Текст книги "С тобой и без тебя. Нежный враг (Том 2)"
Автор книги: Лесли Локко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
Часть третья
30
Нью-Йорк, США 1986
Трое мужчин пожали друг дугу руки. По оконному стеклу неустанно бил дождь. С восемьдесят восьмого этажа казалось, что туман и облака густо заволокли улицы там, внизу. Макс взял свой плащ и портфель и едва улыбнулся двум мужчинам, прежде чем пойти к лифту. Ему нужно еще сделать несколько звонков. Переговоры по поводу этой последней сделки почти подошли к завершающей стадии, и, как и всегда, Макс снова оказался той самой фигурой, которая стала решающей в воссоединении двух сторон. Неожиданный вышел альянс: Уолтер Спраг, агент по продаже недвижимости из Бруклина, и Морган Ковик, специальный уполномоченный городского планирования. Спраг работал над приобретением полузаброшенного здания на пересечении Пятьдесят пятой и Пятой авеню в центре Манхэттена вот уже два года. Это была не простая покупка с многочисленными препятствиями, поджидавшими на каждом шагу, – получить разрешение на планирование оказалось не так-то и просто: земля, на которой стояло здание, не подлежала продаже; срок аренды земли истечет только через тридцать лет, – и это еще далеко не все проблемы. Но Спраг, что бы там ни выяснилось, был не тем человеком, который легко сдавался, и он упрямо пробивал себе дорогу к цели, пока не провел последние переговоры между владельцами здания и владельцами земли – итак, сделка была назначена. Казалось, все могло рухнуть в любую минуту. Спраг вложил почти все свои средства в финансирование проекта: если ему удастся, то он сделает все, чтобы это был самый первоклассный небоскреб в мире. Все было устроено, и обстановка всеобщего желания покончить с этим начинала становиться гнетущей. Спраг был отчаянным человеком до встречи с Максом Сэллом. Все крутилось вокруг продажи земли – и владелец, престарелый нью-йоркский миллионер по имени Фрэнк Керредайн, похоже, не собирался торопиться.
Макс ответил на телефонный звонок в своем кабинете на Менорке, наблюдая за волнующейся поверхностью моря. Он сказал Спрагу, что подумает над тем, что можно сделать, и перезвонит ему через несколько дней. Он положил трубку и нахмурился. Фрэнк Керредайн. Что-то шевельнулось в его голове при мысли об этом имени. Макс знал это имя – он даже представлял себе, как выглядит этот человек, но это еще не все… он снова обратил свой взор к морю, погрузившись глубоко в мысли. Через пятнадцать минут он пришел к решению, поднял трубку и стал набирать номер.
Швейцар в апартаментах Макса в Манхэттене широко улыбался, когда он выходил из машины.
– Добрый день, мистер Сэлл, – сказал он, придерживая зонт у него над головой.
Макс приветливо кивнул ему.
– О, а это совсем недавно пришло на ваш адрес, сэр, – продолжил швейцар, вынимая белый конверт.
Макс взял его и вошел в вестибюль. Он открыл конверт, направляясь к лифту. Два билета в первый ряд на игру Нью-Йорк Джет на Мэдисон-сквэр сегодня вечером. Незамысловатые слова признательности в подписи: «С благодарностью, Уолтер». Макс улыбнулся. Билеты были совсем неплохой задумкой в качестве жеста благодарности. Конечно, Спраг не мог знать, что он ненавидит баскетбол. Тогда ему в голову пришла одна мысль – Амбер и ее друг Генри как раз гостили у него несколько дней… может быть, они захотят пойти? Он сунул билеты во внутренний карман пиджака и открыл входную дверь.
