Текст книги "Открывая новые страницы...
(Международные вопросы: события и люди)"

Автор книги: Леонид Репин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

«Закулисное поведение Польши доказывает, – писал Борис Спиридонович, – что Польша ведет весьма сложную дипломатическую игру, которая учитывает не только возможность дальнейшего улучшения советско-польских отношений, но и возможность ухудшения их. Именно все это обязывает нас к весьма большой настороженности по отношению к Польше и к серьезному недоверию к польской политике».

В связи с этим Б. С. Стомоняков сослался на циркулирующие слухи о польско-германских политических переговорах, на которые настойчиво обращали внимание французские политические и государственные деятели Э. Даладье и Ж. Поль-Бонкур, приезд в Варшаву первого гитлеровского президента гданьского сената Г. Раушнинга и подчеркнуто дружественный прием, устроенный ему поляками, сдержанность польской печати по отношению к Германии.

Из этого вытекает основная установка в политике СССР в отношении Польши, заключал Борис Спиридонович в письме полпреду: принимать все меры к усилению тех тенденций и сил в Польше, которые ориентируются на противодействие реваншистским устремлениям Германии, и всемерно стремиться к укреплению, развитию и углублению наших отношений с Польшей.

Однако не прошло и нескольких месяцев, как опасения Б. С. Стомонякова относительно изменения внешнеполитического курса Польши подтвердились.

В середине ноября 1933 года Б. С. Стомоняков встретился с польским посланником Ю. Лукасевичем и поинтересовался позицией Польши в связи с обсуждением вопроса о разоружении после ухода Германии 19 октября с конференции по разоружению и ее выхода из Лиги Наций. Однако посланник смущенно сообщил, что у него имеется другая информация из Варшавы.

– Новый польский посланник в Германии Ю. Липский был у Гитлера. Германское телеграфное агентство сообщило о предстоящем подписании польско-германской декларации о ненападении. В этом же духе комментирует события польская печать.

– Значит, доходившие до нас сведения о подготовке заключения пакта о ненападении между Германией и Польшей верны, – спросил Борис Спиридонович, – и развитие идет в этом направлении?

– Да, как будто так… Дело идет в этом направлении.

– Это важное событие, – подчеркнул Стомоняков, – которое окажет влияние на всю международную ситуацию.

Лукасевич пытался представить это событие как служащее делу мира.

– Хотя я не имел информации, – продолжал он, – но чувствовал, что готовятся большие дела, поскольку Липский после вручения верительных грамот срочно вернулся из Берлина в Варшаву и был принят Ю. Пилсудским.

Ведь маршал нас, посланников, принимает только в очень редких случаях, когда у нас имеются большие дела.

Полпред в Варшаве В. А. Антонов-Овсеенко сообщал в НКИД:

– Между тем обстановка меняется. За срыв темпов нашего сближения работают большие силы, учитывающие рост значения Советского Союза в связи со всеми его успехами…

Несмотря на наши предостережения, в Галиции велась разнузданная антисоветская травля, создавшая благоприятную обстановку для покушения на наше консульство во Львове.

В результате этого покушения сотрудник советского консульства Алексей Маилов был убит, а другой сотрудник, Иван Джугай, – ранен. И хотя преступники были наказаны, антисоветские организации не были запрещены и продолжали свою деятельность. Все это отягощало советско-польские отношения. Но Советское правительство продолжало последовательно проводить политику на сближение с Польшей.

Состоявшийся в январе 1934 года XVII съезд ВКП(б) констатировал «перелом к лучшему в отношениях между СССР и Польшей». Одновременно в отчетном докладе ЦК ВКП(б) содержалось предостережение от излишнего оптимизма: «Это не значит, конечно, что наметившийся процесс сближения можно рассматривать как достаточно прочный, обеспечивающий конечный успех дела. Неожиданности и зигзаги политики, например в Польше, где антисоветские настроения еще сильны, далеко еще нельзя считать исключенными»[50]50
  XVII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. т. М., 1934. С. 13–14.


[Закрыть].

Это оценка оказалась справедливой.

