Текст книги "Наука, философия и религия в раннем пифагореизме"

Автор книги: Леонид Жмудь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

У Аэция теория Алкмеона представлена следующим образом: «Алкмеон учил, что здоровье сохраняется при 'равновесии качеств' (Ισονομία των δυνάμεων) – влажного, сухого, холодного, горячего, горького, сладкого и других, а господство (μοναρχία) среди них одного из [противоположных] качеств вызывает болезнь, ибо такое господство разрушительно. Действующей причиной болезни является избыток холода или тепла, материальной – излишество или недостаток в пище, а местом – кровь, спинной или головной мозг. Иногда болезни возникают здесь из-за внешних причин, как-то: свойства воды или данной местности, утомление, насилие и тому подобное. Здоровье же – это соразмерное смешение качеств» (24 В 4).[868]868
  Несмотря на явную примесь перипатетической и даже стоической терминологии (Diels. Dox., 223; Wachtier. Op.cit, 77), этот отрывок сохранил не только основные идеи Алкмеона, но и некоторые его понятия: Ισονομία и μοναρχία, σύμμετρον κρασις больше похоже на позднюю переформулировку (Olivieri. Op.cit, 111; Triebel-Schubert. Op.cit, 43 f; Montanari Ε. ΚΡΑΣΙΣ e ΜΙΞΙΣ: un itinerario semantico e filosofico. Firenze 1979, 189 ff): у Алкмеона речь шла скорее о балансе, чем смешении качеств. Вероятно, поэтому в гиппократовском корпусе Ισονομία уступила место более «наглядным» понятиям, таким как ευκρασία, Ισομοιρία, σύμμετρον, αρμονία и т.п. (MacKinney L. The Concept of Isonomia in Greek Medicine, J. Mau, Hrsg. Isonomia. Berlin 1964, 79-88). Об использовании Алкмеоном политической терминологии см.: Triebel-Schubert. Op.cit, 44 ff.


[Закрыть]

В отличие от приводимых Аристотелем (Met. 986 а 22 f) десяти пар пифагорейских противоположностей (предел-беспредельное, свет-тьма, правое-левое и т.д.), алкмеоновы пары менее абстрактны, они представляют собой конкретные физические качества, присущие как природе, так и организму человека. Воздействуя на организм извне (например, влажное и сухое) или попадая в него вместе с пищей (например, горькое и сладкое), эти качества могут нарушить его внутреннюю гармонию. Соответственно задача медицины или, более узко, диетической теории состоит в том, чтобы предложить такое рациональное питание и такой образ жизни, которые бы поддерживали этот внутренний баланс качеств. Врачевание же должно ставить перед собой целью восстановление равновесия, утраченного в результате болезни. В то же время Алкмеон не сводил свою теорию исключительно к диететике и не настаивал догматически на том, что она объясняет все болезни; он предусмотрительно упоминает и другие причины, среди которых могут быть плохая вода, нездоровая местность, переутомление, ушиб или рана и т.д. В отличие от более поздних схем (Эмпедокла, Гиппона, некоторых гиппократиков), теория Алкмеона не ограничивала число качеств одной или двумя парами, что делало ее более приспособленной для объяснения конкретных болезней, а не просто болезни вообще. Именно это внимание к деталям выдает в Алкмеоне практического врача,[869]869
  Dörrie. Alkmaion, 25.


[Закрыть] а не только натурфилософа, интересующегося медициной.[870]870
  В последние десятилетия предпринято немало попыток доказать, что Алкмеон не был врачом. См., например: Mansfeld J. Alcmaeon: 'Physikos' or Physician?, Kephalaion. Studies in Greek Philosophy Offered to C. J. De Vogel. Assen 1975, 27-38 (более раннюю литературу см. там же, 35 п. 2). Аргументы Мансфельда таковы: 1) Алкмеон фигурирует в «Мнениях натурфилософов» Феофраста, но отсутствует в «Истории медицины» Менона; 2) Гален упоминает его среди натурфилософов, а не италийских врачей; 3) Фаворин не говорит о том, что Алкмеон был медицинским автором. На это можно возразить следующее. 1) Физиология органов чувств Алкмеона, наиболее развитая и продуманная среди всех досократических теорий, вполне естественно подробно освещалась в De sensibus Феофраста, тогда как в «Истории медицины» Менона фигурируют и такие авторы, как Гиппон, Филолай, Платон. Были ли они в большей степени врачами, чем Алкмеон? 2) Очевидно, что Алкмеон был известен в первую очередь как автор книги περί φύσεως, большая часть которой была посвящена медицине, физиологии и анатомии. Халкидий прямо называет его врачом (24 А 10), а Гален, опиравшийся на те же источники, что и Халкидий, нет. Но для Галена самым старшим из италийских врачей был Эмпедокл, он не упоминает ни одного из его предшественников от Каллифонта до Иккоса. 3) У Диогена Лаэрция Алкмеону посвящено десять строк, из которых три занимает прямая цитата из Фаворина. При этом Диоген успевает отметить, что Алкмеон писал преимущественно на медицинские темы (VIII,83). Должен ли был он повторять еще раз то же самое, но уже со ссылкой на Фаворина?


[Закрыть] Различие это видно особенно отчетливо при сравнении его теории с учением Гиппона.

Основой всего сущего Гиппон признавал воду и в соответствии с этой доктриной полагал, что в телах животных и людей находится влага, с помощью которой они ощущают и живут. Отсюда проистекали и его взгляды на природу болезни:

«Когда эта влага находится в нормальном состоянии, животное здорово, когда же она высыхает, животное теряет чувства и умирает. Старики сухи и чувства у них притуплены именно потому, что у них недостаточно влаги.[871]871
  Ср. сходные мысли в гиппократовском корпусе (Nat. mul. 1; Mul. 11,111) и у Аристотеля (GA. 784 а 30 f).