В огромной квартире было пусто. Амбер и ее до смешного высокий и самоуверенный друг Генри приехали через несколько дней после того, как оба окончили университет с ученой степенью. Несмотря на то что он противился этому, Макс гордился дочерью – она была единственной из его троих детей, кто поддерживал марку. Хотя он не был подвержен постоянному самоанализу, его иногда мучил вопрос, было ли его предвзятое отношение к высшему образованию результатом того, что сам Макс его не получил. Он вошел в гостиную, развязывая галстук, и налил себе выпить. Устроившись в одном из кожаных кресел, включил стерео. Для него было необычно проводить вечер дома вот так – он собирался прийти домой, прильнуть к телефону и провести весь вечер, улаживая дела, но сделка, которую он только что провернул, ввела его в какое-то печальное настроение. Он поудобнее уселся в кресле и полностью отдался нахлынувшим на него волнам «Пиано квинтета» Шуберта. Он был доволен утренней встречей. Амбер спросила его не так уж давно, в чем секрет его успеха… он растерянно улыбнулся и пожал плечами. Связи, друзья, знакомства… он промямлил ей в ответ что-то вроде этих слов. Еще глоток виски. Но ведь так оно и было. Берясь за сделку, он просто задавал ей нужное направление. Ввиду этого он и заходил порой в безвыходное положение. Уолтер Спраг, самоучка из Огайо, пытался решить вопрос с Фрэнком Керредайном, тайным нью-йоркским миллионером. Керредайну не нужны были деньги, и его не интересовала продажа земли, и тем более ему даром не нужен был маленький агрессивный путч из Толедо, угрозы Огайо судебными процессами и тому подобными вещами. Но у Макса в памяти возникли некоторые вещи. Фрэнк Керредайн – не было его настоящим именем. Макс знал его еще и под именем Фоси Карради. Иракский еврей из Багдада, который приехал в Лондон в пятидесятых годах без единого пенни в кармане, пытаясь попасть в Нью-Йорк. В те далекие времена Карради был шустрым малым, который занимался всякого рода обменом – старейшим ремеслом из рода торговли. В годы, следовавшие сразу же после войны, многим странам недоставало своей собственной валюты, а некоторые сталкивались с политически мотивированными эмбарго. В любом из этих случаев обмен был единственным способом провезти импортные товары на территорию страны. Древесину можно было обменять на партию сардин, а их, в свою очередь, – на металл.
Карради был прирожденным дельцом по бартеру, но ему не хватало связей для полной уверенности, что его круг продаж не разорвется. Он познакомился с Максом Сэллом совершенно случайно при помощи общих друзей в 1956 году. Макс помог свести нужных людей, которые сделали Карради первые большие деньги – деньги, которые он сам получал только в Бруклине. Партия фисташковых орешков из Ирака была успешно обменяна на партию яичного порошка, привезенного из Шанхая вместе с несколькими сотнями рулонов сырого шелка. Макс помог устроить яичный порошок на пекарню в Мидлэндс, а шелк в Дебенхамс. Карради не много заработал на условиях, предложенных Максом, тем не менее он избавился от лишних неприятностей. Он был благодарен. А Макс никогда не забывал то, что узнал тридцать лет тому назад. Именно в этом, хотел он сказать дочери, и есть секрет его успеха.
31
Прогуливаясь по Пятой авеню с угрюмым Генри, Амбер погрузилась в молчание, ей было неспокойно от мысли, правильно ли она поступила. Они пробыли в Нью-Йорке целых четыре дня – достаточно, чтобы Амбер решила, что хочет остаться здесь, и остаться без него. Она пыталась поговорить с ним за завтраком этим утром… но было уже ясно, что Генри не одобрит ее планов.
– Что? – бессвязно проговорил он, уставившись на нее удивленными глазами. – Здесь? Остаться в Нью-Йорке?
– Да. А почему бы и нет? – ответила Амбер, хотя у самой сердце едва не остановилось.
– Но… ты никогда… почему мне об этом не говорила? Я хотел сказать, что мне тогда делать? Почему бы тебе не устроиться на работу в Лондоне? Ты никогда не изъявляла желания остаться… – Его голос так мерзко затихал. Несколько посетителей маленького кафе покосились на них.