Польское правительство, защищавшее интересы буржуазии и помещиков, проводило внешне так называемую политику «равновесия», «балансирования» между СССР и фашистской Германией. На деле же, строя свою политику на платформе антикоммунизма, оно искало пути сговора с гитлеровской Германией и милитаристской Японией, вопреки жизненным интересам польского народа. Не случайно на совещании генералитета и особо доверенных лиц в Бельведерском дворце фактический глава польского государства Ю. Пилсудский назвал Советский Союз в качестве главного противника в будущей войне. Поэтому правящие круги Польши отрицательно относились к инициативе СССР по коллективной защите мира в Восточной Европе от угрозы германской агрессии.

Возросший авторитет СССР во всем мире и инициативно действующая советская дипломатия привели к значительному упрочению внешнеполитических позиций Советского Союза. В сентябре 1934 года по приглашению 30 государств СССР был принят в Лигу Наций и получил постоянное место в Совете Лиги.

В том же году СССР установил дипломатические отношения с рядом государств Восточной Европы: Венгрией, Румынией, Чехословакией, Болгарией и Албанией. Наконец-то Борис Спиридонович стал получать иногда весточку со своей родины – Болгарии.

Одновременно Советское правительство, учитывая рост числа военных провокаций японцев на дальневосточных границах СССР и МНР, предприняло по взаимной договоренности с правительством Монголии ряд дополнительных шагов по укреплению политического, экономического и военного сотрудничества.

За нормализацию отношений с Японией

Политика японских милитаристов на Дальнем Востоке становилась все более агрессивной. И хотя японское правительство, учитывая возросшую мощь Советского Союза на Дальнем Востоке и определенную изоляцию Японии на международной арене, вынуждено было в начале 1934 года отказаться от намечавшегося прямого вторжения на территорию СССР, агрессивная сущность японской политики, направленной против СССР, МНР и Китая, оставалась прежней, приобретая лишь новые формы. Борис Спиридонович никогда не был на Дальнем Востоке. Многое ему приходилось узнавать о жизни народов этих стран из постоянных бесед с товарищами, приезжавшими из Китая, Монголии и Японии, особенно работниками полпредств, торгпредств и других учреждений, многих из которых он знал лично. Он изучал материалы и отчеты, поступавшие из отделов НКИД и других организаций, в том числе Наркомвнешторга, Разведупра РККА и других. Знакомился он и с новинками японской политической литературы, большая часть которой была посвящена перепевам различных милитаристских догм, прославлению «японского духа», «исторической роли» Японии в осуществлении ее господства на Дальнем Востоке. Б. С. Стомоняков хорошо помнил «меморандум Г. Танака» 1927 года, в котором провозглашались далеко идущие экспансионистские планы японского империализма. К этому времени бывший премьер-министр уже ушел в мир иной, но в Японии продолжали развивать те же идеи агрессивной войны против СССР.

Одним из первых вопросов, который пришлось рассматривать Б. С. Стомонякову, когда он стал заниматься проблемами советско-японских отношений, был рыболовный. Японцы всячески старались обойти положения советско-японской рыболовной конвенции 1928 года, выработанной также при участии Б. С. Стомонякова и устанавливавшей в целях сохранения рыбных богатств определенные ограничения на хищнический лов рыбы. Нередко японские дипломаты пытались оспаривать решения советских органов о количестве сдаваемых в аренду рыболовных участков и об их ценах.

После длительных проволочек летом 1934 года в Москве начались советско-японские переговоры по рыболовному вопросу. Однако посетивший Б. С. Стомонякова 11 июня японский посол в СССР Т. Ота пытался навязать советской стороне ряд предварительных условий для начала переговоров. Заместитель наркома решительно отклонил эти японские домогательства. Сообщая об этой беседе полпреду СССР в Японии К. К. Юреневу, Б. С. Стомоняков писал, что «японцы будут всемерно затягивать переговоры под любыми предлогами».

Со второй половины 1934 года японские войска в Маньчжурии все чаще стали нарушать советскую границу.

– Особую активность японская военщина проявляла на участках Гродековского и Посьетского пограничных отрядов, – вспоминал позже в беседе с автором бывший посол СССР в Китае А. С. Панюшкин, командовавший в тот период одним из участков 58-го пограничного отряда. – Только на нашем гродековском направлении, – продолжал он, – японские подразделения численностью в 40–60 человек дважды, 23 и 26 июня 1935 года, демонстративно вторгались на советскую территорию.