[Закрыть] Сходным образом бесчувственны и подошвы ног, в которых нет влаги... В другой книге [Гиппон] говорит, что упомянутая выше влага изменяется из-за избытка тепла или холода и таким образом вызывает болезни. Он полагает, что, изменяясь, эта влага становится более жидкой или более сухой, более плотной или более тонкой, или превращается в нечто другое. Вот так он объясняет причину болезни, но какие именно возникают болезни – не указывает» (A.L. XI = 38 А 11).

Во взглядах Гиппона помимо очевидной зависимости от теории Алкмеона нетрудно заметить гораздо большую последовательность, доходящую до примитивизирующего схематизма. Равновесие множества качеств сведено у него к изменению состояния влаги в зависимости от воздействия холода и тепла. Если Алкмеон выдвигал не только внутренние, но и внешние причины болезней, то Гиппон явно стремился свести все к одному принципу.[872]872
  Не зря Аристотель называл его взгляды «слишком грубыми» (Met. 284 а 4).


[Закрыть] Свою теорию он подкреплял примерами, взятыми из повседневной жизни, а не из врачебной практики, что вполне естественно для натурфилософа, мало интересовавшегося конкретными болезнями.[873]873
  Достаточно схематичной, хотя и более развитой, была теория Филолая, которая, помимо традиционных для пифагорейской медицины причин болезней (недостаток или избыток тепла, холода и пищи), отводила главную роль состоянию желчи, крови и флегмы (A.L. XVIII = 44 А 27). См.: Manetti D. Doxographical Deformation of Medical Tradition in the Report of the Anonymus Londinensis on Philolaus, ZPE 83 (1990) 215-233.


[Закрыть] Теория же Алкмеона намечает в сжатом виде целую программу анализа и классификации болезней, в которой учтены как самые общие (климат), так и индивидуальные факторы (состояние организма), внешние и внутренние причины болезни, место ее возникновения, возможные способы лечения. Представить себе последующее развитие греческой медицины вне рамок этой программы едва ли возможно.

* * *

Влияние теорий и методов италийских врачей на развитие гиппократовской медицины – это отдельная тема, которая здесь может быть лишь бегло затронута. Представление Алкмеона о здоровье как наилучшем равновесии качеств становится в V в. доктринальной основой всей греческой медицины.[874]874
  Palm. Op.cit, 110 ff; Pohlenz. Op.cit, 80 ff; Sigerist. Medicine, 317; Goltz. Op. cit, 275 ff.


[Закрыть] Конкретные пары противоположностей варьировались: кто-то, вслед за Алкмеоном, считал главным холодное и горячее (либо воду и огонь), другие предпочитали иные качества или элементы, но в целом полемика шла в русле идей, заданных италийскими врачами. Ее результатом стала одна из известнейших доктрин гиппократовского корпуса – гу-моральная патология,[875]875
  О роли пифагорейцев и особенно Эмпедокла с его учением о четырех элементах см.: Schöner Ε. Das Viererschema in der antiken Humoralpathologie. Wiesbaden 1964, 4 ff, 13 f, 55.


[Закрыть] заменившая первоначальные «элементы» и «качества» на четыре «сока» (кровь, флегму, желчь и черную желчь), от равновесия которых зависит здоровье. Развитая позже Галеном, гуморальная патология процветала от начала средневековья до XVIII в. и была опровергнута только в XIX в.

Из воспринятой греческими врачами схемы объяснения болезни вытекали и сходные приемы ее лечения. Если говорить о внутренних болезнях, то одним из главных методов становится диета и гимнастика. Младший современник Иккоса Геродик из Селимбрии, которого считают учителем Гиппократа, основал школу, уделявшую особое внимание этим двум направлениям.[876]876
  Pl. Res. 406 a-c; см.: Jüthner. Op.cit, 9 ff; Schumacher. Medizin, 81 ff. Отождествление Геродика из Селимбрии с книдским врачом Геродиком (Grensemann Η. Knidische Medizin. Teil I. Berlin/New York 1975, 14 f) ошибочно; см.: Kollesch J. Knidos als Zentrum der frühen wissenschaftlichen Medizin im antiken Griechenland, Gesnerus 46 (1989) 11-27.


[Закрыть] Еврифону, самому старшему из известных нам книдских врачей, приписывают авторство Гиппократовских трактатов «О диете» и «О диете здоровых».[877]877
  Grensemann. Op.cit., test. 6a-b.


[Закрыть] Установить это с надежностью едва ли удастся, но даже из краткого пересказа учения Еврифона видно, что оно представляло собой чисто диетическую теорию:

«Еврифон Книдский полагает, что болезни возникают следующим образом: когда живот не переваривает принятую пищу, из нее образуются «остатки», которые затем подымаются в места, находящиеся в голове (τούς κατά τήν κεφαλήν τόπους), и вызывают болезни. Если же живот пуст и чист, пища переваривается как следует, в противном случае происходит так, как сказано выше».[878]878
  A.L. IV,31 ff = Grensemann. Op.cit., test. 8. Не объясняется ли влиянием Алкмеона та странная роль, которую играет голова в учении Еврифона? Ведь именно Алкмеон считал недостаток или избыток пищи главной непосредственной причиной болезней, а мозг – одним из мест их возникновения (24 В 4). Сходной доктрины о роли головы в пищеварении придерживался некий Тимофей из Метапонта, в пересказе учения которого также встречается выражение τους κατά τήν κεφαλήν τόπους (A.L. VIII,9 ff). Об этом Тимофее больше ничего неизвестно, но его происхождение из Метапонта говорит о том, что он стоял к кротонской диететике даже ближе, чем Еврифон. Еще один приверженец этого учения, некий Алкамен из Абидоса, полагал, что пищевые «остатки», подымаясь к голове, затем распределяются ею по всему телу и вызывают болезни (A.L. VIII,6 ff). Из краткого упоминания о Еврифоне в этом же пассаже можно понять, что и он приписывал голове роль вспомогательного органа в распределении пищевых «остатков». Не связано ли это с открытием Алкмеона решающей роли мозга в жизнедеятельности человека? См. ниже, IV,5.3.


