Текст книги "Открывая новые страницы...
(Международные вопросы: события и люди)"

Автор книги: Леонид Репин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

– Не дразните немцев…

А затем пояснил: «Красная звезда» часто пишет о фашистах, фашизме. Обстановка меняется. У Гитлера не должно складываться впечатление, что мы ничего не делаем, кроме как готовимся к войне с ним.

Сейчас трудно установить, кому принадлежит инициатива «вмонтировать» понятие «дружба» в германо-советский договор. Если это было сделано советской стороной, – в лучшем случае выражает глубокое политическое недомыслие. Если стороной германской, – тонко рассчитанной диверсией в области общественного сознания целого народа. И в том и другом случае Сталин оказался не на высоте положения. Хотя Молотов позже и скажет, что Сталин, мол, «вовремя разгадал коварные планы гитлеризма», поверить в это трудно.

Другой крупный просчет, уже в области оперативно-стратегической, связан с принятием плана обороны страны и мобилизационного развертывания вооруженных сил. По личному указанию Сталина осенью 1939 года, вскоре после заключения «Договора о дружбе и границе» с Германией, Генеральный штаб приступил к разработке документов под руководством Б. М. Шапошникова. Основным «разработчиком» был полковник А. М. Василевский, будущий прославленный маршал. Его основная идея заключалась в обеспечении готовности вести борьбу на два фронта: в Европе против Германии и ее союзников и на Дальнем Востоке. Предполагалось, что «западный театр военных действий будет основным». Прогнозировалось, что главные усилия противник может сосредоточить на Западном и Северо-Западном оперативных направлениях. Нарком, рассмотрев план, не утвердил его, полагая недостаточно решительными наши возможные действия по разгрому противника.

К августу 1940 года план обороны был пересмотрен. Теперь его подготовкой руководил уже новый начальник Генерального штаба К. А. Мерецков. (Работал над ним по-прежнему А. М. Василевский.) Он также считал, что главные усилия нашей армии целесообразно сосредоточить на Западном фронте, имея в виду возможную концентрацию сил противника в районе Бреста. 5 октября план обороны страны доложили Сталину. Он внимательно слушал наркома, начальника Генерального штаба, несколько раз подходил к карте, долго молчал, прохаживаясь вдоль стола. Наконец произнес:

– Мне не понятна установка Генерального штаба на сосредоточение усилий на Западном фронте. Мол, Гитлер пытается нанести главный удар по кратчайшему пути на Москву… Думаю, однако, что для немцев особую важность представляет хлеб Украины, уголь Донбасса. Теперь, когда Гитлер утвердился на Балканах, тем более вероятно, что он будет готовить основной удар на Юго-Западном направлении. Прошу Генеральный штаб еще подумать и доложить план через десять дней…

Одновременно с переработкой плана по указанию Сталина в Генеральном штабе готовили концептуальный документ: «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил на Западе и Востоке на 1940–1941 годы». В качестве доктринальной задачи выдвигалась: упорной обороной на госгранице на базе полевых укреплений не допустить вторжения противника на нашу территорию, обеспечить время для отмобилизования и затем мощным контрударом отразить наступление противника, перенеся боевые действия на его территорию. Предполагалось, что главные силы вступят в действие не раньше чем через две недели. Однако ни «Соображения», ни готовящийся «План» не уделили должного внимания стратегической оборонительной операции. Ее положения и параметры не были определены. Фактически исключалась возможность прорыва крупных сил противника на большую глубину. Когда на одной стратегической игре опробовали такой вариант, Сталин ядовито заметил:

– Зачем культивировать отступательные настроения? Вы что, планируете отступление?

В «Соображениях» и «Плане» предусматривалось равномерное распределение войск: в первом эшелоне – 57, во втором – 52, в резерве – 62 дивизии. С началом войны это привело к тому, что соединения вступали в сражение поочередно, и получалось, что противник получал возможность вести их уничтожение по частям.