Провокации на границе смыкались с воинственными выпадами японских официальных лиц против советских учреждений в Маньчжурии и в Токио. Нередко с антисоветскими речами выступали и политические деятели. Так, по дороге в Венгрию глава японской парламентской делегации Макияма дал интервью, в котором потребовал эвакуации советских войск с Дальнего Востока, угрожая, что в противном случае «война неизбежна».

Газета «Правда» 28 июня 1936 года в связи с этим писала: «Петушиное заявление г-на Макияма… конечно, никого в СССР не напугает. Но г-н Макияма, сам того не подозревая, разоблачает перед всем миром авантюристические замыслы японской военщины, подготовляющей и провоцирующей новую войну».

Борис Спиридонович, как никто другой, понимал, что при рассмотрении вопросов обеспечения безопасности Советского Союза на Дальнем Востоке необходимо учитывать угрозу, нависшую над западными и северо-западными границами СССР, поскольку польские и финские реакционные круги были не прочь сговориться с заправилами фашистской Германии и милитаристской Японией. Сведения о различного рода контактах на антисоветской основе между этими странами постоянно доходили до Стомонякова. Воистину положение таково, как в японской пословице, сказал однажды Борис Спиридонович в беседе с заведующим Восточным отделом Б. И. Козловским: «Гонишь от ворот тигра, а в заднюю дверь ломится волк».

В конце февраля 1936 года группа «молодых офицеров», одержимых идеей быстрейшего осуществления японских экспансионистских планов, попыталась с помощью обманутых ими солдат совершить в Токио путч с целью установления в стране военно-фашистского режима. Путч провалился, но стал еще одним толчком к дальнейшей милитаризации и фашизации Японии. Именно так оценивал Борис Спиридонович эти события в Японии в письме полпреду СССР в Китае Д. В. Богомолову, когда писал, что они «приведут во всяком случае к усилению влияния военно-экстремистских элементов на японскую политику».

Японская военщина продолжала провокации на советско-маньчжурской границе. 9 января 1936 года японский военный самолет, нарушив советскую границу, совершил посадку в районе села Покровка. Б. С. Стомоняков вызвал в связи с этим японского посла Т. Ота и заявил ему протест.

30 января отряд японо-маньчжурских войск снова вторгся на советскую территорию в районе Гродеково, у пади Мещерякова, и углубился на 3 километра в глубь советской территории. Вооруженный конфликт продолжался около девяти часов. Японцы бросили подкрепление. В бою участвовало с обеих сторон уже не менее двух батальонов. Потеряв более 50 человек убитыми, японо-маньчжуры были вынуждены покинуть советскую территорию.

Была уже ночь, когда Борису Спиридоновичу пришлось вновь вызвать японского посла. Часы показывали 0 часов 45 минут.

По поводу этого нового и тяжелого нарушения советской границы, приведшего к жертвам со стороны советских пограничников, заместитель наркома от имени Советского правительства заявил решительный протест и потребовал передать это заявление министру иностранных дел Японии К. Хирота. Он напомнил, что Советское правительство уже много раз предупреждало японское правительство в связи с провокациями на советской границе и указывало «на тяжелые последствия, которые могут произойти в результате того, что японское правительство не принимает необходимых мер против незаконных действий японо-маньчжурских военных властей».

14 февраля 1936 года японский посол Ота посетил НКИД и сообщил лживую версию о произошедшем инциденте, спровоцированном японцами. По его словам, не японо-маньчжурский отряд напал на советских пограничников, а будто бы советские пограничники совместно с восставшей маньчжурской ротой напали на японо-маньчжур, причем якобы на маньчжурской территории.

Б. С. Стомоняков с негодованием отверг эту версию японских военных властей, как представляющую грубый вымысел и клевету. Заместитель наркома подчеркнул, что японские власти в Маньчжурии, организующие нападения на территорию СССР и нагромождающие конфликты на границе, стремятся путем подобных версий ввести в заблуждение японскую и мировую общественность.

Вместе с тем Б. С. Стомоняков убедился, что следует более решительно давать отпор японским захватчикам.