[Закрыть]

Наряду с диететикой, Еврифон не отказывался и от старых приемов «разрезания и прижигания», так что представлять его самым ранним врачом-диететиком едва ли возможно.[879]879
  Если даже принять хронологию Еврифона (род. ок. 500 г.), предложенную Гренземаном (Grensemann. Op.cit., 197 ff), то и в этом случае он оказывается младше Каллифонта, Демокеда и Алкмеона и ровесником Иккоса. Однако эта датировка явно слишком ранняя. Из биографических данных следует, что: 1) Еврифон был старше, чем Гиппократ (род. ок. 460 г.) и вместе с ним лечил македонского царя Пердикку, правившего около 450-413 гг. 2) Платон-комик (писал между 425 и 390 гг.) высмеивает поэта Кинесия (вторая половина V в.), которого Еврифон лечил с помощью прижигания (Grensemann. Op.cit., test. 3-4). Таким образом, время деятельности Еврифона следует отнести к середине и второй половине V в.


[Закрыть] Италийская медицина практиковала диететику уже в VI в., и трудно представить себе, чтобы врачи за пределами Великой Греции ничего об этом не знали.[880]880
  О влиянии на Еврифона новых диетических методов, идущих из Италии, см.: Lorenz G. Antike Krankenbehandlung in historisch-vergleichender Sicht. Heidelberg 1990, 174 ff. В целом о связи западногреческой и книдской медицины см.: Palm. Op.cit, ПО ff. В более ранней работе Гренземан также отмечал влияние Алкмеона на развитие идей книдской школы (Grensemann Η. Die hippokratische Schrift 'Über die heilige Krankheit'. Berlin 1968, 27 f), но после критики Жуанна (Jouanna J. Hippocrate. Pour une archeologie de Vecole de Cnide. Paris 1974, 510 n. 1) ограничился одним беглым упоминанием о нем (Knidische Medizin, 53).


[Закрыть]

Вообще диета занимает непропорционально много места в гиппократовском корпусе. Ей посвящен ряд специальных сочинений («О диете», «О пище», «О диете при острых болезнях» и др.), во многих других ей также уделено немало места,[881]881
  Так, например, в трактатах «О болезнях» и «О внутренних болезнях» основой терапии служит диететика; о лекарствах в нашем понимании почти ничего не говорится (Goltz. Op.cit, 109 f, 202 ff; 286 ff). Гейдель справедливо называл диететику «основой гиппократовской медицины» (Heidel. Medicine, 121).


[Закрыть] а автор трактата «О древней медицине» прямо отождествляет всю медицину с диететикой.[882]882
  О пифагорейском влянии на этот трактат см.: Wellmann Μ. Die pseudohippokratische Schrift Περί άρχαίης ίητρικής, AGM 23 (1930) 299-305; ср.: Festugiere A.-J. Hippocrate. LAncienne medicine. Paris 1948.


[Закрыть] (Конечно, его коллеги, занимавшиеся хирургией или гинекологией, вряд ли разделяли этот взгляд.) В ряде случаев проверенная диета и режим наряду с другими средствами действительно могли сослужить немалую службу. Другое дело, насколько подходящей была эта диета, ведь принцип классификации диетических средств опирался на схему, согласно которой болезнь, вызванная холодом, должна лечиться теплом и т.п.[883]883
  О классификации растений на «холодные» и «горячие» см. ниже, IV,5.2.


[Закрыть] Говоря о бесспорных примерах влияния пифагорейской медицины на гиппократиков,[884]884
  Вельман считал автора трактата «О священной болезни» пифагорейским врачом (Wellmann, Schrift, passim). Это, разумеется, преувеличение, но его близость к Алкмеону несомненна (Grensemann. Schrift, 27 f).


[Закрыть] нельзя обойти вниманием и знаменитую «Клятву» Гиппократа, в которой сформулированы основные правила врачебной этики. Как показал Эдельштейн,[885]885
  Edelstein. Hippocratic Oath; Sigerist. Medicine, 98, 231, 300 f.


[Закрыть] автор «Клятвы», как и пифагорейские врачи, ставил превыше всего диететику, вслед за ней фармакологию, а хирургией обязался вообще не заниматься. Кроме того, он никому не должен был давать яд и абортивное средство. Как раз эти черты не характерны для практики гиппократиков, которые давали и то и другое. Единственным философским течением того времени, обосновывавшим отказ от дачи этих средств, был пифагореизм.[886]886
  De Vogel, 235 f; Carrick P. Medical Ethics in Antiquity. Dordrecht 1985, 110 f, 134 f.


[Закрыть]

Сравнивая пифагорейскую (или раннеиталийскую) медицину с гиппократовской, не следует забывать, что мы имеем дело, с одной стороны, с десятком свидетельств, относящихся к VI-первой половине V в., а с другой – с десятками трактатов, написанных во второй половине V-IV в. Гиппократовская медицина не только выглядит неизмеримо богаче и развитей пифагорейской – она действительно была такой. Эту медицину, объединившую теоретические и практические результаты многих поколений греческих врачей, невозможно вывести из учений и методов врачей-пифагорейцев. Но столь же опрометчивым было бы игнорировать их роль в становлении гиппократовской медицины. Шаблонное деление на «физиологов»-ионийцев и «арифмологов»-пифагорейцев должно наконец уступить место более взвешенному и детальному подходу, который найдет достойное место для обеих ветвей развития греческой культуры.

