Текст книги "Открывая новые страницы...
(Международные вопросы: события и люди)"

Автор книги: Леонид Репин

Ф. И. Фирсов, И. С. Яжборовская
Под диктовку Сталина…[79]79
  Печатается по: Новое время. 1989. № 2. 384


[Закрыть]
(О репрессиях против Коммунистической партии Польши)

В феврале 1938 года в первом номере журнала «Коммунистический Интернационал» под рубрикой «Письмо из Варшавы» появилась статья, сообщавшая, что Компартия Польши (КПП) засорена провокаторами польской охранки, которые проникли даже в руководство, добиваясь «подчинения КПП преступным замыслам пилсудчины». Статья появилась одновременно с приездом в Испанию представителя Исполкома Коминтерна (ИККИ), действовавшего под псевдонимом «Жан», «Богданов» и «Козинаров». Он информировал польских коммунистов-интербригадовцев о решении Коминтерна распустить КПП и начать формирование ее заново.

Польские коммунисты, вынужденные подчиниться указанию Коминтерна, не могли понять причин такого решения. Роспуск КПП произошел в наиболее ответственный момент, когда над Польшей нависла угроза гитлеровской агрессии.

Польские коммунисты в чрезвычайно сложных условиях не прекратили борьбу против фашизма. В годы гитлеровской оккупации была воссоздана революционная организация – Польская рабочая партия. Характерно, что в 1942 году в донесении из оккупированной гитлеровцами Польши лондонскому эмигрантскому правительству Сикорского констатировалось, что польские коммунисты, «несмотря на сталинский погром, оставались верными коммунизму и ожидали только призыва к организации, считая, что есть какая-то политическая тайна, которую нельзя раскрывать, но которая оправдывает факт роспуска партии. Совершенно точно, что не менее 90 процентов членов КПП не поверили в официальные мотивы роспуска партии, представленные Москвой».

Истоки

Поскольку в буржуазной Польше КПП (до 1925 г. она называлась Коммунистической рабочей партией Польши – КРПП) действовала в условиях подполья, значительная часть ее руководства и кадров была вынуждена длительное время находиться в эмиграции в Москве. Многие польские коммунисты, жившие долгое время в Стране Советов, являлись членами большевистской партии и были заняты на партийной, государственной, хозяйственной работе, входили в состав местных и центральных органов власти.

Польские коммунисты с тревогой наблюдали за тем, как в 20-е годы развертывалась внутрипартийная борьба в РКП(б), отражавшаяся и на деятельности Исполкома Коминтерна. Их беспокоили, в частности, стремление Зиновьева, возглавлявшего тогда ИККИ, играть в нем особую роль, его тяга к единовластию, сопровождавшаяся нарушением ленинских принципов, «игра в вождизм», его «туманные» мутные формулировки, постоянно вызывающие недоразумения».

Руководство Коминтерна допустило серьезную ошибку осенью 1923 года, считая, что в Германии созрели все условия для победы пролетарской революции. Когда эти надежды не оправдались, в международном коммунистическом движении возникла сложная ситуация. Выявилась тенденция решать спорные вопросы путем «отсечения» несогласных, обвинять в оппортунизме сторонников более реалистического подхода к политическим проблемам.

22 декабря 1923 года пленум ЦК КРПП направил в Президиум ИККИ и Политбюро ЦК РКП(б) письмо с критикой ошибок Коминтерна в германском вопросе. В письме выражалось также беспокойство в связи с развитием внутрипартийной борьбы в РКП(б), и особенно с методами этой борьбы. Отдавая дань популярности Троцкого, руководство КРПП (отнюдь не поддерживавшее его в разногласиях с линией ЦК РКП(б), писало: «Мы не допускаем возможности того, чтобы тов. Троцкий оказался вне рядов вождей РКП и КИ». Разъясняя эту позицию, один из руководителей КРПП – Э. Прухняк в беседе с Г. Зиновьевым подчеркнул: «Наш ЦК не имел и не имеет намерения поддерживать какую-либо фракцию в РКП(б). Он заботится об интересах польского коммунистического движения и всего Интернационала, для которого кризис в РКП(б) был бы огромным ударом».

