Текст книги "Утопающий во лжи 17 (СИ)"

Автор книги: Лев Жуковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Но об этой издевке судьбы я успел подумать лишь мимолетно, понимая, что невероятность повтора путей судеб смог оценить только я, в этом смертном одиночестве перед падением в самый глубокий омут.

Однако, и эти мысли вымерзли из моих сознаний, когда рука Вестиала стала удаляться обратно, унося зажатого в ладони короля скелетов, а из марева Врат показалась часть лица.

Иллюстрация. Явление чудовища выше А ранга. Когда наконец-то понимаешь, что именно за проклятие несло в себе божественное копье.

Всего часть лица. Никакой разум не должен был видеть это полностью. Ведь после этого остаться прежним уже не удастся.

Я в тот же миг понял: передо мной не великий дух первородного холода. Не владыка одного из слоёв Бездны, не один из ее Богов. Не порождение стихийного плана, пусть и чудовищно могущественное. Это был сам Вестиал. Я никогда не видел его раньше. Никогда не слышал описаний. Даже не подозревал о его существовании. Считал, что так именуют сам план Бездны, связанный с первородным холодом.

Но я ошибался. Так звали чудовище. Существо, чью силу я не мог не то, что идентифицировать, даже осознать. Столь могущественны были потоки энергии и дрожь самого мироздания.

С моим уровнем Интеллекта, с десятками потоков сознания, с памятью демонического Бога Вариш’Дааша, с опытом встречи с Богами, титанами и древними тварями, я всё равно не мог поместить Вестиала в понятную мне шкалу. Его вторжение заставляло трещать саму реальность мира Тесэр. Не пространство, именно реальность. Законы мира расходились по швам, словно его присутствие приносило с собой иной порядок мироздания. Жаждущий извратить одну из планет радуги миров, затянув в саму Бездну, в тот же миг.

Он был похож на домен. Но не владел доменом. Не опирался на него. Он сам словно являлся доменом, пришедшим в чужую реальность и начавшим переписывать её своим существованием.

Вокруг него всё расщеплялось. Свет становился пылью. Прах, льдом. Пространство, бесконечным отражением ледяных кристаллов. И даже само время словно изменило свой ход.

На краткую тысячную долю мгновения взгляд Вестиала коснулся моей фигуры. Я уже почти истаял из этой реальности. По сути, здесь оставался только тонкая проекция моей души, отблеск, запоздалая тень, наблюдающая за тем, что тело и сознание уже начали покидать через тенета изменчивости Бездны. Любые воздействия должны были игнорировать меня. Я больше не был здесь в полной мере. Не принадлежал ни этому миру, ни радуге миров в целом.

Но Вестиала это не остановило. Он попытался сомкнуть ладонь вокруг моей фигуры. Я даже не успел осознать, как быстро она приблизилась ко мне.

Да, напрасно. Его пальцы прошли сквозь меня, не встретив настоящей плоти, якоря или души, достаточно закреплённой в мире Тесэр. Но этот факт меня не порадовал. Напротив, он насторожил сильнее, чем если бы Вестиал просто не заметил меня. Значит, он мог видеть то, что уже почти несуществовало. Значит, пытался схватить не тело, а сам след. Значит, с силами подобного масштаба я решил сыграть, не понимая даже правил игры.

Чувство опасности сходило с ума. Оно не предупреждало. Оно словно уже оплакивало неизбежный конец. Невероятно поздно предупреждая меня о смертельной опасности.

Каждый возможный вариант действий казался смертельным. Даже бездействие выглядело выбором способа собственного уничтожения.

И я был с этим ощущением абсолютно согласен. От такого чудовища, от древнего зла, сумевшего захватить ядро плана первородного холода, от этого белого ходока невероятных, колоссальных размеров, а именно на такую тварь он был похож в своём жутком мертвенном величии, защитить могла лишь не менее опасная для меня способность.

