Текст книги "С тобой и без тебя. Нежный враг (Том 2)"
Автор книги: Лесли Локко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)
41
Бекки увидела их сразу же, как только вошла в дверь. Они беспорядочно стояли, прислоненные к стене на лестничной площадке. Она остановилась на пути к лестнице, подняла верхний холст и стала рассматривать каждую деталь.
– Чарли, подожди, – крикнула она наверх, – минутку.
Она отошла назад, смерив их оценивающим взглядом. Шесть работ в общей сложности – холсты, один больше другого, стояли один на другом. Интересно, подумала она, кто же художник.
Бекки посмотрела на картину. На ней было несколько планов. Закат, едва не фотографической точности и яркости… жемчужный и красный сияли в густых роскошных горизонтальных линиях поперек широких полотен. От кроваво-красного до самого бледного, нежного розового, почти прозрачного. Поверх всего были самые необычайные штрихи – картографические заметки… направление ветра, сила ветра, изобары, показатели барометра… она случайно знала о них из прогнозов погоды по телевизору. Очертания линий бурь, области высокого и низкого давления и построение электрических волн. Бекки стала внимательно всматриваться в рисунки, пытаясь прочитать их… может быть, это своего рода карта? Там были диалоги… написанные крохотными буквами названия… Роттердам, Ле Гавр, Кале, Лонг Бич, Монровия, Мыс Доброй Надежды, смесь заливов и портов со всего света. И вот, наконец, внизу работы… маркировка… которая походила на тысячи миниатюрных трафаретных меток… маленькие, странной формы овалы и продолговатые фигуры, которые покрывали всю поверхность заката и карты, где-то гуще, где-то реже. Невероятно, думала про себя Бекки, поднимаясь. Должно быть, понадобится вся жизнь, чтобы выполнить на холсте такое. Она посмотрела на другие полотна, там были похожие темы: из крупной чешуи перегруженное цветом яркое изображение фона, что-то вроде изложенной в письменном виде информации в среднем плане и штрихи, заполонившие все пространство на переднем плане. Рисунки были такие необыкновенные, что-то среднее между картографией, поэзией и живописью.
– Бекки! – позвал ее сверху Чарли. – Что, черт побери, ты там внизу делаешь? – крикнул он вниз.
– Иду, – машинально крикнула Бекки в ответ. Она быстренько взглянула на подпись художника – Саба Меретю. Необычно. Она поторопилась вверх по ступеням.
В понедельник утром она бодро шагала на работу. Мораг, владелица галереи, подняла глаза, когда Бекки вошла в дверь.
– Как прошли выходные? – спросила она, улыбаясь.
– Замечательно. Мораг, послушай. Я тут недавно кое-что увидела… у тебя не найдется минутки?
Тем же вечером спешившая на автобус Бекки находилась в приподнятом настроении. Она сделала это! Она смогла убедить Мораг не только взглянуть на картины, но еще и… если они ей понравятся, сделать выставку. Это было значимое событие, которого она давно ждала. Она работала помощником-куратором в маленькой галерее в Ист-Энде почти год. Это была потрясающая работа – она обожала ее. Она иногда не могла поверить, что ей приходится ждать так долго прежде, чем сделать что-то в конце концов с ее квалификацией искусствоведа и перестать притворяться, что однажды она станет художницей. Это как раз и произошло во время их встречи с Амбер и Мадлен в Лондоне два года назад. Теперь Амбер была добросовестным журналистом в престижном лондонском «Файненшл дайджест», а Мадлен оказалась доктором Мадлен Сабо и планировала стать первоклассным хирургом. А Бекки… что ж, она временно работала секретарем, когда они все вместе встретились за ужином. Тогда был странный вечер – все трое снова собрались спустя почти два года. После того как Бекки последний раз видела ее, Амбер вдруг решила вернуться в Нью-Йорк. Она провела два года в какой-то местной газете, набираясь опыта, как она им объяснила. Она хотела быть абсолютно уверенной, что никто и никогда не сможет обвинить ее в том, что она извлекает выгоду из своего имени или контактов Макса. Материал был низкосортный – местные новости; маленькие происшествия; появление нового члена женской сборной по американскому футболу – тем не менее у нее была своя колонка, и она могла гордо об этом говорить. Бекки запомнила, как она сидела напротив нее за столом, замерев от восхищения. Мадлен закончила обучение в ординатуре и, конечно же, получила место, где она могла спокойно готовиться к следующему этапу своей карьеры в Лондоне. Когда же Бекки стала рассказывать про свои дела – что ж, ей было почти нечего сказать. Она выпила за их успех и, утирая слезы, поклялась, что, когда они в следующий раз встретятся, она тоже сможет похвастаться своими достижениями.