– Эта мысль пришла мне в голову совсем недавно, – сказала она, и ее голос даже ей самой показался неубедительным. Генри отвел глаза в сторону. – В любом случае, ведь это ненадолго. На лето, возможно.
– О, правда? И кто же собирается организовывать это? Папочка?
– Все совсем не так, – бросила она ему в ответ. Она чувствовала, как начинают краснеть ее щеки. Генри знал, как потрепать нервы. Уходя из дома, Амбер и не подозревала, насколько огромна была тень Макса и как сильно она попадала под нее. Первый месяц в университете она провела, пытаясь убедить всех, что она не та высокомерная наследница, за которую ее все принимали. Но у нее ничего не вышло. Неважно, что она упорно старалась добиться этого, влияние Макса с его миллионами не оставляло ее ни на минуту. Никто не верил – и в дальнейшем не поверил, – что она была совершенно обычной студенткой, как и все остальные, зарабатывала себе на жизнь, снимала квартиру, связываясь то с одним, то с другим… Но то, что ее сестра не вынимала свой нос из журнала «Хеллоу» и вечно висела на руке то у одного, то у другого неприлично богатого молодого человека, что отец купил ей квартиру в доме со швейцарами на втором году обучения и что она встречалась с Генри Флетчером, за минутку общения с которым большинство девчонок зуб бы отдали… – словом, все это лишь приукрашивало образ, далекий от правды. Ей хотелось прокричать им: «Я не зазнайка, и родилась я не с серебряной ложкой во рту, и я так же уязвима и одинока порой, как и все вы!» – однако гордость не позволяла ей сделать этого. Знаменитая сдержанность Сэллов. Макс ненавидел слабость, и Амбер, естественно, всегда была сильной.
После тех первых, довольно болезненных месяцев она научилась игнорировать разного рода остроты, когда Макс и Паола появились в СМИ в безупречном виде, и когда те, кто стали верными друзьями по курсу, вне университетского бара в конце года обсуждали план летнего путешествия, поехать в которое ее, конечно, не пригласят. Сначала это огорчало ее – она бы с удовольствием отправилась в туристическую поездку по Таиланду или Южной Америке или в любое другое место, выбранное Софи Эллертон и Мэнди Босворс. Но у нее был Генри. Несколько раз за то время, пока она училась в университете, Амбер задавалась вопросом, что было бы, если бы у нее не было Генри… все было бы иначе? Наверное, ей пришлось бы туго? Мадлен часто говорила ей, насколько важна ее внешность – то, как она держит подбородок, немного выше, чем все остальные; едва заметно сдвинутые брови, и этот леденящий, пронизывающе голубой цвет глаз, – но Амбер всегда отмахивалась от ее слов. Мадлен говорила, что ей пришлось долго собираться с духом, чтобы заговорить с ней об этом, и все же сначала она подошла с этим вопросом к Бекки. «Остыньте, Сэлл», – было ее любимым выражением. Но Амбер просто не замечала этого.
– Итак, скажи мне… как на этот раз твой папочка собрался облегчить тебе жизнь? – снова спросил Генри, вернув ее из воспоминаний к реальности.
– Макс тут ни при чем! – Амбер вдруг прослезилась. – Я в состоянии сама найти работу, и ты знаешь об этом. Я подам заявку на прохождение практики в клинике. Это продлится всего лишь одно лето, и потом снова вернусь в Лондон, и мы сможем… продолжить наши отношения.
– Да, точно. Конечно. Продолжить. И что, черт побери, я буду делать в это время? – Тон Генри был такой удрученный. Он отвернулся от нее. Амбер вздохнула.