В траурные январские дни 1924 года член заграничного Политбюро ЦК КРПП М. Кошутская (Вера Костшева) писала в Варшаву в связи с нападками Троцкого на аппарат партии, попытками противопоставить партию ее аппарату, что она решительно против троцкистской концепции радикальной смены аппарата, за постепенность его обновления.

Самой большой опасностью М. Кошутская считала раскол в РКП(б). «Никогда нельзя построить партийного руководства, – писала она, – если будут искусственно дискредитироваться люди, которые завоевали себе в партии доверие, или же насильственно будут навязываться лидеры. Эта система постоянного возвышения или сталкивания вниз, милости или немилости вредна… Мы представили в отношении так называемых «правых» и «левых» декларацию. Мы знаем заранее, что за такое выступление грозит обвинение в оппортунизме, однако мы считаем, что молчать нельзя».

Сталин и Зиновьев расценили письмо ЦК КРПП как защиту Троцкого. В ответном письме от 4 февраля 1924 года, подписанном Сталиным, подчеркивалось, что письмо польского ЦК «объективно может стать поддержкой той небольшой оппозиционной фракции в РКП, политика которой отвергнута громадным большинством нашей партии». Этот тезис в дальнейшем все более заострялся и был превращен Сталиным на V конгрессе Коминтерна в прямое обвинение ЦК КРПП в том, что он «представлял польское отделение оппортунистической оппозиции в РКП(б)».

На этом конгрессе, опираясь на «леваков» в КРПП и польских коммунистов, живших в СССР, Сталину и Зиновьеву удалось добиться того, что большинство польской делегации противопоставило себя руководителям КРПП. На заседании Польской комиссии конгресса Сталин, Молотов и Скрыпник пустили в ход утверждения, будто руководители КРПП наносят ущерб интересам Страны Советов, подрывают авторитет РКП(б), который польские коммунисты высоко ценили. Результат борьбы был предрешен. От руководства партией отстранили группу ее ведущих лидеров и теоретиков – А. Барского, М. Кошутскую, X. Валецкого, Э. Прухняка. По настоянию Сталина польские делегаты на V конгрессе, не имея на то полномочий, избрали временное Бюро ЦК, в которое вошли «леваки».

Сталин лично отредактировал письмо ИККИ в адрес КРПП, вписав в него фразы (они подчеркнуты. – Ред.) о том, что группа вождей КП Польши бросила «влияние своей партии на чашу весов русской оппозиции против РКП, а значит, против Советской власти… Эта группа, руководившая до сих пор деятельностью Центрального Комитета Компартии Польши, борясь с линией Коминтерна, сделала невозможной проведение на практике революционной тактики большевизма». Обвинение в антибольшевизме и антисоветизме, выдвинутое Сталиным против руководителей Компартии Польши, его негодование по поводу несогласия польских коммунистов с методами борьбы против оппозиции (интерпретируемое как поддержка троцкизма) содержали в зародыше основание для расправы в конце 30-х годов с этими людьми и с самой партией.

Рост рабочего, крестьянского и национально-освободительного движения в Польше требовал от польских коммунистов совершенствования своей политики, одновременно ставя под сомнение утвердившиеся в Коминтерне идеологические клише типа «социал-фашизм», «аграр-фашизм», «класс против класса» и тому подобные. К 1934 году обозначился поворот международного коммунистического движения к политике антифашистского народного фронта. Он был закреплен в решениях VII конгресса Коминтерна летом 1935 года. КПП, преодолевая сектантские ошибки, все активнее начала выходить на путь руководства этой массовой борьбой. Но именно тогда над партией и стали сгущаться тучи. В Москве начались аресты ее деятелей. Как предлог использовалось то, что проводившие новую политику люди нередко были выходцами из других левых групп и организаций – левых социалистов, членов крестьянских организаций и партий.