Что было примечательно, так это как молниеносно все встало на свои места, едва она успела задуматься над этим. Она увидела рекламу в газете в понедельник после ужина.
«Требуется помощник-куратор. Новая альтернативная галерея. Живопись, включая фотографию, скульптуру, помощь в организации. Опыт предпочтителен, но не обязателен».Бекки даже толком не знала, что означает слово «альтернативная». Она сложила заметку, начиркала резюме и вложила его в конверт, надеясь, что из этого что-нибудь выйдет. На следующий день она прошла собеседование, а еще через день уже работала. Мораг, владелица галереи, в свои тридцать с лишним лет была жизнерадостной женщиной, которая приехала из Глазго и получила работу точно так же, как это сейчас сделала Бекки, – получила степень искусствоведа в Школе искусств Макинтоша… и просидела четыре года, бездействуя, удивляясь, почему никто не предлагает ей работать. Тогда она жила с шотландскими художниками, официантами и секретарями в маленьком чердачном помещении на Шарлотт-стрит в Ист-Энде, и именно тогда ей пришла мысль, что пришедшие в упадок здания этого района – подходящие места для выставок – точнее, выставок картин, которые не выставляли галереи Вест-Энда. Сначала их было несколько: ее галерея, основателем которой она являлась; выставочные помещения, которые располагались вниз по дороге на Шоредитч-Хай-стрит; Кавальер на Бинхэм-стрит и недавно открывшийся в музее «Виктории и Альберта» Институт искусств на Ривингтон-стрит. На улицах восточнее Ливерпуль-стрит было множество начинающих художников, живущих на чердаках над заброшенными магазинами, и Мораг знала их почти всех. Медленно росла ее репутация в умении распознать хорошие вещи приходящих и уходящих художников или определить шедевр. Она провернула два больших успешных дела за те три года, как открыла галерею. Это значило, что у нее в банке лежала некоторая сумма, и это давало ей возможность рискнуть пару раз.
Поэтому, когда Бекки ворвалась в понедельник утром и объявила, что она только что держала в руках самые потрясающиехолсты – ты только посмотри на них, Мораг… эта женщина просто гений, я говорю тебе! – та согласилась довольно охотно. Они с Бекки надели пальто и пошли к тому дому, где Бекки увидела картины. В тот вечер была вечеринка по поводу дня рождения какого-то друга возлюбленного Бекки, Чарли. Бекки тут же принялась искать художницу, но оказалось, что та ушла с этого праздника на другой. Так Бекки весь вечер пробегала по Шоредитч-Хай-стрит от одной вечеринки к другой в поисках женщины по имени Саба Меретю. Когда же она наконец нашла ее, то поняла, что молодая женщина была не только невероятно талантливой, но еще и перспективной звездой. Ей было двадцать с лишним лет, наполовину шведка, наполовину эфиопка; выросла она в Детройте, штат Мичиган, и совсем недавно переехала в Лондон. Она и сама была очень яркой. Тогда Бекки не волновало, была ли она милой – она была молодой, экзотичной и талантливой. Большего не требовалось. Она протянула Сабе свою визитку, взяла ее номер и пообещала связаться с ней вскоре.
– Итак, что ты думаешь? – спросила Бекки уже не в силах сдерживать волнение в голосе. Мораг молчала некоторое время, оценивая работы.
– Думаю… думаю, они очень красивые. У нее есть выставки? Она вообще где-нибудь выставлялась?