СССР на стороне монгольского народа

При всей многогранной деятельности, направленной на укрепление дальневосточных рубежей СССР и создание атмосферы мира и спокойствия как на Дальнем Востоке, так и во всем Тихоокеанском бассейне, ЦК ВКП(б) и Советское правительство придавали первостепенное значение обеспечению независимости и безопасности Монгольской Народной Республики, первого в Азии государства, идущего по социалистическому пути. Наскоки японской военщины на МНР после захвата Маньчжурии участились. Как выяснилось позже, начальник штаба Квантунской армии генерал С. Итагаки связывал планы по захвату МНР с дальнейшей японской экспансией против СССР. «Если Внешняя Монголия будет присоединена к Японии и Маньчжурии, то безопасности советского Дальнего Востока будет нанесен сильнейший удар…»

Тогда же японская военщина только начинала прощупывать прочность монгольской границы. 24 января 1935 года японо-маньчжурские войска, проникнув на 2 километра в глубь территории МНР, спровоцировали в районе монастыря Халхин-Сумэ вооруженный инцидент с монгольскими пограничниками, в результате которого были убитые и раненые с обеих сторон.

В беседе с японским поверенным в делах Ш. Сако 3 февраля 1935 года Б. С. Стомоняков выразил озабоченность Советского правительства событиями на монголо-маньчжурской границе и высказал пожелание «получить от японского правительства соответствующую информацию и ознакомиться с его намерениями». При очередной встрече 14 февраля Сако проинформировал Б. С. Стомонякова, что «маньчжурская сторона не имеет намерения нарушать территорию Внешней Монголии хотя бы даже на один вершок».

Однако японские провокации продолжались, несмотря на то что в феврале начались переговоры между представителями командования погранчастей МНР и японо-маньчжурских войск. 4 июля 1935 года японо-маньчжурская делегация предъявила монгольской делегации ультиматум, в котором потребовала направления в ряд пунктов МНР своих представителей для постоянного пребывания и проведения для связи с ними телеграфной линии. Об этом монгольские друзья проинформировали советскую сторону.

На другой день, 5 июля, Б. С. Стомоняков направил телеграмму советскому полпреду в Японии К. К. Юреневу, в которой поручил немедленно посетить министра иностранных дел Хирота и сделать заявление от имени Советского правительства. В этом заявлении указывалось, что требования квантунского командования, предъявленные 4 июля монгольскому правительству, вызывают у Советского правительства серьезные опасения, что они создают предлог «для занятия японо-маньчжурскими войсками территории Монгольской Народной Республики в районе Тамсаг-Сумэ». Советское правительство, говорилось далее в заявлении, заинтересовано с точки зрения защиты собственной границы в неприкосновенности территории МНР.

Получив информацию об этом шаге Советского правительства, правительство МНР направило 9 июля письмо в адрес Советского правительства с выражением «величайшего безграничного удовлетворения и благодарности» по поводу советского демарша перед Японией.

В конце октября 1935 года Председатель Совета Министров МНР Гендун[51]51
  Гендун пал жертвой репрессий, развязанных Чойбалсаном в 1937 г. – Прим. сост.


[Закрыть] направил советским руководителям письмо, в котором сообщалось о ряде мероприятий, проводимых в Монголии по укреплению политического и экономического положения страны. В письме выражалась уверенность, что Советский Союз «и впредь будет оказывать МНР всяческую организационную, техническую и финансовую помощь».

Б. С. Стомоняков от имени советских руководителей передал через советского полпреда в МНР В. X. Таирова приглашение Гендуну посетить Москву для обсуждения вопросов советско-монгольских отношений.

Правительственная делегация МНР во главе с Председателем Совета Министров Гендуном нанесла визит в СССР с 11 декабря 1935 года по 9 января 1936 года и была принята на самом высоком уровне – И. В. Сталиным, К. Е. Ворошиловым и другими официальными лицами. В состоявшихся переговорах, в которых принял участие и Б. С. Стомоняков, особое внимание было уделено вопросам укрепления обороноспособности МНР, в том числе техническому оснащению и боевой подготовке монгольской армии, защите границ от японо-маньчжурских захватчиков. В связи с состоявшимися переговорами Советское правительство приняло в конце января 1936 года решение об оказании МНР помощи вооружением, снаряжением и транспортными средствами на сумму в 8 миллионов тугриков.

Одновременно Советский Союз сделал серьезное предупреждение Японии. Вызвав японского посла, Б. С. Стомоняков заявил ему 21 февраля 1936 года, что «учащающиеся столкновения на границах Монгольской Народной Республики и Маньчжоу-Го представляют еще один очаг опасности для мира на Дальнем Востоке и вызывают серьезное беспокойство у правительства СССР». В связи с этим он, напомнив, что Советское правительство, поддерживающее неизменно с 1921 г. дружественные отношения с Монгольской Народной Республикой, предложил образовать смешанную пограничную комиссию для предупреждения и урегулирования всех пограничных инцидентов.