Сложно было угодить всем. Она хотела показать Максу, что три последних невероятно сложных года, проведенных в университете, не прошли даром. Конечно, у нее была всего лишь первая степень, но, как заметил Макс, этого и следовало ожидать. Он не сказал открыто, но смысл был ясен и был он таков: наследие умов Сэллов причиной всему, а не заслуги Амбер. Он даже ни разу не поинтересовался ее жизнью в университете, нравится ли ей там или нет и тем, что она планирует делать дальше. Каким-то образом ее достижения были приписаны ему. После того разговора она выскочила из-за обеденного стола вся в слезах.
– Послушай, это всего лишь на лето. – Она попыталась умиротворенно улыбнуться Генри. Но ей это не удалось.
Пару дней спустя они с Генри лежали на полу в гостиной и смотрели телевизор, когда совершенно неожиданно домой пришел Макс. Он присоединился к ним, более того, он обоим налил по стакану бренди, а сам уселся на диван напротив. Он сообщил им, развязывая галстук, что его должны показать по телевизору. Какое-то интервью с журналистами – он сам не знал, почему его все еще волнуют подобные вещи. Амбер поймала восхищенный взгляд Генри. Она знала, что, несмотря на саркастические комментарии, Генри хорошо относился к Максу – Макс был ему вместо отца, которого ему так не хватало. Когда все трое обратили свое внимание к телевизору, Амбер увидела гордость и вожделение в лице Генри. Это должно было бы порадовать ее. Но не порадовало. Как ни странно, но именно Генри восхвалял внешность Макса, расхваливал его галстук, рубашку, то, как он вел себя с журналисткой – хорошенькой девушкой с честным выражением лица. Амбер молча лежала рядом. После той лести, что наговорил здесь Генри, любые ее слова покажутся подлой ложью или, еще хуже, прозвучат глупо. Макс ничего не говорил, просто медленно потягивал свое бренди, сосредоточив внимание на экране. Когда интервью закончилось, получасовой плотный диалог вызвал у Амбер ощущение смущения и неудобства, не из-за Макса, конечно, а из-за бедной девушки – она ждала почти со страхом, что отец скажет, когда отведет глаза от телевизора. Он сам был хозяином интервью, оставляя в стороне вопросы, на которые не хотел отвечать, путая тем самым журналистку, терявшую то и дело нить разговора.
– Девчонка дерьмо, – провозгласил Генри, оперевшись на локоть и глядя на Макса. Амбер кивнула. Но Макс на этот раз удивил ее.
– Нет… Она мне понравилась, – сказал Макс мягко. Амбер и Генри уставились на него. – Она была неплоха. Знала свое дело. Даже очень неплохо. – Генри хотел согласиться с Максом, конечно же, и таким испепеляющим взглядом посмотрел на нее… что она едва не расплакалась. – Нечасто можно встретить такую женщину, – добавил Макс, поднимаясь с дивана.
– Что? – Генри не мог подавить в голосе охватившее его разочарование. Он, естественно, весь вечер обдумывал слова Макса.
– Внешность и мозги. Всегда либо то, либо другое. – С такими словами Макс покинул комнату.
– Он… такой… резкий сегодня, – прошептал Генри, притягивая Амбер ближе к себе. Она ничего не ответила. Она не могла признаться ему в том, что вдруг поняла, каков был смысл слов Макса. Свобода. Ничего особенного – просто случайная фраза… но все сразу стало так очевидно. В этот момент она точно знала, что хотела сделать, кем хотела стать сию же секунду. Диана Мортон, или как там ее звали, вдруг пояснила ей, как это сделать. Она могла легко со всем этим справиться – следить за своей внешностью, фигурой, одеждой, как всякая нормальная девушка на планете Земля, особенно как Паола с картины – и пользоваться своими знаниями, не боясь, что такие мужчины, как Макс и Генри, отвернутся от нее. Этим стоило восхищаться: ум и красота… Макс так сказал. Он восхищался этим. Диана Мортон понравилась ему. Амбер тоже хотелось понравиться отцу.