– Не думаю. Я… вообще-то, я забыла спросить.
– Что ж, выясни. Уверена, у нас определенно должно получиться что-то интересное с ней. Работы великолепны.
Бекки едва удержалась, чтобы не заключить ее в объятия. Они пошли обратно в галерею, оживленно разговаривая. К тому времени, как они подошли к галерее, они уже придумали название для выставки – «Разметка», – которое нравилось им обеим, и определили даты. Следующим шагом, который Бекки должна сделать сама, это привести Сабу в галерею для серьезного разговора и составления договоров.
Саба никогда не выставлялась в Лондоне, но оказалась проницательным дельцом. Она вошла в галерею в ярко разукрашенных джинсах и в розово-белом пиджаке, ее образ завершали жемчужные пуговицы и беспорядочные бусы. Она была маленькой, с рыжевато-коричневой карамельной кожей и большими серо-зелеными глазами; ее волосы представляли собой облако темных завитков, серебряные браслеты звенели на ее запястье каждый раз, когда она говорила. Бекки только увлеченно смотрела на нее. А в уме уже рождались варианты рекламы и раскрутки ее шоу. Огромный черно-белый рекламный щит с фотографией; маленькие изысканные изображения некоторых работ… отрывки из ее стихотворений, небольшие копии набросков новых работ. Если все пойдет как надо, их галерея станет такой же знаменитой, как Саба Меретю. Бекки была в этом уверена. И это она раскрыла ее.
Мораг внимательно слушала план Бекки по поводу рекламной кампании выставки. По выражению ее лица было ясно, что она была воодушевлена тем, что грядет. Впервые за время работы в галерее Бекки могла назвать дело своим собственным, и Мораг понимала волнение, возникавшее при наблюдении за своей растущей помощницей.
После того как контракты между галереей и Сабой были подписаны и согласованы все пункты, удовлетворявшие и Мораг, и Сабу, началась работа по организации самой выставки. Бекки пришлось переносить шесть огромных картин из холла в кладовую галереи. В студии Сабы были еще восемь более мелких работ, дюжина набросков на альбомных листах и рисунки в ее портфолио. Вместе они провели замечательное утро, рассматривая работы для выставки. Они отобрали двадцать рисунков, выполненных чернилами с фотографической точностью, чертежи, маленькую стопку произвольных композиций в цвете. Бекки предложила плоские легкие бамбуковые рамы и потертые белые паспарту в качестве фона для выставки картин, Саба согласилась. Они договорились со знакомым фотографом Сабы, чтобы тот сделал черно-белые фотографии для Бекки; все складывалось удачно. Оставалось почти три месяца в запасе до выставки; Саба пообещала закончить девять небольших работ к тому времени и доверила Бекки вести ее дела по финансовой и организационной части выставки.
Было почти восемь часов, когда Бекки вернулась домой в тот вечер. Мораг буквально выставила ее из офиса, посмеиваясь: «Иди домой! Отдохни!» Она взяла свой плащ и неохотно вышла.
Она открыла дверь, пытаясь понять, вернулся ли Чарли. Дом был пуст и безмолвен. Она прошла на кухню. Там было чисто и спокойно, верный признак того, что Чарли еще не вернулся. Бекки улыбнулась сама себе и поднялась наверх. В большой спальне, которая стала их гнездышком, как только они въехали, она сняла рабочую одежду и оглянулась по сторонам в поисках чего-то более удобного на смену. Через несколько минут в теплых брюках и шерстяном джемпере она спустилась вниз к холодильнику. Должно быть, Чарли на одном из очередных деловых ужинов – она не утруждала себя слежкой за тем, где он и с кем в тот или иной вечер. Чарли был одним из тех бизнесменов, которые с трудом могли объяснить, чем они занимаются, кроме посещения многочисленных ужинов. Он был очень привлекательный, невероятно востребованный, из хорошей семьи, которая имела немало связей; он побывал во всех возможных школах, и, хотя его исключили из университета сразу же после первого семестра, опыта ему было не занимать. Бекки со смехом вспоминала рассказы о том, как его принимали в компанию, где он работает вот уже десять лет, и в которой, как ни в какой другой, его обязанности подходят его чарующей и довольно ленивой натуре.