В это время Сталин затребовал в свою личную библиотеку новый Полевой устав Красной Армии. Его страницы испещрены подчеркиваниями, свидетельствовавшими о том, что «вождь» пытался накануне войны повысить свой элементарный уровень знаний в области военного искусства. Однако его реплики и замечания на Главном военном совете, совещаниях с военными руководителями свидетельствуют о наличии у него больше здравого смысла, замешенного на осмотрительности, нежели о высокой оперативной и стратегической компетентности. Сталин подошел к порогу войны как осторожный и в то же время самоуверенный политик, а не как военный стратег.

14 октября переработанный план обороны вновь доложили Сталину. Его «пожелания» были учтены полностью, а это означало коренную переориентировку основных усилий Вооруженных Сил. Главное направление основного удара германской армии стали ждать в соответствии с планом на Юго-Западном направлении. Здесь планировалось развернуть около 100 дивизий. Как показали дальнейшие события, это было ошибочное решение.

В апреле 1941 года в Генеральный штаб поступило сообщение от Наркомата госбезопасности, полученное по разведывательным каналам: «Выступление Германии против Советского Союза решено окончательно и последует в скором времени. Оперативный план наступления предусматривает молниеносный удар на Украину и дальнейшее продвижение на Восток…» В начале июня 1941 года было принято решение, одобренное Сталиным, усилить Юго-Западное направление еще 25 дивизиями.

Сталин, располагая большой информацией, стекавшейся к нему по разным каналам, далеко не всегда сообщал ее даже Генеральному штабу. Например, телеграммы Черчилля о подготовке германского нападения на Советский Союз Сталин счел попытками быстрее столкнуть его с Гитлером, и сообщение не попало на стол начальника Генштаба. Было много и других сведений, которым Сталин, по существу, не придал должного значения.

Однажды, беседуя с академиком Б. Н. Пономаревым, бывшим секретарем ЦК, давним коминтерновским работником, я услышал от него, например, о таком случае.

– Где-то весной сорок первого, похоже, в конце мая, со мной встретились два австрийских коммуниста, приехавших «оттуда». Они возбужденно рассказывали об огромных военных приготовлениях в Германии, о бесконечных военных эшелонах с танками, артиллерией, машинами, следующими день и ночь в восточном направлении. Такое может быть, считали они, только при подготовке военного нападения. Я передал содержание информации Георгию Димитрову, тот имел специальный разговор со Сталиным. Через день Димитров сказал мне:

– Сталин спокойно отнесся к сообщению австрийских коммунистов и сказал, что это не первый сигнал такого рода. Но что он не видит оснований для чрезмерного беспокойства. Вчера, например, они на Политбюро рассмотрели график отпусков, и большей части его членов и кандидатов предоставлена возможность пойти отдыхать летом. Первым, в частности, поедет на юг А. А. Жданов, а ведь он член военного совета приграничного округа…

В начале 1941 года, когда поток сообщений о концентрации немецких войск в Польше возрос особенно сильно, Сталин обратился с личным письмом к Гитлеру, сообщив ему, что создается впечатление, что Гитлер собирается воевать против СССР. В ответ Гитлер прислал Сталину письмо, тоже личное, и, как он подчеркнул в тексте, «доверительное». В этом письме фюрер писал, что в Польше действительно сосредоточены крупные войсковые соединения, но что он, будучи уверен, что это не пойдет дальше Сталина, должен разъяснить, что «сосредоточение его войск в Польше не направлено против Советского Союза, так как он намерен строго соблюдать заключенный пакт, в чем ручается своей честью главы государства». В письме Сталину фюрер нашел аргумент, которому, как говорил впоследствии Жуков, Сталин, по-видимому, поверил. Мол, территория Западной и Центральной Германии «подвергается сильным английским бомбардировкам и хорошо наблюдается англичанами с воздуха. Поэтому он был вынужден отвести крупные контингенты войск на Восток…».