Крылья изменчивости Бездны Тзинча. И только сейчас я кажется начал понимать, о чем пыталась предупредить меня Система, предупредить названием этого навыка. Бездна Тзинча! Бездна, пусть не вся, но часть ее принадлежало Тзинчу и именно туда я сейчас направлялся.

Бездонное гостеприимство силы, которой тоже не стоило доверять. И от понимания, что даже могущества самого Вестиала не хватило прервать работу этого навыка, в моей душе клокотало чувство опасности безумной силы. Я уже ощущал предвкушение собственной катастрофической ошибки. Ведь выходило что Тзинч даже могущественнее, и эти глаза Вестиала, это пусть на невыносимо краткий миг выражение лика чудовища, словно он не ожидал подобного безумного от меня хода, все это заставляло мои разумы пылать от ярости ощущения совершенной глупости.

Чтобы активировать навык бегства, я потратил в виде дара Тзинчу всё, что имел. Все души. Всю энергию Силы души, целых 6645,8 единиц (0), которую успел поглотить из ядер нежити.

И последнюю тысячу энергии эссенции истинного света (389). Этого всё равно было явно недостаточно, чтобы шагнуть на пять часов вперёд во времени. И я понял это почти сразу.

Сначала было абсолютное ничто. Не тьма. Не пустота астрала между мирами. Не холод. Именно ничто. Место без направления, без звука, без формы, без даже привычного ощущения собственного присутствия. Крылья изменчивости укрывали моё тело и душу, сомкнувшись вокруг подобием живого кокона. Они защищали, или делали вид, что защищали. В тот миг я ещё не мог отличить одно от другого.

Это длилось недолго. Затем пространство задрожало. Вернее, то, что заменяло пространство, начало меняться. Оно превращалось в нечто невозможное. Даже имея столь высокий Интеллект, я не мог вместить происходящее в привычные категории. Не было верха и низа. Не было расстояния. Не было последовательности. Не было устойчивого «здесь». Я оказался щепкой, попавшей в безумный шторм, но без права почувствовать качку, потому что самого моря вокруг тоже не существовало в нормальном смысле этого слова.

Бездна раскрылась. Не та, о которой говорят в молитвах, проклятиях и легендах. Не просто слой демонических планов. Это были пути изменчивости Тзинча.

Мириады павших душ метались в них в состоянии вечной агонии. Они не были похожи на астрал. Даже близко. В астрале можно ощутить потоки, оттенки, следы мысли, остатки личности. Здесь всё было перемолото, растянуто, вывернуто и всё равно оставлено достаточно цельным, чтобы страдать. Души кричали не голосами, а самим фактом своего существования.

И всё же в происходящем имелось нечто отдалённо знакомое. Мои знания демонов об астрале помогали. Опыт побега души в тело Журека помогал ещё сильнее.

Именно это сходство, пусть слабое и искажённое, позволило мне не погибнуть сразу в буре разнонаправленной энергии. Она давила не только физически, жаждая разорвать защиту крыльев изменчивости. Она пробивалась ментально, лезла в разумы, скреблась в сознаниях, искала щели, через которые можно было бы залить внутрь чужой хаос. И это с моим телом демонического Бога и параметром Интеллекта в пятьсот единиц.

Крики бесчисленных сонмов безумных душ атаковали меня. Они жаждали захватить моё тело. Пожрать его. Спрятаться в нём от этой Бездны. Стать мной. Или хотя бы умереть вместе со мной, если другого исхода не будет.

Но хуже были не они. Хуже было время. Потоки времени петляли, создавали кольца, обрывались и снова сходились. Время не просто замирало. Оно двигалось одновременно в разных направлениях, срывалось в стремительные течения, потом неожиданно отступало назад, складывалось в петли, в которых мысль начинала казаться воспоминанием о самой себе. Я думал, и мне казалось, что уже давно об этом думал. Делал вывод, и видел его обломки впереди, словно результат случился раньше причины.

Это заставляло усомниться не только в происходящем. Но и в ходе собственных мыслей. В собственной памяти. В собственном имени.