5.2 Ботаника

Из числа пифагорейцев о растениях писали по меньшей мере двое, Гиппон и его старший современник Менестор из Сибариса. О взглядах Гиппона в этой области известно очень мало. В «Истории растений» Феофраста мы встречаем о нем следующее упоминание:

«Всякое растение, говорит Гиппон, может быть и диким, и садовым в зависимости от того, получает оно уход или нет; бесплодным же и плодоносным, цветущим или нецветущим оно становится в зависимости от места или окружающего воздуха, точно так же – теряющим листву или вечнозеленым» (39 А 19).

Хотя Феофраст нигде не конкретизирует, как именно объяснял Гиппон произрастание растений и различия между ними, в этом отрывке отражены практически все основные проблемы, которыми занималась тогдашняя ботаника. Ко времени Гиппона некоторые из них уже стали традиционными, в частности объяснение филлоболии (опадения листвы) и связанный с этим вопрос о вечнозеленых растениях. Из целого ряда упоминаний у Феофраста следует, что Менестор, первый известный нам греческий ботаник, имел на этот счет уже целую теорию. Известный в диететике принцип рассмотрения еды и питья с точки зрения содержащихся в них тепла и холода Менестор перенес на изучение растений, разделив их всех на теплые и холодные.[887]887
  Очень вероятно, что занятия Менестора ботаникой начались с лекарственных растений, в которых он пытался обнаружить интересующие его качества, а затем распространились и на другие виды растительного мира. Ср.: Singer Ch. Greek Biology and Its Relation to the Rise of Modern Biology, Ch. Singer, ed. Studies in the History and Method of Science. Oxford 1922, 22.


[Закрыть] Он полагал, что носителем жизни и тепла является содержащаяся в растениях влага (ύγρόν δμφυτον, 32 А 7),[888]888
  О развитии этого понятия Феофрастом см.: Hoppe. Op.cit., 142 ff.


[Закрыть] и чем ее больше, тем устойчивее растение к холоду. Избыток же холода или тепла приводит к уменьшению влаги, так что растение либо замерзает, либо засыхает.[889]889
  Объяснение филлоболии, предложенное Менестором, сохранялось до конца античной эпохи: Capelle. Op.cit, 283 ff.


[Закрыть]

Критикуя теорию Менестора, Феофраст последовательно разбирает его аргументы в пользу существования теплых и холодных растений. Во-первых, считал Менестор, эти качества соотносятся с плодоносием растений: теплые плодоносны, а холодные бесплодны. Во-вторых, растения могут выживать только в противоположных местностях: теплые – в холодных, холодные – в теплых; «к самым теплым растениям он относил наиболее обильные влагой, такие как камыш, тростник, кипер. Вследствие этого они не замерзают и во время зимних холодов. А из остальных растений более теплыми являются те, которые наиболее способны сохраняться в холоде, как-то: ель, сосна, кедр, можжевельник, плющ». В-третьих, наиболее теплые растения быстрее всего созревают и дают плоды. В-четвертых, вечнозеленые растения сохраняют листву именно вследствие своей теплоты, растения же, обладающие недостаточной теплотой, теряют листья (32 А 5). В-пятых, лучшие палочки для добывания огня изготавливают из плюща, который, будучи теплым по природе, быстрее всего воспламеняется (32 А 3, 6).

Менестора явно интересовало не столько описание растений, сколько объяснение различий между ними. Он подходил к своему предмету вполне рационально, опираясь на верные наблюдения, хотя и давал им неверные интерпретации.[890]890
  Так, например, его объяснение филлоболии в первую очередь конституцией растений основано, вероятно, на том, что в Средиземноморье вечнозеленые и сбрасывающие листву растения перемешаны друг с другом, так что опадение или сохранение листьев осенью не может быть выведено исключительно из климатических факторов (Senn. Entwicklung, 29).


[Закрыть] Но таково, к сожалению, большинство научных теорий, в том числе и куда более солидных, чем учение Менестора. Для своего времени его объяснения звучали, вероятно, вполне убедительно. Действительно, почему бы не предположить, что большее внутреннее тепло вечно зеленых растений позволяет им сопротивляться холоду? И почему бы не связать это тепло с большим количеством влаги: ведь в замерзших на зиму деревьях – и тем более в высохших от жары – влаги действительно очень мало! В конце концов, даже Феофраст, критиковавший разделение растений на холодные и горячие, не смог полностью отказаться от этой теории,[891]891
  Hist pl. 1,2.4. См.: Hoppe. Op.cit, 140, 142 ff.


[Закрыть] а ведь его трактаты о растениях служили образцами вплоть до XVIII в.

Если Алкмеон объяснял болезни преобладанием одного из двух противоположных «качеств», прежде всего теплого и холодного, то у Менестора, действовавшего в рамках той же схемы, сама влага, или сок, – οπός, χύμος (32 А 2, 7) становится носителем тепла, а ее содержание в растениях предопределяет все их важнейшие свойства. Вслед за Алкмеоном, признававшим неограниченное число противоположных δυνάμεις (24 А 3), Менестор также говорил о бесконечном числе «соков», находящихся в растениях и распределенных попарно: горький-сладкий, терпкий-жирный и т.п. (32 А 7); из смеси (μίξις) этих «соков» и состоит растение (32 А 7), так же как здоровый организм состоит из правильного сочетания «качеств». Различия в произрастании растений объясняются, как и болезни у Алкмеона, не только внутренними, но и внешними факторами, например климатом или почвой (32 А 4, 6).