12 марта 1936 года в Улан-Баторе был подписан Протокол о взаимопомощи между СССР и Монгольской Народной Республикой, согласно которому договаривающиеся стороны обязывались в случае угрозы нападения принять все меры, необходимые для обеспечения безопасности, и «оказать друг другу всяческую, в том числе и военную, помощь».

Информируя полпреда СССР в Японии К. К. Юренева о происходящих событиях, Б. С. Стомоняков писал 28 марта: «Улан-баторский протокол является новым звеном в той цепи последовательных действий, которыми мы обуздываем японскую агрессию против МНР. Теперь Япония уже конечно не сомневается в том, что завоевание ею Монголии привело бы к войне с Советским Союзом».

В июле 1936 года монгольский народ широко отмечал 15-летнюю годовщину со дня провозглашения Монгольской Народной Республики.

10 июля Б. С. Стомоняков направил министру иностранных дел МНР Амору[52]52
  Амор, так же как и Гендун, погиб в результате репрессий. – Прим. сост.


[Закрыть] от имени НКИД СССР приветственную телеграмму, в которой поздравил министра и весь монгольский народ по случаю 15-летия Монгольской Народной Республики. При этом он выразил сожаление, что вследствие занятости не смог воспользоваться приглашением правительства МНР принять личное участие в юбилейных торжествах в Улан-Баторе.

На торжества в Монголию выехала делегация ЦИК СССР во главе с заместителем наркома легкой промышленности Ш. З. Элиавой. Одновременно, как сообщал Б. С. Стомоняков советскому полпреду в Улан-Баторе, ЦК ВКП(б) и Советское правительство приняли решение направить в МНР в качестве подарков монгольскому правительству 4 самолета гражданской авиации, 12 агитавтомобилей с оборудованием и киноустановками, 12 походных амбулаторий на автомашинах, походную типографию с монгольским шрифтом, кинофильмы и другое оборудование.

28 октября 1936 года в Москву прибыл Председатель Совета Министров, министр иностранных дел МНР Амор. На другой день, 29 октября, Амора принял глава Советского правительства В. М. Молотов. На этом приеме присутствовал Б. С. Стомоняков. В тот же день Амор нанес визит М. М. Литвинову и Б. С. Стомонякову. Был продолжен обмен мнениями по принципиальным вопросам советско-монгольского сотрудничества. В частности, было рассмотрено положение, сложившееся на Дальнем Востоке после подписания между СССР и МНР протокола о взаимопомощи ввиду непрекращавшихся пограничных инцидентов и конфликтов на советско-маньчжурской и монголо-маньчжурской границах, постоянно провоцируемых японской военщиной.

В соответствии с советско-монгольским соглашением о взаимопомощи в Монголию были введены в сентябре 1937 года советские воинские части. Их расквартировали вдоль юго-восточной границы МНР. Наряду с этим значительно увеличилось число советских инструкторов и военных специалистов в Монгольской народно-революционной армии, что способствовало повышению ее боеспособности, улучшению боевой подготовки монгольских солдат и командиров и овладению ими новейшей советской военной техникой.

«Вопрос о едином фронте в Китае назрел»

В связи с «тихой» японской агрессией продолжало ухудшаться положение в Китае. Поддерживая своих ставленников среди китайских милитаристов в отдельных провинциях, Япония обосновалась к концу 1935 года в провинциях Чахар, Хэбей и частично Шаньси и повела наступление на провинцию Суйюань. Японские империалисты пытались создать так называемое автономное правительство Северного Китая.

Перед лицом этих суровых событий Чан Кайши, неоднократно уклонявшийся от встреч с советским полпредом, вынужден был вновь пойти на переговоры.

В соответствии с полученными директивами полпред Д. В. Богомолов в беседе с Чан Кайши 18 октября 1935 года заявил «о желании Советского правительства вообще улучшить советско-китайские отношения», указав при этом на конкретные пути их дальнейшего развития, а именно заключение торгового договора и Пакта о ненападении. Его собеседник выразил согласие с советскими предложениями, однако намекнул на желательность пойти еще дальше, вплоть до заключения военного соглашения.