– Пообещай мне, что это продолжится не дольше лета, – нарушил ход ее мыслей голос Генри. Она резко кивнула, расслабившись, когда он задвигался по комнате. Она не могла придумать еще один более убедительный аргумент в пользу того, чтобы она осталась.
– Обещаю.
– И ты будешь звонить мне каждый день?
Она снова кивнула головой:
– Каждый день.
И это привело ее в ужас.
32
В то время как все праздновали получение своих ученых степеней, третьекурсники в Эдинбурге только начинали проходить практику. В момент спора Генри и Амбер в кафе Манхэттена у Мадлен как раз подходила к концу восемнадцатичасовая смена.
– Вот, – и мистер Сампль, педиатр-консультант, взял из трясущихся рук Мадлен нить. – Позвольте мне. Смотрите внимательно, – сказал он таким голосом, который ясно давал понять его нетерпение и усталость от некомпетентных студентов, которых то и дело посылали к нему на практику. Он взял крохотную ручку ребенка, нащупал мягкое место чуть ниже локтя и, не успела Мадлен глазом моргнуть, ввел тонкую иглу, наложил шов и уже успокаивал визжащего дитя. Доктор снова обратился к ней: – Вот как это делается, мисс Сабо, быстро, молча и без эмоций. Сбережете свои нервы и нервы ребенка, не сомневайтесь.
Его голос раскатился по всему отделению. Несколько медсестер обернулись, подавив смех. Мадлен смотрела на него, раскрасневшись, ведь она пятнадцать минут пыталась убедить себя ввести иглу в руку ребенка, но безуспешно. Правда была в том, что она так устала, что не могла здраво осознавать, что она делает. Она вот уже двадцать четыре часа дежурила в отделении скорой помощи почти без перерыва, не считая получасовой дремы в кабинете младшего врача в три утра. А сейчас уже пять часов дня, и она просто-напросто не могла бороться с закрывающимися глазами. Мистер Сампль посмотрел на нее.
– Поспите немного, мисс Сабо. Пятнадцать минут творят чудеса. Позовите меня, если что-то снова будет не в порядке.
Он коротко кивнул ей и исчез. Мадлен держала ребенка на руках и застенчиво улыбалась медсестрам.
– Вот так, я возьму его, – сказала одна из сестер, протянув руки к ребенку. – А ты иди… там в служебном помещении в конце коридора есть раскладная кровать. Иди. Я разбужу тебя через тридцать минут.
Мадлен одарила ее преисполненным благодарности взглядом. Все тело ныло и ломало, а движения были словно скованы свинцом. Желание поспать было непреодолимым… она медленно поплелась по коридору, сознание отключилось уже до того, как она открыла дверь в комнату.
Мгновение – и она резко проснулась. Перед ней стояла медсестра. Мадлен с усилием встала на ноги.
– Еще одного пациента привезли, – сказала сестра извиняющимся тоном. – Я дала тебе поспать столько, сколько могла. Гастроэнтерит – ему девять лет. Я послала за младшим врачом-стажером.
– Сколько… сколько я проспала? – спросила Мадлен, натягивая халат.
– Около часа, – ответила сестра, следуя за ней, когда они выходили из помещения. – У малыша все в норме. Матрон на дежурстве сейчас, иначе я дала бы тебе поспать еще немного.
– Час? – уставилась на нее Мадлен.
– Пролетел словно секунды, не так ли? – согласилась с ее удивлением медсестра, улыбаясь сочувствующе. – Ты привыкнешь, не переживай.
Мадлен ничего не ответила, когда они вышли в коридор. Привыкнуть? Она сомневалась в этом.
Шесть часов спустя, мертвецки устав и еле держась на ногах, она кое-как взвалила на себя свою сумку и поплелась к лифтам. У нее было двенадцать свободных часов. Она совершенно точно знала, как проведет их. Во сне. Она жадно нажала кнопку первого этажа.