Аресты следовали один за другим, все больше распространялись слухи о широком проникновении в КПП провокаторов. «Дефензива» – польская охранка, – конечно, засылала в подпольную партию свою агентуру, что, разумеется, способствовало созданию атмосферы подозрительности. Известно, например, что провокатором был Ю. Митценмахер, который под именем М. Редыко в обстановке фракционной борьбы втерся в доверие к руководителю фракции «меньшинства» Ю. Леньскому и был даже избран в 1932 году кандидатом в члены ЦК. В 1933 году польская полиция спрятала его ввиду угрозы провала. (Он был арестован и разоблачен лишь в 1947 г.) Однако других фактов о внедрении в руководящие кадры КПП агентов польской охранки не имеется. Тем не менее после обсуждения отчета ЦК КП Польши 28 января 1936 года Секретариат ИККИ принял решение распустить наиболее зараженные провокацией звенья партийной организации КПП и одновременно обсудить на Президиуме ИККИ вопрос о повышении во всех секциях Коминтерна бдительности против проникновения в их ряды провокаторов и агентов классового врага. Решение это, вполне очевидно согласованное со Сталиным, фактически открывало дорогу репрессиям против многих членов зарубежных компартий в СССР, особенно против политэмигрантов.

В декабре 1936 года Секретариат ИККИ вновь вернулся к обсуждению польского вопроса. Характерно, что Г. Димитров, возглавлявший в то время ИККИ, поддержал линию КПП и одобрил курс на создание в Польше правительства из представителей демократических организаций в противовес правительству пилсудчины.

В принятой Секретариатом ИККИ резолюции хотя и предлагалось продолжить работу по очистке рядов партии до полного освобождения от «скрытых троцкистских элементов», однако отсутствовал тезис о «засоренности» КПП. Димитров, редактируя проект резолюции, усилил позитивную оценку деятельности КПП. В тексте «добиться полного разгрома троцкизма в рядах партии» он зачеркнул последние два слова и вписал: «в стране». Все это свидетельствует о том, что Димитров и руководство ИККИ в тот момент пытались как-то вывести КПП из-под огня.

Год 1937-й…

Пришел 1937 год с его февральско-мартовским Пленумом ЦК ВКП(б), на котором Сталин обосновал политику массовых репрессий концепцией об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму и открыл путь массовому террору против партийных кадров. В орбиту террора оказались втянутыми Коминтерн, его аппарат, кадры многих партий, многие политэмигранты, искавшие убежище в СССР от преследований у себя на родине и разделившие ужасную участь жертв сталинско-ежовско-бериевского произвола. Среди них одними из первых в мясорубку репрессий попали польские коммунисты.

Весной – летом 1937 года были арестованы и вскоре погибли основатели и руководители партии, находившиеся в Союзе, многие рядовые члены КПП, а также те, кто давно уже проживал в СССР и имел советское гражданство. Лиц, входивших в руководство партии и живущих за рубежом, вызывали через аппарат Коминтерна в Москву, где их ожидал арест. Летом 1937 года КПП осталась без руководства.

Тщетными были попытки представительства партии при ИККИ изменить ситуацию, восстановить руководство партии, спасти КПП. Последний оставшийся на свободе член Политбюро ЦК КПП, представитель партии при ИККИ Белевский (Я. Пашин) был арестован 11 сентября 1937 года.

Надо сказать, что в трагической ситуации, осложнившейся разгулом демагогии и раздуванием всеобщей подозрительности, среди будущих несчастных жертв репрессий находились и такие, кто пытался доносами на товарищей спасти свою жизнь. Стремясь отвести от себя обвинение в том, что он «враг народа», секретарь представительства КПП при ИККИ Я. Боровский писал 10 июля 1937 года: «Я дал материал на врагов народа, которых я вспоминаю», и перечислял далее 65 фамилий.

Однако поведение абсолютного большинства польских коммунистов в этой обстановке было иным. Они не привыкли уходить от ответственности, прятаться от опасности, считали своим долгом внести ясность, разъяснить абсурдность обвинений, доказать невиновность свою и своих товарищей и выручить их из беды. Так, руководивший деятельностью партии в Польше и четыре месяца добивавшийся вызова в ИККИ А. Липский (Старевич), приехав 21 февраля 1938 года в Москву, написал: «Я приехал, готовый ко всему возможному. Я приехал, как человек и коммунист, который сознает свою ответственность и который имеет мужество ее нести, хотя бы она оказалась самой тяжелой, самой мучительной». Липского ожидала судьба его товарищей, поскольку в это время по сталинской указке уже началось осуществление роспуска КПП.