В письме полпреду Стомоняков подробно остановился на отдельных моментах советско-китайских отношений. «Мы согласны на предложение Чан Кайши о сотрудничестве и взаимной помощи против японской агрессии, – писал он. – Мы исходили при этом из целесообразности поддержания усиливающегося в Китае течения за оказание вооруженного сопротивления против японской агрессии. Мы готовы оказать посильную поддержку Китаю, если бы он действительно вступил в освободительную войну против Японии».

В этом письме Б. С. Стомоняков затронул также проблему взаимоотношений Чан Кайши и китайских красных армий, выразив убеждение, что «без реализации единого военного фронта войск Чан Кайши с частями Красной Армии Китая невозможна серьезная борьба против японской агрессии». При этом он дал понять, что Чан Кайши «имеет полную возможность договориться непосредственно с китайской компартией».

Борис Спиридонович знал, что основа для такого соглашения появилась после принятого КПК 1 августа 1935 года по предложению Исполкома Коминтерна «Обращения к народу об отпоре Японии и спасении родины». В этом документе КПК предложила всем без исключения партиям, политическим и военным группировкам, в том числе и частям гоминьдановской армии, прекратить гражданскую войну, объединиться для сопротивления японской агрессии. В обращении предлагалось создать правительство национальной обороны из представителей различных политических, военных и других группировок, единое командование и объединенную антияпонскую армию. С трибуны VII конгресса Коминтерна в Москве об этом же заявил на весь мир официальный представитель КПК Ван Мин.

По поручению Б. С. Стомонякова полпред со всей определенностью сказал: «Мы приветствовали бы установление политического единства Китая, но это должно быть сделано руками самих китайцев». В последующих беседах с Чан Кайши, когда полпред получил прямое указание Б. С. Стомонякова, он со всей категоричностью заявил: «Никакой посреднической роли в его (Чан Кайши. – Авт.) переговорах с китайской компартией мы играть не будем, и это внутреннее дело Китая».

Касаясь возможного военного сотрудничества между двумя странами, писал полпред, Чан Кайши все время уходил от конкретизации взаимных обязательств и высказал пожелание «сохранять его в секрете» не только от Японии, но и от Англии, «пока не будет подготовлена почва в Англии и Америке».

На это Борис Спиридонович в ответной телеграмме полпреду от 29 февраля 1936 года указал, что, поскольку Чан Кайши «все еще колеблется и все еще не решил для себя окончательно вопроса о сопротивлении японской агрессии», наши заявления должны находиться «в соответствии с теми неопределенными позициями, которые он сам занимает…

В Вашей беседе с Чан Кайши Вы должны по-прежнему исходить из того, что соглашение между СССР и Китаем несравненно более выгодно для Китая, чем для Советского Союза».

Летом 1936 года Борис Спиридонович получил политический доклад полпредства, в котором анализировалось внутриполитическое положение в Китае в 1935–1936 годах. Ему как заместителю наркома в вопросах отношений с Китаем приходилось больше полагаться на полпредство, поскольку китайское руководство почему-то не доверяло своим дипломатам, находившимся в Москве, и предпочитало, боясь утечки информации, вести переговоры с советскими дипломатами в Нанкине.

Борис Спиридонович читал доклад, подчеркивая синим карандашом заинтересовавшие его места. В докладе отмечались глубокие антияпонские настроения среди китайской интеллигенции и буржуазии, особенно наглядно проявившиеся в студенческом движении.

«Неизбежность столкновения Чан Кайши с Японией, – констатировало полпредство, – пусть не для защиты Севера, пусть только для защиты центральных провинций, ставит в порядок дня вопрос о создании единого фронта. Популярность идеи единого фронта среди китайской молодежи (как это показало студенческое движение), среди массы интеллигенции (как это показывают многие официальные и неофициальные выступления их), среди рядовых гоминьдановцев… и, наконец, среди части лидеров гоминьдана не оставляют никаких сомнений в том, что вопрос о едином фронте в Китае безусловно назрел».