Кем я был? Могучим титаном, владыкой домена, носителем тела демонического Бога? Или всё ещё лежал на каменных плитах мира Паккот после взрыва огненной алхимической смеси, умирая от боли, обмана и собственного ничтожества?

Может, всё, что случилось после, было последней судорогой мозга? Может, не было ни Асхока, ни Тхагаси, ни Себии, ни домена, ни истинного света? Может, старик Ирчин так и не поднялся?

Эти безумства я ухитрялся удерживать во внешних потоках сознания. Они принимали удар на себя. Грызлись с сомнениями, анализировали ложные воспоминания, отсекали петли, сравнивали структуру мыслей, отмечали противоречия. Внутреннее «я» я ограждал от прямого влияния Бездны, как мог. Не идеально. Не без потерь. Но достаточно, чтобы не раствориться в чужих голосах.

При этом мне удавалось ощущать прочность крыльев изменчивости. Она исчислялась объёмом вложенной мной энергии. И эта прочность снижалась. Отчётливо. Печально и неизбежно.

Каждое моё метание, каждая попытка определить своё положение, каждый рывок в сторону предполагаемого выхода истончали защиту. Но понять позиционирование в постоянно сменяющемся хаосе не удавалось. Не было координат. Не было горизонта. Даже точка выхода то появлялась, то исчезала, словно издеваясь.

Я не мог понять, сколько времени прошло. Отдельно выделенный внутренний защищённый поток сознания вёл отсчёт, но и ему нельзя было доверять полностью. Если верить ему, я уже три недели находился в этом безумном хаосе энергий. Три недели переживал последствия атаки Вестиала. Три недели не мог выйти, не мог вернуться, не мог даже уверенно сказать, двигаюсь ли куда-то или просто вращаюсь внутри чужой пасти. Не понимая, что это конец.

Наверное, только уверенность и жажда выжить удерживали меня. Жажда выжить назло и вопреки. Назло тупой безумной твари, королю скелетов Архтруку Ишраилу. Назло Вестиалу. Назло Тзинчу.

Назло самой Бездне, которая слишком рано решила, будто старик Ирчин уже достаточно ослаб, чтобы стать частью её бесконечного хора.

Я искал ориентиры в хаосе. Без возможности вырваться в домен. На это я уже почти не рассчитывал. Слишком глубоко. Слишком чуждо было вокруг меня пространство. Мой домен оставался где-то там, за пределами этой изменчивой реальности, возможно, всего в одном правильном шаге, но этот шаг был спрятан среди бесконечного числа ложных направлений.

Опыт побега души в тело Журека помогал определить хотя бы примерные признаки. Тонкие различия между движением и иллюзией движения. Между зовом и ловушкой. Между пустотой и переходом. Постепенно я понял свою ошибку.

Цель в преодолении пяти часов времени была слишком велика. Необходима чтобы пережить открытие врат, но велика. Не просто дорогостоящая, именно огромная по масштабу. Объём потраченной энергии оказался вторичным. Я мог вложить больше, гораздо больше, и всё равно попасть в ту же беду, если цель слишком далека, а точка выхода слишком ничтожна в этом потоке хаоса. Я попытался не просто уйти от удара. Я захотел пройти по путям Тзинча, через изменчивость Бездны, в конкретное будущее, минуя целый промежуток смертельно нестабильной реальности.

Точка выхода оказалась слишком маленькой. Мельчайшая искра на горизонте событий. И обнаружить её сразу было невозможно.

Два месяца по внутреннему счётчику времени не казались чем-то существенным и опасным сами по себе. Гораздо хуже было понимание расстояния до выхода из этого скопища хаоса вероятностей. Ты можешь двигаться навстречу эфемерно светящейся точке в пространстве самого ничто целую неделю, шаг за шагом, сохраняя направление, удерживая мысль, не сворачивая, не поддаваясь голосам.

А потом за миг оказаться там, откуда стартовал, ощущая, что неделя прошла напрасно. При этом крылья изменчивости всё сильнее истощались. Они пропускали всё больше враждебной энергии Бездны.