Сталин, получая тревожные и, как оказалось, в основном истинные сигналы и сообщения, не решился на осуществление чрезвычайных мер военного характера, в соответствии с планами оперативно-стратегического развертывания. Если бы энергично и заблаговременно были осуществлены необходимые оперативные и мобилизационные мероприятия, начало войны могло стать иным. Разве мог тогда кто-нибудь даже предположить, что через неделю после начала войны гитлеровцы будут в Минске! Думаю, весьма точно оценку действиям Сталина в этот период дал Маршал Советского Союза А. М. Василевский: «Жесткая линия Сталина не допустить того, что могла бы использовать Германия как повод для развязывания войны, оправдана историческими интересами социалистической Родины. Но вина его состоит в том, что он не увидел, не уловил того предела, дальше которого такая политика становилась не только ненужной, но и опасной. Такой предел следовало смело перейти, максимально быстро привести Вооруженные Силы в полную боевую готовность, осуществить мобилизацию, превратить страну в военный лагерь…»

Трудно не согласиться с этими рассуждениями, но… если бы они были высказаны на много лет раньше! К сожалению, никто из политического и военного окружения не попытался убедить Сталина в зернах тех истин, которые так мудро, но поздно изложил Василевский. Накануне войны состоялось несколько совещаний Главного военного совета. На одном из них были заслушаны доклады Г. К. Жукова, И. В. Тюленева, Д. Г. Павлова, П. В. Рычагова, А. К. Смирнова. Но главное внимание вновь было уделено ведению наступательных операций, и поэтому осталось совсем незамеченным весьма интересное выступление малоизвестного генерал-лейтенанта П. С. Кленова, специально остановившегося на «возможном характере начального периода войны», когда противник постарается сорвать наши мобилизационные и оперативные планы.

Пытаясь проникнуть в духовный мир Сталина на основе анализа конкретных фактов того времени, мы видим, что упорство «вождя» питалось чрезмерной уверенностью в себе, отсутствием мужества признать ошибочность своего решения, переоценкой значимости собственного анализа. Подобное упорство подтачивает в конкретной ситуации и саму волю. В конце концов максимальная самоуверенность парализует волю, связывая ее путами вдруг появляющейся нерешительности и сомнений. В результате человек не может никак решиться совершить особо ответственный шаг. Именно таким предстал в последние дни перед войной, особенно в решающие часы, Сталин. Воля, превратившаяся в упрямство, не внемлет доводам интеллекта. Это есть, по словам Энгельса, «ослепленное упрямство», которое вступает в конфликт с аргументами ума.

Ко всему этому заметим, что Сталин не обладал даром предвидения, способностью приподнять завесу над грядущим и «заглянуть» за горизонт. Его многие долгосрочные прогнозы оказывались и раньше ошибочными. Сталин был обладателем «практического» интеллекта. Он, по сути, придерживался дуалистической концепции – «мир возможен, но и война вероятна» – и тогда, когда дилеммы уже не было, Сталин продолжал пребывать под гипнозом собственного воображения желаемого.

Если ошибки в области внешнеполитической и оперативно-стратегической мы до сих пор невинно называем «просчетами» Сталина, то в области кадров его деяния были просто преступными. Огромные масштабы репрессий стали возможны потому, что «вождь» вызвал социальную инерцию насилия, порождавшую доносы, беспринципность, клевету, массовую ложь. Но ложь тогда не имеет шансов, когда ей противостоит истина в союзе с совестью. Сегодня мы знаем, что если совесть в те годы часто молчала, то прежде всего потому, что рядом не было истины.

В конце 1939 года Сталин затребовал справку о качественном анализе командного состава армии и флота. Он долго молча всматривался в графы, таблицы, скупыми цифрами повествующие об очень «зеленом» по возрасту составе. Около 85 процентов командного состава армии и флота были моложе 35 лет. Сталин, не говоря ни слова, листал страницы этого доклада. Может быть, он вспоминал, что кроме трех маршалов и группы командармов первого и второго рангов исчезли, по его воле, и многие другие способные военачальники? Некоторые из них при назначении побывали здесь, в его кабинете… Может быть, вспомнил речь Ворошилова на заседании Военного совета при наркоме обороны 29 ноября 1938 года? Тогда нарком, как о великом достижении, доложил: «В ходе чистки в Красной Армии в 1937–1938 годах мы вычистили более 40 тысяч человек… За десять месяцев 1938 года выдвинули более 100 тысяч новых командиров. Из 108 членов Военного совета старого состава осталось лишь 10 человек». Ворошилов не сказал, что треть из тех, кого «вычистили» – была расстреляна… Какие чувства испытывал «вождь», взирая на бреши в командном корпусе? Едва ли кто скажет об этом. Известно лишь, что, увидев «пустоши» в кадровом составе, Сталин предложил увеличить численность академий, создать новые училища.