– До свидания, Мадлен, – выкрикнула одна из сестер, когда лифт наконец пришел. – Прямо в кровать. Выспись!
Мадлен изобразила слабую улыбку. У нее даже не было сил поднять руку. Она вошла в лифт и, пока тот опускался на первый этаж, едва не заснула крепким сном.
33
Бекки вот уже третий раз за утро просматривала сегодняшние газеты. Она сидела на полу гостиной в доме своих родителей, совсем упав духом.
– Чаю, дорогая? – крикнула ей мама из столовой. – Может быть, ты хочешь есть?
Бекки покачала головой:
– Нет, все хорошо, спасибо. Просто смотрю, что есть в газетах.
– Ты обязательно вскоре что-то найдешь, милая. – В дверь вошла Сьюзан Олдридж. – А это не терпит спешки, ты же знаешь.
– Я знаю, мама. Но я не собираюсь провести следующие шесть месяцев в своей старой комнате так, словно ничего не изменилось, – резко ответила Бекки.
Она была дома вот уже целый месяц, и ее все устраивало, хотя после трех лет вдалеке было немного сложно привести все в порядок.
– Конечно нет, дорогая, – тут же механически ответила ее мать. – Я только хотела сказать… что ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. Мы все очень рады видеть тебя снова дома.
Бекки ничего не ответила.
– Что бы ты хотела на ужин? – продолжила ее мама, не обращая внимания на молчание Бекки.
– Я не знаю… не могу думать об ужине сейчас. Только одиннадцать часов утра!
– Хорошо, тогда я пошла за покупками, если тебе что-то надо…
– Мама! Пожалуйста! Я пытаюсь найти работу. Мне совершенно все равно, что у нас будет на ужин, – процедила дочь сквозь сжатые зубы.
– Хорошо-хорошо. Что ж, тогда я ушла, дорогая. Увидимся позже.
Бекки кивнула, снова вернувшись к своим газетам. Ну и ну. Целый час или, может быть, даже два она побудет в одиночестве. Блаженство. Она взялась за ручку.
Через полчаса она признала свое поражение. Отбросила газету в сторону и встала. Просто-напросто в газете еще не опубликовали все объявления по приему на работу последних выпускников со степенью в искусстве – с третьей степенью, если быть точным. Писать бесполезно. После трех лет, проведенных в одном из местных начальных колледжей искусства, она поняла, что талантом не обладает и умна не настолько, чтобы появиться перед всеми. Бекки однажды подслушала, как кто-то без капли жалости сказал, что она была компетентным иллюстративным художником, одной из тех, кого приводило в восторг изготовление поздравительных открыток. Тогда ей казалось, она никогда не сможет преодолеть это потрясение, но потом ей стало все равно. Если пошло на то, что все искусство помешалось на потрясении людей отталкивающими изображениями мертвых тел и искалеченных останков птиц – что и сотворил третьекурсник, выиграв впоследствии желанный приз Гордона Маннинга в прошлом году, – что ж, удачи им. Быть художником, как Бекки вскоре поняла, не значит просто уметь рисовать, как она предполагала. Это значило уметь думать – иначе нечего делать с талантом или техникой. Если она хочет научиться думать, объясняла она однажды раздраженно Амбер, ей придется поступить на философское отделение. Она хотела рисовать, она хотела быть художником… но, похоже, больше никто не разделял ее мнения. Да кому это было нужно? Она в замешательстве приостановила ход своих мыслей. Кого она обманывает? Ей всегда было важно, что думают другие.