Я пытался ускоряться. Совершал рывки. Не в полной мере используя физические возможности тела демонического Бога, потому что сама плоть здесь была ненадёжной, но всё же заставляя свою форму двигаться быстрее. И каждый раз сопротивление хаоса вокруг возрастало. Крылья истончались стремительнее. Защита жалобно дрожала, хотя никаких звуков здесь быть не могло, кроме бесконечного гомона безумных голосов.

Если отсчёт времени не обманывал, из общего объёма защиты осталось не больше трёх тысяч единиц энергии Силы души. А по ощущениям ближе к точке выхода я так и не стал. При том что как минимум три месяца находился вне реального слоя пространства.

Тогда я прекратил попытки ускориться. Перестал рваться сквозь пространство хаоса, как загнанный зверь через сеть.

И начал идти. Своей волей создавая ступени внутри пространства охваченных крыльями изменчивости, находя хотя бы в этом привычную опору. Медленно. Шаг за шагом.

Подчиняя крохотный участок изменчивой реальности рядом с собой собственной воле. Всего на пару локтей вокруг. Не больше. Там, где должна была быть бездна без направления, возникала почти физическая опора. Слабая. Ненадёжная. Но достаточная, чтобы поставить ногу. Потом следующую. Потом ещё одну.

Видимого результата это не принесло. Ориентиров вокруг не было. Точка выхода не становилась ближе. Но прочность крыльев изменчивости почти перестала снижаться. Она замерла в каком-то устойчивом состоянии, словно Бездна приняла мою медленную поступь как менее раздражающее нарушение. Я больше не рвал её, не пытался пробить, не спорил с волнами напрямую. Я шёл внутри них, заставляя малую область вокруг себя помнить форму ступеней.

День за днём. Если дни здесь вообще существовали. Я старался не зацикливаться на бессмысленности происходящего. Это было опаснее голосов. Голос можно отбросить. Мысль о бессмысленности прорастает изнутри.

Она шепчет, что выхода нет. Что точка, это ложь. Что крылья рано или поздно истлеют под ударами волн хаоса. Что домен останется без хозяина. Что Себия будет молиться пустоте. Что Тхагаси умрёт в шкатулке, если его вовремя не исцелить. Что Лея будет ждать. Что мои подчинённые, спасённые, взращённые, обученные, снова станут добычей для чужих миров.

Я не позволял этим мыслям пройти глубоко. Но они били. И всё чаще во внешние разумы пробивались голоса. Поначалу это были лишь хрипы, вопли и крики, не несущие информации, которую можно осознать. Просто шум агонии. Но постепенно звуки складывались в слова. В предложения. В просьбы, обвинения, мольбы, проклятия. И вот в какой-то момент я услышал именно те голоса, которые больше всего на свете хотел бы услышать.

Они звали меня. Просили спасти их. Просили не забывать. Просили обнять. Просили пустить к себе под защиту крыльев изменчивости. И сопротивляться именно этому было сложнее всего, даже осознавая, что это черви хаоса пытаются так пробиться через мою защиту, чувствую даже крошечные отражения моих мыслей в Эфире.

Я слышал тех, кого убил. Тех, кого не сумел спасти. Тех, кого предал по необходимости. Тех, о ком давно запретил себе думать. Они взывали ко мне, просили, обвиняли в слабости, в трусости, в невозможности защитить. Одни плакали. Другие смеялись. Третьи говорили так буднично, будто мы сидели у старого костра и обсуждали очередной набег. Самыми опасными были не проклятия. Самыми опасными были ласковые голоса.

Но это были лишь внешние сознания. Они принимали на себя наваждение, а внутренние потоки перекрёстным анализом отсекали ложь. Проверяли интонации, несоответствия, временные ошибки, невозможные детали. Бездна хорошо подражала боли, но не всегда понимала память. Иногда она называла имя, которое тот гоблин никогда бы не произнёс. Иногда просила о том, чего не могла знать. Иногда обвиняла меня в смерти, которая произошла совсем иначе.