После окончательного исключения из Дарема он отправился путешествовать: поехал в Непал, вдоволь надышался опиумом, провел год на ферме и вернулся в Лондон, созрев для серьезной жизни. Так он рассказывал. Друг предложил ему «подыскать что-нибудь в Сити», и Чарли составил список фирм, которые нанимают выпускников университета, забыв на некоторое время, что сам таковым не является. Потом он отобрал две фирмы с наиболее приятными на слух названиями. На следующей неделе он прошел два собеседования довольно удачно, и одно даже увенчалось приглашением на ланч. Он опоздал на первое собеседование, заблудившись в множестве узких улочек вокруг банка, но добравшись, узнал, что тот, кто должен был проводить с ним собеседование, совершенно случайно оказался «за пределами офиса», его усадили на очень удобную софу и вручили стопку журналов, чтобы не скучать до приезда мистера Шерберн-Барриджа. Он замечательно провел время, читая «Татлер» и «Вог», игнорируя большинство финансовых журналов. В конце концов, после трех часов ожидания невысокий полный человек почтил его своим присутствием, похоже, невероятно довольный съеденным ланчем. Чарли проводили в кабинет этого самого человека, задали несколько вопросов о школе (Харроу); об университете (Дарем, обучение в котором, к сожалению, не продлилось долго); о связях в Сити (никаких) и предпочитаемых видах спорта (множество). Он вел себя немного настороженно – ведь не могло же быть все настолько просто. И все же так оно и было.
Неделю спустя он приступил к работе в качестве практиканта – аналитика инвестиций. Его смущало то обстоятельство, что он не знал, что это такое. Но за прошедшие десять лет он успешно справлялся со своей должностью и даже превзошел самого мистера Шерберн-Барриджа, занял свою нынешнюю должность посредника в банковских и торговых операциях, которую Бекки никогда не могла произнести, а уж тем более запомнить.
Чем бы он там ни занимался, это хорошо оплачивалось. Ко всему прочему, у него было неплохое наследство. Чарли был единственным ребенком. Его мать умерла, когда он был подростком, а отец отошел в мир иной, когда ему было двадцать три. Так, к двадцати четырем годам он остался с двумя домами – его навороченной холостяцкой квартирой в Ислингтоне и огромным загородным фамильным домом в Далвиче, где кругом был лес. Встреча с Бекки показала, насколько он одинок в этом мире. Он сказал, что она напоминает ему его мать, рыжеволосую женщину, довольно красивую и обаятельную. Бекки, слишком наивная, чтобы понять всю значимость его слов, решила, что это – лесть. Ему понадобилось три месяца, чтобы уговорить ее переехать в дом в Далвиче – это произошло год назад.
Она закрыла ногой дверцу холодильника и пошла к дубовому столу, на который они с Чарли наткнулись, когда ездили отдыхать в Испанию. Им пришлось переправлять его в Лондон на корабле, заплатив за перевозку в четыре раза больше стоимости самого стола. Его массивность и старина смягчали общий стальной интерьер кухни, на создании которого настоял Чарли. Она осмотрелась, ощущая пребывание в спокойной, умеренной роскоши. «Послушай, – невольно произнесла она про себя, – ведь я ни в чем не нуждаюсь». Плита «Ага», посудомоечная машина «Занусси», хлебница «Брабантия» и тостер «Долит». Чарли даже позволил ей сделать несколько художественных штрихов – жалюзи вместо занавесок и яркий персидский коврик в холле – цвет ржавчины, оливково-зеленый и бордовый – далеко не те мягкие свежие чистые голубые и белые цвета, что любил Чарли. Маленькие штрихи заставляли ее и людей, которым она показывала свое жилье, возвращаться сюда снова и снова. Ей нравилось принимать здесь гостей, даже толпу художников, которых Чарли, сам того не понимая, полюбил. Именно на вечере в честь директора издательства, которого Чарли знал, Бекки и увидела работы Сабы. Давид Маллам унаследовал маленькую, но престижную издательскую фирму от своих родителей, которая специализировалась на современном искусстве, и здесь Саба познакомилась с его обаятельной женой, которую звали Дот. Саба жаловалась на то, что резко почувствовала недостаток пространства, как только приехала в Лондон, и Дот благородно предложила ей складывать свои картины на чердаке в доме на Фурньер-стрит, где они жили с Давидом. Странное место проживания для директора издательства, заметила Бекки Чарли, но Чарли только потер кончик носа и сказал, что не одни художники могут судить, хорошее это место или нет, когда видят его. Он сам даже подумывал вложить немного денег в недвижимость в том же районе. Бекки улыбнулась и покачала головой. Чарли!