Бекки посмотрела на часы. Был почти вечер. Она устала. Рядом даже не было Амбер, которая отвлекла бы ее. Она вообще редко видела Амбер в течение последнего года – та постоянно куда-то уезжала с Генри, занимаясь чем-то интересным и веселым. Например, сейчас они были в Нью-Йорке. Она перевернулась на спину, уставившись в потолок. Забавно. Сначала, когда Мадлен присоединилась к ним, все было хорошо. Мадлен была такой же умной, как и Амбер… инициативная, трудолюбивая и с головой на плечах. Бекки была не такой, но тогда, казалось, это не имело значения. У нее было искусство. У нее от рождения был талант, с которым не могло сравниться никакое трудолюбие, и этого вполне достаточно. Она была той, кому они обе завидовали. Но потом, перед тем как получать уровень А, все пошло наперекосяк. Бекки не любила учиться, как Амбер и Мадлен, экзамены пугали ее. Она едва не провалила поступление в университет из-за того, что боялась их. И тогда она, та, что вечно смеялась над тем, что Макс всегда был у Амбер на подхвате – хотя это оказалось не так, – сама попросила своего папочку помочь ей. Без него она бы не попала на первое место в школе искусств. Что бы она без него делала.
Господи. Она села. Может быть, сходить к Дэну? Это немного тяготило ее, пройти Холланд-парк к парку Финсбэри, где он жил в каком-то заброшенном месте с тремя другими студентами… хотя уже нет, поправила она сама себя. Все они теперь выпускники.
Но ее мама была так обеспокоена видом татуированного и проколотого пирсингом Дэна в тот раз, когда Бекки впервые привела его домой, что она больше не решалась проходить через это. Однако язык-то колоть зачем, дорогая? Но ведь Бекки не могла сказать ей, что именно проколотый язык добавлял изюминку в сексе. А ее мать думала, что она, возможно, все еще… девственница.
Вечером, сидя верхом на Дэне и глядя на его лицо, которое, как обычно, изображало маску удовольствия и боли, Бекки вдруг вспомнила Амбер. Она решила, что это, должно быть, из-за того, что она снова дома. Все три года в университете они с Амбер медленно отдалялись друг от друга. Если быть совсем честной – и, соскальзывая по полному телу Дэна в ворох простыней рядом, она сказала себе, что обязательно должна быть честной, – в их первый год она довольно сильно завидовала Амбер и Мадлен. Похоже, они обе легко нашли свое место в жизни.
Амбер стала встречаться с Генри почти сразу же, как познакомилась, а Мадлен так увлеклась своими курсами, что едва проявляла признаки существования. В то первое Рождество, когда они снова все собрались дома, они чувствовали себя чужими друг другу. Генри, которого Бекки лично считала немного пугающим, а Мадлен скучным, господствовал надо всем – над Амбер, рождественским вечером, в разговоре… он ни на минуту не оставлял Амбер, даже ни на секунду. Он настоял на том, чтобы пойти по магазинам вместе с ними, по распродажам! Бекки посчитала мудрым, что хотя бы не пригласила Клиффорда, человека, которого она приняла за преподавателя и переспала с ним в первую же неделю семестра, и это привело к тому, что она выяснила, кем он на самом деле был: невостребованным выпускником, который крутился вокруг первокурсников, выдавая себя за одного из них. Ему действительно нравилась Бекки, как он не раз говорил ей во время первого семестра. Позже она выяснила: ему «действительно нравились» многие первокурсницы, но так вышло, что она была менее самонадеянной, поэтому именно ей он уделял больше внимания. Тем не менее праздники, несмотря на всеобщие благие намерения, не прошли так непринужденно, как все ожидали.
Именно это и было началом охлаждения. И все же она до сих пор считала их своими лучшими друзьями – друзья из ее школы искусств каждый раз жаловались по этому поводу, – но глубоко в душе она понимала, что на самом деле все гораздо сложнее. Этим летом, когда они с Амбер могли снова наладить дружеские отношения, и особенно с Мадлен, которая находилась неподалеку, в Эдинбурге, Амбер вдруг заявила, что уезжает в Штаты с Генри. Ничего не поделаешь. Бекки должна жить дальше.