Оклеветанными, испив горькую чашу физических и духовных мук, уходили из жизни польские коммунисты. Из них уцелели лишь единицы.

А Коминтерн?

В феврале 1956 года было опубликовано Заявление Центральных Комитетов коммунистических и рабочих партий Советского Союза, Польши, Италии, Болгарии и Финляндии. Оно восстановило доброе имя революционно-интернационалистической партии польских коммунистов, осудив роспуск КПП как необоснованный и базировавшийся на ложных обвинениях. Репрессированные коммунисты были реабилитированы.

В польской печати стали появляться воспоминания немногих оставшихся в живых очевидцев и участников тех событий и сохранившиеся архивные документы. Отчасти приоткрылась завеса тайны, окутывавшая обстоятельства роспуска КПП. Однако многое оставалось неизвестным, в том числе и реальные причины, приведшие к принятию руководством Коминтерна решения о роспуске КПП, означавшего нарушение уставных норм Коминтерна. Изучение этого вопроса совместной комиссией ученых СССР и ПНР позволило выяснить, что сохранившееся в архиве Коминтерна постановление Президиума ИККИ о роспуске КПП, датированное 16 августа 1938 года, не обсуждалось на заседании этого руководящего органа Коминтерна, а было принято летучим голосованием и подписано шестью членами Президиума ИККИ из девятнадцати.

Но тут возник новый вопрос. Ведь воспоминания участников событий, да и статья в журнале «Коммунистический Интернационал» свидетельствовали о том, что к роспуску партии приступили еще до принятия постановления! Ответить на него помогла сохранившаяся в ЦПА ИМЛ резолюция Сталина от 2 декабря 1937 года в связи с посланным ему 28 ноября проектом постановления ИККИ о роспуске КПП. В проекте говорилось, что польский фашизм сумел внедрить в КПП свою агентуру, что в руководящих кадрах партии орудовали враги, агенты польского фашизма. Утверждалось, будто та «агентура классового врага» «своими провокационными действиями стремилась помешать сближению народов Польши с народами Советской страны и сорвать в интересах фашистской военщины дело мира, которое беззаветно защищает великая Страна Советов». Далее объявлялось о роспуске КПП. Сталин по поводу этого документа высказался кратко и недвусмысленно:

«С роспуском опоздали года на два. Распустить нужно, но опубликовать в печати, по-моему, не следует». Таким образом, сталинская резолюция содержала как указание о необходимости роспуска КПП, так и запрет его огласки.

Архивные документы ответили таким образом на вопрос, почему реализация постановления о роспуске КПП началась за полгода до того, как опросом (в то время весьма распространенным способом принятия подобного рода решений) оно было утверждено.

Важно также понять, почему руководители Коминтерна, и прежде всего Димитров, пошли на принятие такого решения. Прежде всего надо представить себе атмосферу тридцать седьмого года с его разгулом разоблачений «врагов народа», подозрительностью, распространившейся и на многих зарубежных коммунистов, особенно политэмигрантов.

Димитров, как генеральный секретарь ИККИ, пытался спасти и в ряде случаев спас многих из них, обращаясь к Сталину, Андрееву и Маленкову и даже к тем, кто непосредственно чинил расправу, – к Ежову, а позднее к Берии, хотя не мог не догадываться, что их подручными фабриковались «материалы» и на него, и на других руководителей Коминтерна. А это было действительно так.

Димитров еще в конце 1936 года стремился отвести грозную опасность, надвигавшуюся на КПП, однако это оказалось выше его возможностей.