Бекки выдвинула стул и уселась, поставив на стол тарелку с нарезанным яблоком, салатом из капусты, моркови, лука и уилтширской ветчиной, наполнила большой бокал красным вином и развернула газету, что оставил для нее Чарли сегодня утром. Она пробежала глазами по заголовкам, нашла телепрограмму и быстро просмотрела ее. Ничего хорошего. Вернувшись мысленно к подготовке приближающейся выставки, она молча съела салат и ветчину.
Бекки уже почти спала, когда вернулся Чарли. Было слышно, как он спотыкался внизу, похоже, немного потрепанный. Ну и, конечно, – глухой удар и череда ругательств. Она перевернулась в ожидании дальнейших действий. Через несколько секунд дверь тихонько открылась, и показалась голова Чарли.
– Ты спишь? – прошептал он.
– Уже нет, – прошептала она в ответ.
– О, прости. Боюсь, я немного перебрал лишнего. – Он довольно неуверенными шагами подошел к кровати.
– Вижу, – поморщив нос, ответила Бекки. Запах сигар и портвейна. Чарли было тридцать четыре, а вкусы и манеры были, как у пятидесятилетнего.
– Правда? Как ужасно с моей стороны. – Он присел рядом с ней, улыбаясь. Рука юркнула под шелковое одеяло в поисках ее обнаженного живота.
– Ты в ночной рубашке, – сказал он, тяжело вздохнув.
Бекки рассмеялась.
– Ну и что?
– Как ну и что? Ты обещала не надевать ее.
– Когда? – спросила она, искренне удивившись.
– Сегодня утром. Помнишь? Я говорил тебе, что ухожу на ужин с Глисменом сегодня вечером, а ты спросила, поздно ли я вернусь, я ответил, что поздно и попросил тебя подождать меня и ничего не надевать, кроме этого. – Он покрутил цепочку у нее на шее другой рукой.
– Я ни слова не помню из подобного разговора, – сказала она, убирая его холодную руку.
– О нет, помнишь. – И нагнулся к ней. Его губы были такими же холодными, как и руки. Хотя язык был теплым и быстро нашел путь к ее губам, одарив их сладостью портвейна и легким привкусом шоколада. – Сними ее, – пробормотал он, стягивая с нее ночную рубашку. Повинуясь ему, она села и сняла ее через голову. Чарли остановился на минуту и включил маленький ночник у кровати. Ему нравилось смотреть на нее, он часто говорил ей об этом. Смотреть на бледную упругую грудь, молочно-белую кожу и маленький завиток пупка, что похож, как он говорил, на апельсин. Он снял с себя одежду и лег в кровать рядом с ней. Он уже был на пике возбуждения. А Бекки еще хотелось поиграть и подразнить – то, что она любила больше всего, – но, когда с его помощью она взобралась на него, Бекки спрашивала себя, что может быть лучше, чем иметь такого возлюбленного, как Чарли, который приходит в такой дом, как их, и который вошел в такую жизнь, как ее.
