не дала бы покоя моей душе. Я знал бы что это не они!

– Учти же, что каждый раз крылья изменчивости забрасывают в разные потоки океана хаоса и один и тот же трюк два раза не пройдет! Как и опасность будет соответствовать возможностям дерзнувшего. Каждое использование это игра с самой изменчивостью судьбы! Вечных сумерек тебе старик Ирчин и знай, что ты порадовал меня!

Слова были высокопарны. Насыщены тем мерзким величием, которое любят сущности, считающие себя выше прямых угроз.

Но попытки пробиться сквозь все барьеры моего разума не последовало. Он лишь говорил достаточно громко, чтобы я услышал каждое его слово. Чтобы запомнил. Чтобы в следующий раз, стоя перед выбором, вспомнил его голос и задумался. В этом и была опасность. Не в ударе. В сомнении, которое он пытался оставить после себя. При этом Тзинч ни слова не сказал о возможности улучшить навык Крыльев изменчивости Бездны. И именно это настораживало сильнее, чем любые угрозы. Он знал об улучшении. Не мог не знать.

Сущность, играющая вероятностями, видящая потоки грядущего, строящая ловушку вокруг самой изменчивости, не могла не учитывать очевидный путь усиления способности. А раз он промолчал, значит, сделал это намеренно. Он ждал, что я сам дойду до этой мысли.