Я держался. Потому что всё это было ожидаемо. Почти. Все эти месяцы я не просто шёл к искре выхода из тенет хаоса. Я пытался осознать происходящее. Найти иной путь. Выстроить ритуал. Использовать эссенцию света. Прану. Остаточные контуры горнила света. Любой принцип, который мог бы дать мне рычаг.

Но ритуалы в этой изменчивой реальности отказывались срабатывать. Манипуляции энергиями распадались, не успев стать полноценным магическим контуром. Эссенция света не слушалась так, как должна.

Прана гасла, будто у неё отнимали само понятие жизненности. Даже тело, лишённое возможности воспользоваться горнилом света, казалось, здесь не вполне настоящим. Оно существовало лишь потому, что принадлежало демоническому божеству. Эта природа позволяла мне не сгинуть под тяжестью разнонаправленного хаоса, но не давала власти над ним. Я был гостем. Причем незваным.

И всё же я шёл. Полгода. Если внутренний счётчик не лгал. Полгода в неизвестности, где каждый шаг мог быть первым, последним или уже совершённым тысячу раз. Полгода, слыша голоса, которые учились быть убедительнее. Полгода без уверенности, что точка выхода вообще существует не как приманка.

И тогда я услышал его голос. Он прорвался через внешние разумы без усилия. Не как крик. Не как приказ. Уверенный. Ненастойчивый. Даже не слишком заинтересованный. И именно это было страшнее всего.

На фоне бесконечного хора безумцев этот голос звучал спокойно, почти дружелюбно. Как голос хозяина, который давно наблюдает за гостем, позволил ему побродить по саду, заблудиться, испугаться, а теперь наконец решил выйти на свет и предложить помощь.

– Ты достойно проявил себя, старик Ирчин… – произнёс он, оттеняя собою весь хаос Бездны. – Но выбраться сам ты не сумеешь. Прими мою силу, стань моим слугой, покори всю радугу миров!

Внимание! Вам предложено служение и Великое благословение изменчивости Тзинча…

Глава 12

Великие соблазны. Старик Ирчин

Никакой поспешности в принятии решения не было вовсе. И это само по себе настораживало сильнее, чем любые угрозы, крики павших душ или дрожь изменчивой Бездны вокруг меня. Система, когда желала что-то предложить, почти всегда действовала иначе. Её окна выбора были коротки, холодны, безучастны. Она ставила перед фактом, давала выбор, иногда прижимала временем, иногда прятала истинную цену в мелком изгибе формулировки. Но здесь всё было иначе.

Предложение было оформлено через интерфейс Системы, но к самому дару она имела лишь опосредованное отношение. Слишком мягким было давление. Слишком терпеливым. Слишком живым.

Тзинч словно никуда не спешил в своём настойчивом желании меня облагодетельствовать. Напротив, он как будто наслаждался самим процессом. Возникло ощущение, что здесь действительно нет времени как такового. Его присутствие, его воля, его чуждая разуму доброжелательность медленно просачивались сквозь внешние слои защиты моих сознаний. Он не ломал их сразу, не давил всей массой, не пытался разорвать меня грубой силой. Он уговаривал.

И от этого становилось лишь хуже. Открытому удару проще сопротивляться. Это куда понятнее. Защита от подобного требует либо силы, либо хитрости, либо готовности пожертвовать частью себя ради сохранения главного. Но мягкое увещевание древней сущности, способной шевелить потоками вероятностей, это совсем иное. Оно ищет не трещины в броне, а усталость в руке, держащей щит.

Тзинч прорвался через второй защитный барьер моих сознаний почти играючи, и я это чувствовал. Без рывка. Без победного торжества. Просто однажды его голос стал звучать громче и ближе.

Не в глубине Бездны, не снаружи крыльев изменчивости, не среди воплей безумных душ, а уже почти рядом с теми потоками разума, которые я всё ещё считал относительно безопасными. Он вёл беседы. Казалось, бесконечные. О будущем. О силе. О праве менять миры. О том, что сопротивление, это лишь привычка смертного, не осознавшего, что клетка уже открыта.