Уже в следующем, 1940 году было создано 42 новых училища, почти удвоено количество слушателей военных академий, были созданы многочисленные курсы по подготовке младших лейтенантов. Сталин торопил, торопил… Однако времени до часа испытаний оставалось катастрофически мало. Командира взвода можно подготовить за шесть месяцев на курсах. А командующего округом, армией?

В первой половине 1939 года наконец начала спадать волна выискивания «врагов народа» и «единомышленников» Тухачевского, Якира, Уборевича, других безвинно погибших военачальников. Но еще 14 июня 1939 года В. Ульрих, который никак не мог остановиться, докладывал Сталину:

«В настоящее время имеется большое количество нерассмотренных дел об участниках правотроцкистских, буржуазно-националистических и шпионских организаций:

в Московском военном округе 800 дел,

в Северо-Кавказском округе 700 дел,

в Харьковском военном округе 500 дел,

в Сибирском военном округе 400 дел.

Предлагаем в силу секретности защитников на судебные заседания не допускать. Прошу указаний.

Армвоенюрист В. Ульрих».

Пожалуй, впервые Сталин не наложил обычную резолюцию: «Согласен», а отдал распоряжение проверить эти дела на предмет «выявления ошибок». Нет, не Сталин остановил безумие. Бессмысленный кровавый террор дошел до предела, угрожавшего функционированию самой системы. Угрожавшего на рубеже тяжких испытаний. За два года до начала войны, которая подходила к порогу Отечества, страна была обессиленной.

Нет, дымились трубы фабрик и заводов, бежали по рельсам поезда, студенты шли в университеты, люди хранили надежду на лучший завтрашний день. Но «обессиленность» была не только от переполненных лагерей, безвестья исчезнувших сотен тысяч людей, поредевших военных рядов, а прежде всего от надругательства над великой идеей. Сталин, совершив физический акт злодеяний против народа, совершил и преступление против мысли.

Огромный дефицит военных специалистов, образовавшийся в эти годы, можно было ликвидировать не раньше чем за 5–7 лет. К лету 1941 года около 75 процентов командиров и 70 процентов политработников находились в своих должностях менее одного года… Едва ли Сталина мучали угрызения совести и раскаяние в совершенном, он не был обременен «добродетелями», но ясно одно: в последний год-полтора до войны «вождь» лихорадочно пытался сделать все возможное для ликвидации или, по крайней мере, ослабления голода в кадрах. Этот мотив заметно прозвучал и в его речи на выпуске слушателей военных академий РККА 5 мая 1941 года в Кремле. Кто мог знать, что речь будет произнесена за полтора месяца до начала страшной войны и мало что может изменить?..

Сталин, которому вскоре предстояло взять на себя Верховное командование Вооруженными Силами в войне, военную теорию не знал. Ворошилов, долгое время бывший наркомом, тоже не «жаловал» и теорию, и теоретиков. А таковые, и весьма крупные, в Красной Армии были всегда. К ним прежде всего следует отнести погибшего Тухачевского, который еще в 1936 году в своем выступлении на сессии ЦИК СССР пророчески предупредил, что нам нужно быть готовыми к внезапному нападению германской армии.

С середины 30-х годов по настоянию Тухачевского, Егорова, Шапошникова стала издаваться «Библиотека командира». Надо сказать, что это уникальное издание в несколько десятков томов включало оригинальные труды советских военных теоретиков, а также и зарубежных. Но в этой «Библиотеке» выделялась своим объемом и апологетикой книга К. Е. Ворошилова «Оборона СССР». В ней нарком называет Сталина «первым маршалом социалистической революции, великим маршалом побед на фронтах гражданской войны…». Он – истинный «маршал коммунизма», «как никто другой, знает, что нужно делать сегодня, чтобы победить завтра и навсегда…». В будущей войне мы победим неизбежно, утверждал Ворошилов, и победим «малой кровью с затратой минимальных средств».