Ей было двадцать пять. Когда она думала об этом, что старалась делать пореже, – то не представляла себе, что это будет так легко. У нее есть всё и все, кого она только могла пожелать видеть. Год назад она и представить себе не могла, что все так резко и кардинально пойдет хорошо. Их свадьба была намечена на следующую осень, Амбер и Мадлен должны будут быть свидетельницами. Ни у одной из них не было парней. В те далекие прошлые времена, когда, казалось, у них было все, а у нее ничего, у нее было крохотное чувство, что она все-таки превосходит их в этом отношении. Бекки Олдридж ни дня не провела в одиночестве, с тех пор как полуобнаженная побывала в постели у Киерана Сэлла и открыла для себя все чудеса, что творит с большинством мужчин сочетание маленькой груди с розовыми сосками, гладкой кожи и хорошеньких ножек.
42
Амбер слышала о маленьком трюке: нужно сфокусироваться на чем-то постороннем, чтобы время пошло быстрее. Она пыталась отвлечься – хоть на чем-то, – но у нее не получалось. Она чувствовала, как в ногах болезненно сокращаются мышцы, и посмотрела на шагомер. Четыре мили – всего-то? – значит, ей нужно пробежать еще две. Шесть миль в день. Такова была заданная ею цель, и она достигнет ее, пусть даже ноги откажут, прежде чем она добежит до конца. Она продолжала бежать. С обеих сторон от нее мужчины и женщины были заняты тем же. Казалось, стадо диких животных в панике спасалось от чего-то бегством – двадцать пар ног ударяли о резиновые дорожки одновременно. Она продолжала бежать.
Пятнадцать минут спустя все было кончено. Она выполнила необходимые после бега упражнения, утерла пот со лба и направилась к душевым – самая приятная часть любых тренировок. Она включила бег в свое ежедневное расписание: три раза в неделю после работы. Каждодневное сидение перед компьютером, жаловалась она Бекки, все равно отбрасывало все ее усилия на прежние позиции. Она приняла душ, быстро переоделась, вышла из спортзала и села на автобус, где были свободные места. Роскошь. Она была дома, когда начались восьмичасовые новости.
Когда она вошла в дом, то услышала, что на автоответчике работает сигнал. Кто-то недавно звонил. Она включила свет, бросила плащ на стул и подошла к автоответчику. Шесть сообщений – маленькая красная лампочка яростно извещала ее об этом. Она включила его и отошла к холодильнику. Все от Макса, к счастью. Хотя прошел уже почти год молчания, она все же до сих пор каждый раз с тяжелым сердцем поднимала трубку: Генри, наверняка он. Она выслушала Макса, его глубокий голос наполнял всю квартиру. Она должна перезвонить ему на Менорку сразу же, как только получит сообщение. Новости уже начались, думала она, придвигая к себе телефон. Она посмотрит их еще раз в десять. Она набрала его личный номер.
– Привет, – сказала она, устроившись на софе с бокалом вина в руке. – Я только что получила твои сообщения. В чем дело?
– Где тебя носило? – раздраженно ответил Макс. – Я весь день пытался до тебя дозвониться.
– Меня сегодня целый день не было в офисе, я проводила интервью кое с кем. А потом была в спортзале.
– А. Хорошо. Послушай, сделай мне одно одолжение.
Амбер приподняла брови. Одолжение? Макс просит ее об одолжении?
– Какое именно одолжение? – спросила она осторожно.
– Мне нужно кое-что написать. Статью… журналистскую статью. О проекте, который мы запускаем. Мне нужно, чтобы ты поехала в Бамако…
– Куда? – Амбер вдруг привстала.
– В Бамако. Мали. Мне нужно, чтобы ты съездила туда в следующем месяце. Это необходимо сделать, прежде чем…
– Макс. Я зарабатываю себе на жизнь! Я не могу вот так просто встать и поехать куда-то по первому зову. Кроме того, о каком проекте ты говоришь?
– Это не просто первый зов – у тебя же есть отпуск? Это очень важно, Амбер. Мне нужны комментарии по этому делу… послушай, почему бы нам не встретиться на этих выходных. Я приеду в Лондон, если хочешь. Мы пойдем поужинаем, и я объясню тебе все как есть.