С пифагорейской медициной Менестора роднит не только эта близость идей. Как и Алкмеон, он был автором первого специального сочинения в своей области, причем в обеих этих книгах мы находим совсем не то, что можно было от них ожидать. Алкмеон вместо рецептов лечения лихорадки или простуды излагает всеобъемлющую теорию, которая объясняет возникновение болезни как таковой; Менестор вместо полезных советов по выращиванию оливок или хотя бы классификации растений по их форме и строению предлагает учение, методически делящее все растения на холодные и горячие и выводящее из этого их основные свойства.

Ботаника, ведущая свое начало от Менестора, наукой стала через много столетий, причем именно тогда, когда от натурфилософских объяснений она перешла к систематизации и классификации. Но в том, что она, подобно физике, астрономии или медицине, начинала с натурфилософских спекуляций, нет никакого парадокса. Мы уже упоминали о том качестве греческого естествознания, в котором принято видеть причину его многих неудач, а именно – о недостатке самоограничения. Действительно, оно часто ставило перед собой вопросы, на которые в принципе не могло ответить. Ведь только сравнительно недавно совокупные усилия физики, химии и физиологии растений позволили, наконец, решить проблему, занимавшую первого греческого ботаника: почему не замерзают зимой вечнозеленые растения? Впрочем, как показывают естественнонаучные труды Аристотеля и Феофраста, в зоологии и ботанике есть немало проблем, которые могут быть решены без обращения к знаниям, добытым в других научных дисциплинах. Но здесь-то и заключена главная трудность: каким образом выделить именно разрешимые проблемы? Античное естествознание, взятое в целом, эту задачу решить не смогло – если оно вообще пыталось ее решать. Доверие к возможностям человеческого разума, несмотря на отдельные голоса скептиков, было столь велико, что недостаток знаний, казалось, не мог быть для него серьезным препятствием.

Доверие это, кажущееся нам чрезмерным, вырастало не на пустом месте. Уже первые успехи математики и гармоники наглядно показали, на что способно дедуктивное мышление. Безоглядную смелость мысли демонстрировала не только философия, но и астрономия. Все чаще греческие мыслители сталкивались с вещами, которые решительно противоречили наглядной очевидности и тем не менее оказывались истинными. Эта духовная атмосфера, безусловно, поощряла выдвижение таких смелых гипотез, которые бы в другое время просто не появились – либо из-за недостатка фактов, их подтверждающих, либо из-за избытка фактов, им противоречащих. От осторожного эмпирического подхода можно было ожидать гораздо меньших успехов. Известна ли вообще хотя бы одна наука, выросшая только из методических наблюдений и опиравшаяся только на добытые таким образом знания? Ведь для того, чтобы наблюдать и тем более экспериментировать, нужна какая-то первоначальная гипотеза, которая в конце концов может оказаться ложной. Но и из ложной теории, как утверждает логика, можно сделать верные выводы. Большинство ранних гипотез оказалось полностью или частично ложными, однако те немногие, которые поддавались проверке и выдержали ее, привели к открытиям, никогда бы не появившимся при господстве скептицизма. Осознание скромности своих возможностей пришло к грекам вместе с концом самого плодотворного периода их науки.

Если влияние Менестора на последующее развитие ботанической мысли в Греции – вещь бесспорная, то с его предшественниками дело обстоит гораздо проблематичней. Помимо очевидного родства учения Менестора с пифагорейской натурфилософией и медициной в нем давно уже принято видеть близость к тому, как описывается растительный мир в космологической поэме Эмпедокла. Близость эта была отмечена еще Феофрастом (32 А 6) и послужила основанием считать Менестора если не последователем Эмпедокла, то по крайней мере его младшим современником.[892]892
  См. выше, II,1.


[Закрыть] Действительно во взглядах Эмпедокла на растения есть вещи, сходные по тематике и даже совпадающие по ходу мыслей с учением Менестора. Так, например, он тоже полагал, что в растениях содержатся естественное тепло и влага (31 А 70), а разницу между вечнозелеными и сбрасывающими листву растениями объяснял избытком и недостатком влаги (31 А 70). Животные, по Эмпедоклу, делятся на теплых и холодных, причем те и другие живут в противоположных своей природе местах: теплые в воде (ибо влага холоднее воздуха), холодные – на суше (31 А 73). Не увидеть здесь полную аналогию схеме, по которой Менестор разделял растения, трудно, и не случайно именно здесь Феофраст замечает, что «к этому мнению присоединился и Менестор», перенеся его на растения. Но если внимательно сопоставить контекст и содержание ботанических учений Эмпедокла и Менестора, то вывод Феофраста и тех, кто за ним следует, не покажется очень убедительным.

В отличие от Эмпедокла, интересовавшегося буквально всем, от астрономии до эмбриологии, Менестор, судя по дошедшему до нас материалу, писал исключительно о растениях. Уже отсюда можно заключить, что данная область была ему лучше известна, так что линии влияния естественней вести от специального ботанического трактата к космологической поэме, в которой тема растений занимала весьма скромное место. Представить Менестора последователем Эмпедокла – значит приписать ему такой подход к этой поэме, который свойствен не современнику, а позднему систематизатору, ищущему в фантазиях философа «рациональное зерно». Менестор должен был последовательно отбросить не только идеи о том, что растения обладают сознанием, испытывают страдание и удовольствие (31 А 70, В 100), но и все учение Эмпедокла о четырех элементах, на котором, собственно, и держалась ботаническая теория последнего (31 А 70); странные представления о горячих животных, обитающих в воде (рыбы? земноводные?), он должен был переделать в более правдоподобную теорию, касающуюся растений.