Говорил он вроде бы о важном. О невероятных дарах. О перспективах, которые могли бы заставить дрожать от алчности даже павшего Бога. Но вычленить из его речей настоящие мысли, точную информацию, стоящие знания, на которые можно было бы опереться, не удавалось. Всё смазывалось в бесконечную череду образов величия. Не слов, именно образов. Миров, преклонённых перед моей волей. Армий, несущих моё знамя сквозь реальности. Алтарей, не требующих камня. Душ, не нуждающихся в спасении, потому что они уже стали частью моей бесконечной власти.

Всё это принесёт служение. Всё это станет моим, стоит только отказаться от сопротивления. Стоит только отключить способность Крылья изменчивости Бездны Тзинча. Именно эта деталь особенно цепляла.

Словно у самого Тзинча не было полной власти над навыком, названным его именем. На первый взгляд это казалось даже странным. Но чем дольше я размышлял, тем больше видел в этом логику. Система, участвуя в подобных ритуалах, как было с Тхалом, как было с червем Бездны, вносила собственные ограничения. Предупреждала. Ограничивала стороннее влияние. Оставляла носителю, своему адепту, хотя бы призрачную, но надежду выбора, пусть и оплаченную заранее чьей-то кровью, душами или глупостью.

Или же всё было куда проще. Сами эти сущности не могли столь глубоко влиять на механизмы Системы. Не могли полностью распоряжаться тем, что прошло через её структуру.

С Тхалом, с червем Бездны, с дарами, оформленными в виде навыков и благословений, постоянно ощущалась эта странная двойственность: чужая воля присутствовала, но была заключена в форму, где ей приходилось соблюдать хотя бы часть правил. Не из доброты. Не из справедливости. Не из-за собственных моральных законов. Просто потому, что иначе Система не пропустила бы её в таком виде.

Однако, со Столпом Света всё было иначе. Для него, казалось, не возникло вообще никаких ограничений. Он сумел обойти их, или, что вероятнее, попросту наплевал на них. Воплотил в жизнь то, что пожелал, действуя лишь по своим правилам. А уже Система подстроилась под фактически ультимативные требования, попытавшись, к примеру, проклятием Тхазара уравновесить вмешательство. И выглядело это, если честно, не самым величественным образом.

Слишком неловко. Слишком похоже на то, как мелкий писарь пытается внести поправку в указ царя, уже высеченный на небесном камне.

Именно этим для меня была дискредитирована и власть осколка последней воли Талиора. В первый раз по-настоящему я задумался об иллюзорности её могущества. Да, Система обладала колоссальной властью. Да, она могла давать уровни, навыки, проклятия, пути, ограничения и награды. Но абсолютной ли была эта власть? Теперь я всё чаще сомневался в этом.

Хотя, конечно, я мог ошибаться. Живое существо очень любит считать, что поняло высшие механизмы мироздания, едва увидев пару трещин на их поверхности.

Но одно было очевидно: будь иначе, Тзинч не стал бы делать мне предложение. Он не уговаривал бы. Не расписывал бы грядущее величие. Не тянулся бы словами, образами, обещаниями и мягкой отравой влияния. Он просто захватил бы мою душу.

А раз этого не произошло, значит, даже он не мог нарушить свои же изменчивые законы. Или не мог нарушить условия, через которые его дар оказался связан с Системой. В любом случае, это давало мне главное, не свободу, нет. До свободы в этом хаосе было далеко. Но давало время.

А время, это уже оружие. Пусть даже ржавое. Пусть даже без рукояти. Пусть даже с лезвием, направленным и в мою сторону тоже. Но за мою жизнь и такого бывало не было в моих руках в нужный момент.

Ведь наблюдать образы возможностей, которые обещал мне даровать Тзинч, без алчного содрогания было попросту невозможно.