Борис Спиридонович не мог не согласиться с этим совершенно четким выводом. Он вспомнил недавнюю информацию полпреда, в которой говорилось, что один из генералов, Чжан Сюэлян, не только в принципе за соглашение с красными армиями для общей борьбы против Японии, но что даже фактически заключил перемирие с коммунистами. Стомоняков задумался о метаморфозах жизни: отец Чжан Сюэляна – маршал Чжан Цзолинь, некоронованный король Маньжчурии, был ярым антисоветчиком, антикоммунистом и «большим другом Японии, павшим от руки наглых террористов», как писали токийские газеты. А теперь сын его одним из первых прокладывает путь к антияпонскому единому фронту.

Д. В. Богомолов видел все тонкости политической игры Чан Кайши. Отметив в докладе, что не только часть лидеров гоминьдана, но и сам Чан Кайши понимает, что успех сопротивления в антияпонской войне будет возможен только после прекращения всех раздоров между отдельными политическими группировками, полпред делал вывод:

«Чан Кайши, однако, понимает и то, что соглашение о едином фронте предполагает развертывание сил всех прогрессивных элементов в стране и неизбежную демократизацию всей системы, а это как раз самое последнее, на что он может пойти». Из этого следует, что, «как бы Чан Кайши ни понимал необходимость единого фронта для борьбы с Японией, он пойдет на него только тогда, когда будет к этому принужден событиями: только после того, как война с Японией станет фактом, он может пойти на соглашение о едином фронте».

Борьба за единый фронт в Китае активизировалась. Все попытки гоминьдановской клики противостоять этому всенародному Движению и договориться с японцами терпели неудачу.

В декабре 1936 года произошел так называемый сианьский инцидент, который вновь поставил Китай на грань междоусобной войны. В ночь на 12 декабря Чан Кайши и группа сопровождавших его гражданских и военных деятелей центрального правительства были арестованы в городе Сиань патриотически настроенными офицерами из армии маршала Чжан Сюэляна. Эта акция, как оказалось, была проведена с согласия некоторых руководителей китайской компартии.

В ряде органов японской и китайской печати пытались взвалить вину за сианьские события на СССР, обвинив его в неискренности: мол, на словах выступает за создание единого фронта, а на деле способствует разжиганию гражданской войны.

В ответ на это Советское правительство и лично Б. С. Стомоняков предприняли энергичные усилия, чтобы убедить центральное правительство в непричастности СССР к этим событиям. «Правда» в передовой статье от 14 декабря 1936 года писала: «Политике раздробления и закрепощения Китая, политике создания хаоса, выгодного врагу, противопоставляется политика объединения и консолидации всех сил для защиты подлинной независимости Китая».

Через две недели сианьский инцидент был ликвидирован, и Чан Кайши возвратился в Нанкин. Решающую роль в этом деле сыграли китайские коммунисты, на практике осуществлявшие решения VII конгресса Коминтерна, призвавшего к созданию единого фронта в борьбе против фашизма и войны.

Б. С. Стомоняков в телеграмме временному поверенному в делах СССР в Китае И. И. Спильванеку писал: «Выразите наше полное удовлетворение тем, что конфликт закончился без кровопролития и без гражданской войны, и заявите еще раз, что мы искренне желаем полного объединения и укрепления всего Китая».

После урегулирования сианьского инцидента наступление, которое вели армии Чан Кайши против районов Китая, контролируемых китайскими коммунистами, фактически прекратилось. Началось формирование единого национального фронта.

Бек против коллективной безопасности

Б. С. Стомоняков, несмотря на занятость, по-прежнему держал в поле зрения развитие советско-польских отношений. Его удручало нежелание польских правящих кругов улучшать отношения с СССР.

– Я за последние два месяца, к сожалению, не имею столько возможностей, как раньше, следить за польскими делами, – говорил он польскому послу в СССР Ю. Лукасевичу, – но все же знаю ряде крайне недружелюбных, а иногда и прямо враждебных по отношению к нам статей в польской прессе. В то же время мне неизвестна ни одна статья в советской прессе, направленная против Польши.

Отвечая на упреки посла о перепечатке в советских газетах неблагоприятных отзывов французских газет о политике Польши Борис Спиридонович сказал, что Польше было бы более естественно обращаться с таким вопросом к своей союзнице Франции, чем к СССР, который не является ее союзником. Он перечислил неоднократные обращения советской стороны к польскому правительству с целью выработки совместных действий против агрессора, однако они остались без ответа. Заместитель наркома напомнил, что переговоры Польши с Германией велись втайне от СССР в момент, казалось бы, наилучших отношений между двумя странами.