Лаже если предположить у Менестора столь завидную трезвость мыслей и верность алкмеонову учению о неограниченном числе первичных «качеств», то чем объяснить тот факт, что у Эмпедокла появляются мысли, выглядящие скорее как развитие идей Менестора? Так, например, Эмпедокл объяснял стойкость вечнозеленых растений не только избытком у них тепла, но и соразмерностью их «пор» (πόροι), пропускающих пищу правильно и равномерно (31 В 77). Он высказывал интересные мысли о наличии пола у растений (31 А 70), тогда как Менестор хранил по этому поводу полное молчание. Конечно, помня о том, что о Менесторе сохранилось всего семь упоминаний, а его хронология неопределенна, любые попытки выстроить обе эти теории во временной последовательности не могут претендовать на убедительность. И все же приведенные выше аргументы склоняют нас к следующему выводу. Помимо естественной близости обоих италийцев к общему источнику – раннепифагорейской медицине и натурфилософии, сходство их взглядов на растения объяснимо скорее тем, что во всеохватывающей поэме Эмпедокла нашлось место и для воззрений Менестора, точно так же как и для идей Анаксимандра, Пифагора, Алкмеона или Парменида.

5.3 Анатомия и физиология

Названия большинства внутренних органов, принятые в гиппократовской медицине, восходят еще ко времени Гомера. Отсюда, впрочем, не следует, что уже в то время греческие врачи занимались анатомированием. Немногие доступные им знания о внутренних органах были получены путем наблюдения за ранеными или убитыми либо другим случайным путем, скажем, при разрезе для извлечения наконечника стрелы.[893]893
  Edelstein L. History of Anatomy in Antiquity, Ancient medicine, 252 f.


[Закрыть] Специально анатомией не занимались ни в Греции, ни на Древнем Востоке. Даже в Египте, где практика мумифицирования, казалось, должна была помочь росту анатомических знаний, они находились на очень низком уровне.[894]894
  Singer Ch., Underwood E. A. A Short History of Medicine. 2nd ed. Oxford 1962, 4.


[Закрыть] Бальзамированием трупов и лечением здесь занимались различные категории специалистов, не чувствовавшие нужды в обмене опытом.

В Греции, как и во многих других культурах, существовало предубеждение против вскрытия тела умершего, тем более что освященный религией обычай требовал его скорейшего захоронения. Греческие врачи V-IV вв. обычно обходили это препятствие тем, что анатомировали тела животных, в том числе и обезьян. Об александрийских врачах III в. Герофиле и Эрасистрате известно, что они производили вскрытия человеческих тел публично, а Эрасистрат даже занимался вивисекцией на преступниках, приговоренных к смерти.[895]895
  См., например, одну из новейших работ: Staden Η. von. Herophilus. The Art of Medicine in Early Alexandria. Cambridge 1989, 138 ff.


[Закрыть] Производились ли до III в. вскрытия человеческих тел? Исследования последних десятилетий, в отличие от более ранних, отвечают на этот вопрос отрицательно. Как справедливо подчеркивает Кудлин, уровень познаний Гиппократовских врачей в анатомии и свидетельства о характере анатомирования в V-IV вв. не позволяют предполагать наличие в это время регулярной практики вскрытия человеческих тел.[896]896
  Kudlien F. Antike Anatomie und menschlicher Leichnam, Hermes 97 (1969) 78-94; idem. Anatomie, RE Suppl. 11 (1969) 38-48.


[Закрыть] Что, однако, дает нам основания отрицать для этой эпохи саму возможность подобных занятий, пусть даже и спорадических? На примере истории физического эксперимента можно убедиться, что он существовал еще задолго до того, как экспериментирование стало признанным и регулярно практикуемым научным методом. Действительно ли анатомирование человека началось сразу же с вивисекции и публичных вскрытий? Если Гиппократовская медицина демонстрирует лишь результаты, умалчивая, как правило, о методах, то нельзя ли предположить, что у тогдашних врачей было для этого множество оснований?

Аргументы Кудлина основаны прежде всего на том, что укорененные в греческой культуре Pudendum-Hemmungen по отношению к мертвому телу мешали – как субъективно, так и объективно – греческим врачам заниматься анатомированием человека.[897]897
  Kudlien. Antike Anatomie, 85 ff.


[Закрыть] Впрочем, сам он показывает, что подобное отношение не исчезло из греческой культуры и в III в., когда александрийские врачи занимались не только анатомированием мертвых, но и вивисекцией живых; существует оно и в европейской культуре вплоть до наших дней. Вскрытие человеческих тел начинается, таким образом, не тогда, когда из культуры полностью исчезают Pudendum-Hemmungen, а тогда, когда у отдельных врачей они отступают, пусть даже на время, под влиянием других факторов, в частности профессионального интереса. Можно ли полностью исключить подобные случаи для медицины V-IV вв.? Скорее всего, нет, тем более что в пользу этого может быть выдвинут целый ряд фактов, которые, впрочем, и в своей совокупности едва ли склоняют к однозначному решению этой проблемы.