– Но ты не можешь… я хотела сказать, у тебя, должно быть, сотни других журналистов, которых ты можешь попросить об этом. Почему именно я? Как бы там ни было, ведь это будет странно выглядеть… что именно я пишу о твоем проекте статью.
– В том-то все и дело. Я не хочу, чтобы кто-то знал о моем участии в проекте. Послушай, я позвоню тебе в воскресенье, хорошо? Мы поужинаем в моем клубе.
И с этими словами Макс повесил трубку, а Амбер неподвижно сидела на софе, уставившись бесцельно в телевизор, разозленная и заинтригованная. Она сделала глоток вина. Нет, здесь было что-то другое. Танде Ндяи. Это должно было быть как-то связано с ним. Амбер видела его еще однажды после того праздника четыре года назад. Они с Максом стали невероятно близкими друзьями, несмотря на большую разницу в возрасте. Ее раздражало то, что ее чувства к Танде ни капли не изменились с той вечеринки. Слегка перехватывало дыхание, незаметно убыстрялся пульс. Он пробуждал в ней интерес, вот и все – или, по крайней мере, она внушала себе эту мысль. Она не была настолько дерзкой, чтобы рискнуть подумать о том, что могло произойти тогда между ним и Паолой. Второй раз она видела его, когда они с Максом по пути на Дальний Восток останавливались в Лондоне на день в Холланд-парке. Она была дома, они обменялись самыми банальными фразами, и, похоже, этого оказалось недостаточно, чтобы поднять интересующий ее вопрос: «Кстати, вы не спали с моей сестрой? Или она с вами?» Он раза два обмолвился о ней, когда они приехали, но когда Амбер стала придумывать, как развить этот разговор, в кухню вошел Макс, и оба вскоре после обеда уехали. Естественно, этот короткий визит снова напомнил ей о нем, и чтобы еще раз забыть его, ей понадобилось несколько недель. Необычный и красивый мужчина. Некоторое время она развлекала себя, придумывая прилагательные, описывающие его: неотразимый; сдержанный; сложный. Она остановилась. Не стоит позволять своему воображению такие вольности.
А теперь по вине Макса мысли о нем снова заполонили разум. Черт. Ей не терпелось узнать, в чем же состоял проект. Макс стал таким рассеянным за последние месяцы. Он все время пропадал на Дальнем Востоке; в Австралии; Нью-Мехико… он все время откладывал разговор о том, где он находится и чем именно занимается. Когда она последний раз была дома, холл был завален доставленными для него книгами. Амбер попыталась быстренько взглянуть, о чем были эти книги, но коробки были настолько плотно закрыты, что ей не удалось этого сделать. И после всех проблем с Киераном его кабинет и спальня были заперты, когда Макса не оказывалось в Лондоне, поэтому у нее не оставалось ни единого шанса выяснить что-либо. Что ж, что бы там ни было, она скоро все выяснит. Амбер снова подняла трубку телефона. Мадлен оставляла сообщение позапрошлой ночью.
Макс пришел в столовую клуба в исключительно хорошем настроении, широко улыбаясь. Загоревший, подтянутый, сияющий. О чем бы он ни принялся сейчас ее просить, это что-то далеко не пустяковое дело. Макс в жизни не просил ее об одолжении. Она даже сомневалась в том, просил ли он вообще когда-нибудь чьей-либо помощи.
– Дорогая, – Макс подошел к столику. Сердце у Амбер так и упало. Скорее небо упадет на землю, чем Макс назовет ее дорогой.
Он подождал с разговором, пока они ели и им принесли по чашечке эспрессо. Он аккуратно промокнул салфеткой уголки губ и облокотился на спинку стула.
– Мне нужно, чтобы ты написала кое-что для меня, – сказал он, перейдя прямо к делу. – Комментарий. Я объясню тебе, что именно мне нужно, а ты решишь, как лучше это сделать.
Амбер недоверчиво кивнула. Конечно же, Макс уже заранее знал, что она выполнит его просьбу. Она поставила свою чашку на стол и принялась слушать. Рассказ о предстоящем деле, едва успев начаться, показался ей довольно заманчивой перспективой.