Как стало известно уже после войны, Гитлер, зная о прокатившихся репрессиях по Красной Армии в 1937–1939 годах, затребовал доклад от своих разведорганов о качестве командного состава РККА. За полтора месяца до начала войны, на основании доклада полковника Кребса, военного атташе Германии в СССР, других данных, фюреру доложили: русский офицерский корпус ослаблен не только количественно, но и качественно. «Он производит худшее впечатление, чем в 1933 году. России потребуются годы, чтобы достичь его прежнего уровня…» Противник не без основания включал в число исключительно благоприятных факторов для Германии фактическую замену целых звеньев военной системы новыми руководителями. В мировой истории трудно найти прецедент, когда одна из сторон накануне смертельной схватки так бы сама себя ослабляла. Это не просто поощрило, но и прямо подтолкнуло Гитлера к форсированию событий.

Концентрация политической власти в руках одного человека может вести к тому, что нравственный, волевой, интеллектуальный изъян, который у простого, рядового человека выглядит лишь как его личная слабость, у руководителя такого масштаба, каким был Сталин, разрастается до рамок судьбоносного значения. Хотя политические, военно-стратегические просчеты, допущенные Сталиным накануне и в ходе войны, в конечном счете советский народ, его армия смогли «исправить» ценой колоссальных жертв, мы привычно, однако, говорим, что в этом еще раз проявилась решающая роль народных масс в историческом процессе. Значительно реже анализируем, какой ценой утверждается эта роль.

В отношениях с Гитлером сверхосторожность Сталина в конце концов дала обратные результаты. Фактически в большой политической игре Гитлер перехитрил Сталина в отношении сроков нападения и своих ближайших намерений. Сталин так настойчиво боролся с возможностью «провокаций», что это заметили в Берлине и сделали выводы. Его осторожность, отсутствие должной реакции на многочисленные нарушения Германией заключенных договоренностей и подталкивали Гитлера, наглевшего день ото дня, убеждали его в слабости СССР. Командование РККА было сковано в свободе выбора оборонительных мер. Осторожность как качество, необходимое политику, превратилась в перестраховку и одновременно маниакальную уверенность в исполнимости собственного желания: не допустить войны. В конце концов эта самоуверенность была жестоко наказана.

Даже в последние часы, когда пружина германской военной машины была сжата до предела в готовности совершить свой роковой удар, у Сталина еще теплилась надежда, что страшное столкновение удастся предотвратить. Но Берлин молчал. Там решили, что время дипломатических речей закончилось.

Едва Сталин стал засыпать, разложив постель на диване в своем кабинете на даче, где он и работал и отдыхал, в дверь осторожно постучали. Стук больно отозвался в сердце: Сталина никогда не будили. Должно быть, самое худшее произошло. Неужели он просчитался?

Натянув пижаму, Сталин вышел. Начальник охраны доложил:

– Генерал армии Жуков просит Вас, товарищ Сталин, по неотложному делу к телефону!

Сталин подошел к аппарату.

– Слушаю…

Жуков, как он вспоминал после войны, доложил о налетах вражеской авиации на Киев, Минск, Севастополь, Вильнюс, другие города. После доклада начальник Генштаба переспросил Сталина:

– Вы меня поняли, товарищ Сталин?

Сталин тяжело дышал в трубку и ничего не говорил. Парализующая, колоссальная, фантастическая тяжесть налегла на его плечи, и до сознания плохо доходил вопрос Жукова. Возможно, в сознании мелькнул текст поздравительной телеграммы Гитлера в день шестидесятилетия Сталина:

«Господину Иосифу Сталину.

Ко дню Вашего шестидесятилетия прошу Вас принять мои самые сердечные поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания. Желаю доброго здоровья Вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза…»

Сталин молчал.

– Товарищ Сталин, Вы меня поняли?

Он наконец понял. Земные боги ошибаются, и цена их ошибок фантастически велика.

Было четыре часа утра 22 июня 1941 года.