В комментарии Халкидия к платоновскому «Тимею» рядом с Герофилом и учеником Аристотеля Каллисфеном упоминается и Алкмеон как человек, впервые дерзнувший предпринять рассечение. Это говорится в связи с анатомией человека, в частности, анатомией глаза и его связи с мозгом (Chalc. In Tim. p. 279 за 24 A 10). Поскольку в алкмеоновской теории все ощущения связаны с мозгом при помощи неких πόροι (24 А 5), то на основании этого делался вывод, что он путем вскрытия обнаружил нервы, соединяющие мозг с органами чувств.[898]898
  Wachtier. Op.cit, 40 f; 46 ff; Stella L. A. L'importanza di Alcmeone nella storia dell pensiero greco, MAL 8 (1938) 237-287; Timpanaro Cardini M. Originalita di Alcmeone, A&R 6(1938) 233-244; Erhard H. Alkmaion, der erste Experimentalbiologe, Sudhoffs Archive (1941) 77-89; Singer. Anatomy, 9; Sigerist. History, 101 f, 114 n. 51-52; Harris G. R. S. The Heart and the Vascular System in Ancient Greek Medicine. Oxford 1973, 6 f. При этом большинство исследователей (кроме Стеллы, Тимпанаро Кардини и Эрхарда) полагало, что Алкмеон анатомировал только животных.


[Закрыть] В последние десятилетия данная точка зрения подверглась существенной ревизии. Так, например, Сольмсен пришел к выводу, что представления о нервах, существовавшие в V-IV вв., были сугубо спекулятивными, эмпирические же изыскания в этой области предприняли только александрийцы.[899]899
  Solmsen F. Greek Philosophy and the Discovery of the Nerves, Mus.Helv. 18 (1961) 150-167, 169-197.


[Закрыть] Ллойд и Мансфельд в одновременно вышедших статьях решительно отрицают факт вскрытия Алкмеоном человеческих тел.[900]900
  Lloyd. Alcmaeon, 114 ff; Mansfeld, Alcmaeon, 27 ff. Мансфельд вообще оспаривает факт занятий Алкмеона анатомией. «Высказывавшееся до сих пор мнение, что около 500 г. Алкмеон анатомировал тела людей, лишено всяких доказательств и всякой вероятности», полагает Кудлин (Kudlien. Antike Anatomie, 85 η. 5), хотя его «зоотомию» не отрицает.


[Закрыть] Сколь ни убедительно в своей совокупности выглядят мнения ведущих специалистов, в их аргументации нельзя не заметить множества противоречий.

Сольмсен, дойдя до «истинных первооткрывателей» нервной системы, неожиданно показывает, что представления Герофила о глазных нервах не так уж существенно отличались от тех, что более чем за двести лет до него имел Алкмеон: оба они считали их полыми «каналами» (πόροι), которые передают зрительные ощущения от глаза к мозгу.[901]901
  Александрийские врачи считали, что носителем этих ощущений является πνεύμα. У Алкмеона о движении воздуха от органов чувств к мозгу говорится применительно к слуху и обонянию (24 А 5-8), в случае же со зрением он скорее подразумевал нечто жидкое (24 А 5, 10); ср.: Timpanaro Cardini. Originalita, 235 ff.


[Закрыть] Отметив, что эти πόροι вполне могли быть найдены в ходе анатомических исследований Алкмеона, Сольмсен заключает: «После многих ambages физиологические исследования вновь вернулись к его (Алкмеона) пионерским достижениям».[902]902
  Solmsen. Discovery, 187.


[Закрыть] Есть ли в таком случае смысл утверждать, что раз глазные нервы, обнаруженные Алкмеоном, являются не полыми трубками, а особым видом ткани, проводящим нервные импульсы, то его открытие не имело никакого значения для анатомии и физиологии?[903]903
  Как следует из дальнейшего изложения Сольмсена, представление о пневме, движущейся не только по зрительным, но и по открытым Герофилом и Эрасистратом моторным нервам, можно обнаружить еще у Декарта (ibid., 190).


[Закрыть] Современные представления о нервной системе отличаются от взглядов Герофила и Эрасистрата гораздо больше, чем последние – от идей Алкмеона, и, передвинув открытие нервов с рубежа VI-V вв. на III в., мы эти различия никак не уменьшим.

Ллойд и Мансфельд отталкиваются в своих исследованиях анатомии Алкмеона от свидетельства Халкидия, причем Ллойд доказывает, что Халкидию можно доверять, поскольку он ничего не говорит о вскрытии Алкмеоном человеческих тел,[904]904
  Lloyd. Alcmaeon, 115 ff.


[Закрыть] а Мансфельд приходит к прямо противоположному выводу: у Халкидия речь идет именно о вскрытии человеческих тел и потому применительно к Алкмеону его текст недостоверен![905]905
  Mansfeld. Alcmaeon, 32 f.


[Закрыть] Таким образом, оба они получают сходный результат, но это quod erat demonstrandum больше зависит от их изначальной установки, чем от их аргументов.[906]906
  Ллойд рассуждает следующим образом: если мы будем исходить из того, что Алкмеон не занимался анатомированием человеческих тел, то сможем ли мы удовлетворительно объяснить те физиологические представления, которые приписывает ему традиция? На поставленный таким образом вопрос Ллойд отвечает положительно, но некоторые его замечания оставляют впечатление, что полностью исключить возможность вскрытия Алкмеоном человеческих тел он все-таки не решается (Lloyd. Alcmaeon, 122 f, 123 η. 38).


[Закрыть] Во фразе, непосредственно предшествующей упоминанию Алкмеона, Халкидий говорит, что для объяснения некоторых платоновских воззрений следует обратиться к тем врачам и философам, которые занимались рассечением органов человеческого тела: artus humani corporis facta membrorum exsectione rimati sunt (Chalc. In Tim., p. 279). Вслед за этим упоминается Alcmaeo Crotoniensis, in physicis exercitatus quique primus exsectionem aggregi est ausus, так что эти слова естественней всего понимать как указание на то, что Алкмеон первым дерзнул заняться рассечением человеческого тела.[907]907
  Именно так толкует это место Мансфельд (Mansfeld. Alcmaeon, 32). Хотя Ллойд также отмечает, что у Халкидия речь идет о вскрытии человеческих тел, далее он пишет: «Однако идея о том, что сам Алкмеон анатомировал людей, обычно – и совершенно справедливо – отвергается» (Lloyd. Alcmaeon, 116). Но из текста Халкидия следует именно эта идея, сколько бы ошибочной она ни казалась. См. также: Timpanaro Cardini. Originalita, 240 f.