Вот уже несколько лет, начал Макс, он не мог жить спокойно. Ничего особенного, просто какое-то ощущение, что былой азарт исчез из его игры; под игрой он подразумевал его удачные сделки. Он достиг пика своих возможностей – у него было достаточно денег, чтобы даже его внукам не пришлось никогда работать, если они того пожелают. Его уважали, боялись и презирали в одинаковой степени. Редкие сделки обходили Макса стороной, его влияние предопределяло исход сделки задолго до того, как он лично вмешивался в ее ход. В профессиональном плане он тоже был на высоте. И стремиться ему было некуда, если только не обратно по убывающей, а это, естественно, определенно исключено.
Когда он познакомился с Танде Ндяи на борту самолета до Восточного Берлина в 1986 году, в нем уже проснулся интерес. Молодой многоязычный младший государственный министр с завидным набором языков, культур, он был в курсе всех политико-социальных нюансов и мировых событий… К тому же умел держать себя в руках при излишней концентрации внимания на нем окружающих людей.
Макс вернулся в Лондон, после того как разобрался с делами в Восточном Берлине, и, когда у него оказалось свободное время, решил изучить местоположение Мали в одной из роскошных энциклопедий, которыми были заставлены стены. Там было мало данных о Мали. И он заказал несколько французских книг об этой стране – похоже, на французском было доступно больше сведений – после этого, совершенно случайно, Макс ждал своего старого друга, и пока он ждал его, ему дали почитать журнал «Нешнл джиогрэфик». Главной темой оказалась «Мали: королевство соли», и статья настолько захватила Макса, что он прочитал ее за пять минут, извинился за то, что не может дольше ждать, и бросился вниз по лестнице, к огромному удивлению секретаря в приемной. Не теряя времени, он сел в первое же попавшееся такси и направился в Британскую библиотеку, где попросил собрать для него все книги, журналы и статьи, которые только были связаны с двумя темами: соль и Мали. Неделю спустя его секретарь доставил книги, которые он заказывал, и Макс принялся читать. Это заняло добрых две недели, но зато, закончив читать, Макс уже имел четкую идею. Безумную, сумасшедшую, даже смешную идею… но она захватила его так, как не захватывало ничто за последние годы.
Мали, объяснял он Амбер, сидящей перед ним с широко открытыми глазами от удивления, когда-то была огромной и богатой империей и была основной в общей торговой сети в Сахаре. Такие города, как Тимбукту, Диене, стали едва ли не легендарными центрами торговли, образования и культуры для сотни поколений европейцев. Соль была настолько ценной для людей южной Сахары, что в местах типа Тимбукту она была на вес золота. Однако к девятнадцатому веку были проложены другие торговые пути, новые династии стали главенствующими, а власть и влияние империи Мали ослабли. Франция колонизировала почти всю среднюю полосу Западной Африки, назвав ее Западным Франкским Суданом, так за несколько десятилетий империя окончательно распалась. «Почему нельзя было проводить мои уроки истории с таким же интересом и азартом?» – хотела спросить его Амбер. Она никогда не видела Макса таким оживленным.
Статья, которую Макс вычитал в журнале «Нешнл джиогрэфик» была в основном по историческим фактам – десятки живописных снимков местности, потрясающие руины в Диене и Тимбукту, мечети, сделанные в большинстве своем из глины и грязи, и тому подобное. Но что действительно привлекло внимание Макса, так это изображения и короткие описания соляных копей, расположенных на дальнем севере страны в Таоуденни и в Тегазе. В одной из заметок о копях – Макс не помнил ее дословно – рассказывалось о слепом человеке, который провел всю свою жизнь, занимаясь только тем, что водил караваны верблюдов, нагруженные солью, по пустыне в Тимбукту. По мере того как гид старел, он стал терять зрение, но не соглашался оставлять работу. Некоторые провожатые, что были помоложе, частенько подшучивали над ним, проверяя, знает ли он, где они находятся. Слепой старик останавливался, брал пригоршню песка и рассеивал ее по воздуху. Он всегда точно знал, где они находятся, по запаху песка.