Я мог сколько угодно презирать чужую власть над собой. Мог сколько угодно повторять, что не верю в доброту древних сущностей. Мог трезво понимать, что любое предложение такого масштаба скрывает цену, которую на самом деле выплатить никогда не удастся. Но я не был камнем. Во мне всё ещё жил старый гоблин, который когда-то мечтал о лишнем куске мяса, о возможности пережить следующий день, о силе, достаточной, чтобы не склоняться перед каждым аристократом.

А Тзинч предлагал не кусок мяса. Он предлагал миры. Он показывал мне возможность видеть вероятности будущего без изъяна. Не рывками, не мутными предчувствиями, не через опасные ритуалы предвидения, где каждая ошибка может стать концом твоей судьбы. Нет. Постоянно находиться в переплетении потоков эфира. Видеть, как варианты событий расходятся и сходятся, как решения смертных меняют линии войн, как гибель одного ребёнка в забытой деревне через сто лет приводит к падению империи.

Он показывал, как можно влиять на судьбы мироздания. На судьбы тысяч миров. Не грубо. Не только войной, не только силой. Один шёпот в нужный разум. Один сон, вложенный в голову будущего пророка. Одна болезнь, пощадившая жалкого писца, который затем напишет книгу, способную изменить веру целого народа. Один спасённый предатель. Один убитый святой. Один шаг, сделанный на миг раньше.

Видеть всё это. Понимать. Направлять. Смеяться над теми, кто всё ещё считает силу меча вершиной власти.

Тзинч показывал мне могущество не просто Бога A ранга, а нечто, значительно превышающее этот уровень. Причём без ограничивающих пут Системы. Без необходимости возиться с верующими. Без обязательства размещать алтари в реальном мире, защищать их, кормить паству обещаниями, выстраивать жречество, следить, чтобы каждый второй фанатик не решил толковать мою волю удобным для себя способом.

Вместо этого черпать силу напрямую из самой Бездны. Стать по правую руку от самого Тзинча. Получить его силу. Его возможности. Его покровительство. Его знания о том, как не просто выживать в радуге миров, а вплетать эту радугу в собственную волю.

Не говоря уже о множественности не только сознаний, но и души. Эта часть его посулов была особенно опасной.

Я уже знал цену разделённого разума. Знал его пользу. Знал, как много можно сделать, когда одно сознание сражается, второе считает, третье следит за эмоциями, четвёртое анализирует ложь, пятое ищет выгоду, а шестое в этот же момент вспоминает, где ты оставил нужный артефакт. Но Тзинч предлагал больше. Не разумы, души. Не потоки мышления, самостоятельные опоры существования. Как делал это Лорд Афет. Как минимум схожесть тут я сумел увидеть.

Тзинч предлагал обрести настоящее бессмертие на просторах Бездны. Такое, которое невозможно прервать даже Столпам. Даже они потеряют власть надо мной. Даже конец существования радуги миров не будет означать конец моего существования. Этот образ ударил глубже прочих.

Конец всего. Схлопывающиеся миры. Гаснущие звёзды, целые кластеры, исчезающие за мгновения. Рвущиеся планы Бездны. Молчащие Боги сгораемые в Астрале с их же доменами. Система, потерявшая пользователей, законы и смысл.

А где-то в изменчивом океане Бездны, я. Не живой в обычном смысле. Не мёртвый. Не Бог, не демон, не преат, не жалкий старик Ирчин. Нечто иное. Множественное. Ускользающее. Сохраняющее себя там, где всё остальное становится прахом, ничем.

Соблазн был велик. Ужасно велик. Тзинч показывал мне силу, доселе мной не виданную. Параметры, превышающие пятый божественный предел. Значения в тысячу пунктов и выше.

Осознать их в полной мере я не мог. Моё Восприятие, мой Интеллект, всё, чем я сейчас обладал, упиралось в стену. Но образы давали намёк. Движение мысли, над которым время более не властно. Тело, для которого пространство становится условностью. Взгляд, способный видеть не только энергию, но и намерение мира сопротивляться. Понимание нитей мироздания так, как смертный видит собственные пальцы.