[Закрыть] Разумеется, единичное упоминание такого позднего комментатора, как Халкидий, не следует переоценивать, тем более что оно могло основываться не столько на исторических свидетельствах о занятиях Алкмеона анатомией, сколько на анализе его физиологического учения. Но если это и так, то подобный вывод отнюдь не выглядит произвольным: его можно подтвердить даже тем скудным материалом, который сохранился от книги Алкмеона.

В отличие от других досократиков, Алкмеон различал мышление (τό φρονεϊν) и ощущение (αίσθάνεσθαι), при этом способность к мышлению он приписывал только человеку, животные же, по его мысли, обладают только ощущениями (24 А 5, В 1а). Кроме прочих соображений, к этой мысли его могли привести и видимые различия между мозгом человека и животных.[908]908
  Timpanaro Cardini. Originalita, 243; Harris. Op.cit, 6 f.


[Закрыть] Вообще в физиологии Алкмеон занимал гораздо более здравые позиции, чем многие другие философы и врачи V в. Тогдашняя физиология объясняла ощущения с помощью двух общих принципов, один из которых гласил, что подобное познается подобным, а другой – что подобное познается противоположным.[909]909
  См.: Müller C. W. Gleiches zu Gleichem. Wiesbaden 1965; Lloyd G. E. R. Polarity and Analogy. Cambridge 1966.


[Закрыть] Алкмеон же, не придерживаясь ни одного из этих принципов, стремился строить свое учение на эмпирической основе, в частности, на анатомических исследованиях органов чувств. По словам Аристотеля, Алкмеон считал, что козы дышат ушами (24 А 7); отсюда можно заключить, что при вскрытии органов слуха он натолкнулся на евстахиеву трубу – канал между внутренней полостью уха и носоглоткой, – которая и ввела его в заблужение.[910]910
  Beare J. J. Greek Theories of Elementary Cognition from Alcmaeon to Aristotle. Oxford 1906, 93 f; Singer. Op.cit, 9; Singer, Underwood. Op.cit, 244; ср.: Lloyd. Alcmaeon, 122 f.


[Закрыть] Соответственно слух он объяснял тем, что внутри уха находится некая полость, наполненная воздухом; резонируя, он передает звуки к мозгу (24 А 5-6). Сходным образом объяснялась и деятельность органов обоняния и вкуса: человек обоняет через ноздри, вдыхающие воздух и передающие его в мозг, а вкус ощущает теплым и влажным языком, который растворяет вкусовые частицы в своей теплоте и также передает их в мозг (25 А 5).

Кстати сказать, в изучении этих органов чувств европейская наука и в XIX в. не так уж далеко ушла от Алкмеона. Дж. Вир в своей книге, вышедшей в 1906 г., приводит следующую цитату из солидного учебника физиологии: «Частицы запаха проходят в носовую камеру, касаются обонятельного эпителия и производят импульс, который, достигая мозга, порождает чувство обоняния».[911]911
  Beare. Op.cit, 131, 160.


[Закрыть] Нечто похожее говорится здесь и по поводу вкуса. Если отвлечься от вполне понятного обогащения анатомической номенклатуры, то придется признать, что 2,5 тыс. лет, отделяющие первого греческого физиолога от автора упомянутого учебника, не слишком радикально изменили представления о вкусе и обонянии.

Из реферата Халкидия, посвященного анатомии органа зрения, следует, что от головного мозга к глазу ведут два узких канала (semitae, греч. πόροι), содержащие spiritum naturalem (πνεύμα εμφυτον). Эти светоносные каналы подходят к глазным яблокам, содержащим естественную влагу и защищенным четырьмя оболочками различной плотности (24 А 10). По всей видимости, детали анатомии глаза (четыре оболочки различной плотности) и подробное описание пути глазных нервов, данные в этом пассаже, принадлежат Герофилу, за что говорит и выражение πνεύμα εμφυτον. К Алкмеону же следует отнести первую попытку объяснить зрение на основе анатомического исследования глаза, в ходе которого и были открыты глазные нервы, ведущие к головному мозгу. Но не только они. О прозрачных оболочках, в которые заключен глаз, упоминал еще Эмпедокл (31 В 84),[912]912
  См.: O'Brien D. The Effect of a Simile: Empedocles' Theories of Seem* and Breathing, JHS 90 (1970) 163.


[Закрыть] теория зрения которого очевидным образом опиралась на взгляды Алкмеона.[913]913
  См. также пассажи, приводимые Дильсом в качестве параллельного материала: De loc. in horn. 2; De cam. 17; Arist. De gen. anim. 744 a 8 = 24 A 10. Пассаж из De cam. 17 тем более важен, что в нем излагается теория зрения, очень близкая к алкмеоновской. Ср.: Lloyd. Alcmaeon, 119 f.


[Закрыть] Конечно, было бы напрасно ожидать, что физиология зрения, предложенная Алкмеоном, могла базироваться исключительно на его анатомических познаниях: подобная теория была невозможна не только в античную эпоху, но и гораздо позже. Его объяснение, как и все подобные объяснения греческих ученых и философов, представляет собой сплав эмпирических фактов с натурфилософскими идеями.