Я видел, словно в отражении, то видение вселенной, которое доступно Богам. Или тем, кто стоит над ними.

Энергии не просто текли, они дрожали в такт невиданных песен. Законы мироздания не просто работали, они сплетались в узоры. Судьбы не просто случались, они дрожали от прикосновения. В одном образе я стоял над городом, где миллионы существ молились моему имени, даже не зная его. В другом, разрушал целый мир, не поднимая руки, лишь меняя один поток вероятности. В третьем, смеялся в лицо Столпу Света, потому что его лучи проходили сквозь меня, не находя точки, которую можно уничтожить.

Всё это станет доступно. Стоит только отключить навык Крылья изменчивости Бездны Тзинча. Стоит только дать согласие на служение. Получить бессмертие не только от старости и времени. Физически перестать быть зависимым от самого времени.

Расположить святилище души в Бездне. Не на одном из её планов, где всё ещё существуют границы, территории, хищники, владыки и законы. Нет. Среди бескрайнего океана энергии и павших душ. Реализовать свой иной домен там, где пространство неустойчиво, где смерть не окончательна, где сама изменчивость может стать стенами, небом, почвой и кровью нового мира.

Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Именно поэтому от него нужно было отказываться. Потому что ни одной негативной стороны в нём не было.

Только мощь. Только помощь. Только немедленное восхождение. Только дар одному из истинных последователей, стремящихся к захвату всего сущего в тенета Бездны.

Слишком чисто. Слишком выгодно. Слишком щедро. Так не бывает.

Даже когда плату скрывают, она всё равно где-то есть. Иногда в конце договора. Иногда между строк. Иногда в самом факте согласия. Иногда в том, что ты перестаёшь задавать вопрос о цене, потому что уже начинаешь мыслить так, как нужно дарителю.

Тзинч продолжал предлагать своё покровительство. И неописуемо огромные возможности. Более того, эти возможности действительно подходили для возрождения моего домена. Подходили к его уникальной природе, к Чреву миров древа реальностей, к тем особенностям, которые я сам пока не понимал до конца. Изменчивость могла бы стать почвой, на которой домен расцвёл бы быстрее, чем на истинном свете. Или, точнее, не расцвёл, мутировал. Вырос бы чем-то огромным, многоруким, многоглазым, прекрасным и омерзительным одновременно.

Вот только защита крыльев изменчивости слабела. Чем дальше, тем сильнее. И это хоть в малости, но отрезвляло.

При том что выход я так и не нашёл. Приблизиться к нему с моей жалкой скоростью, подобной голодному нурглу в глубоком снегу, тоже не удавалось. Искра оставалась где-то впереди, но любые попытки ускориться либо начинали еще сильнее истощать защиту, либо отбрасывали меня назад. Я мог идти. Мог думать. Мог сопротивляться. Но не мог победить эту ловушку прямым усилием.

И именно из этого следовал один вывод. Выход есть. Если бы выхода не было, Тзинч просто ждал бы.

Дождался бы, когда мои силы иссякнут. Или, когда до истаивания крыльев изменчивости останется всего пара ударов сердца. Тогда он мог бы добиться своего не уговорами, а превосходством могущества. Сломить меня в момент полной беспомощности. Предложить выбор, когда выбора уже нет. Древние сущности, подобные ему, умеют ждать. Для них годы, словно пыль.

Но он спешил. Не внешне. Не словами. Но самим давлением. Оно, наоборот, длилось уже больше года моего медленного пути, если верить внутреннему хронометру. Больше года его голос точил внешние разумы, заставляя их постепенно сходить с ума. Больше года образы величия, голоса павших, видения будущего и вкрадчивые обещания бились о мои защиты. И всё же он продолжал давить. Не отступал. Не замолкал. Не давал мне остаться в тишине. Учитывая же, что, если я не буду совершать ошибок защита крыльев изменчивости могла продержаться еще много лет, возможно даже десятилетий, напор Тзнича выглядел именно как спешка. Благо для меня это уже не имело значение, ведь в своих защищенных разумах я знал, что решение существовало.