Димитрову были предъявлены показания ряда деятелей КПП. В ходе допросов они «признавали» себя виноватыми в том, что были агентами пилсудчиковской организации ПОВ (Польской военной организации, созданной по инициативе Пилсудского и существовавшей в 1914–1921 гг.) и проникли в КПП с провокационными целями. Согласно материалам следствия получалось, что деятельность обвиняемых была направлена на подрыв партии и подчинение ее пилсудчикам, что они были агентами самых разных разведок и троцкистами… Так, одного из основателей КПП – X. Валецкого, активного участника борьбы за освобождение Ленина из тюрьмы в местечке Новы-Тарг в августе 1914 года, следователи заставили «признаться» в том, что он «руководил контрреволюционной шпионской работой в Коминтерне». Генерального секретаря ЦК КПП Ю. Ленского – делегата Апрельской конференции и VI съезда РСДРП(б), одного из активных участников Великого Октября, – в том, что он, как и другие «члены ПОВ», примкнул к большевикам «с целью поддержать большевистский переворот, чтобы занять руководящие посты в Советском правительстве», чтобы «использовать КПП для переброски в СССР под видом политэмигрантов агентов польской разведки, а в случае войны Польши с СССР оказать помощь пилсудчикам». И тому подобное…

Димитров, имевший опыт Лейпцигского процесса, собственноручно сделал выписки из представленных ему «признаний» девяти видных деятелей КПП. Эти выписки сохранились. Фальсифицированные «признания», видимо, не оставляли иного выхода, кроме согласия с роспуском. Они, подобно материалам судебных процессов 1936–1938 годов, построенных на признаниях обвиняемых, – свидетельства того, как лживыми показаниями, вырванными насилием, физическими и моральными пытками, Сталин и его приспешники обеспечивали «легальное» прикрытие своих преступлений против советского народа, коммунистической партии, зарубежных коммунистов, политэмигрантов, всех тех, кто, по их мнению, был опасен режиму сталинского самовластия.

А. Н. Григорьев[80]80
  Алексей Николаевич Григорьев – заместитель главного редактора журнала «Эхо планеты». Печатается по: Эхо планеты. 1988. № 21.


[Закрыть]
И тельманка с значком Рот Фронта…

Эта симоновская строка, вынесенная в заголовок, – из хорошо известного стихотворения «Немец». Помните? «В Берлине, на холодной сцене, пел немец, раненный в Испании…» Стихи посвящены Эрнсту Бушу. Их можно отнести не только к певцу немецких рабочих, но и к тысячам его товарищей по партии, каждый из которых —

 
…Казненный за глаза заранее,
Пять раз друзьями похороненный,
Пять раз гестапо провороненный,
То гримированный, то в тюрьмах ломанный…
 

Их долгая борьба против фашизма – у себя на родине и в эмиграции, тяжкие поражения и победы, дававшиеся не менее тяжко, вера в разум немецкого народа, не угасавшая, даже когда кругом был лишь лес вздернутых в нацистском приветствии рук, надежда на то, что Красная Армия выстоит, и всемерная помощь ей – поистине, история Компартии Германии достойна самых высоких слов. К великому несчастью, многие из этих людей – мужественных немецких коммунистов – погибли от удара в спину, нанесенного им в нашей стране…

«Гайль Москау!»

Я использую лозунг немецких рабочих «Да здравствует Москва!» именно в такой транскрипции. Правильнее, конечно, звучало бы «хайль!», но, во-первых, в нашей памяти такое слово связано уже с иными ассоциациями, а во-вторых, от этого «Гайль Москау!», как и от слов «тельманка», «юнгштурмовка», «Рот Фронт», право же, веет 20-ми годами: полистайте очерки о Германии тех лет, написанные Ларисой Рейснер, Михаилом Кольцовым, Сергеем Третьяковым, – обязательно услышите этот призыв.

С КПГ – в ту пору едва ли не самой мощной секцией Коминтерна после ВКП(б) – нашу партию связывали особо тесные отношения. В СССР буквально одна за другой ехали делегации рабочих и интеллигентов, «красных спортсменов» и «красных фронтовиков», актеры уличных театров, вроде знаменитого «Красного рупора», режиссеры, музыканты, инженеры, врачи. В Ленинской школе Коминтерна в Москве учились молодые коммунисты из Германии (например, Эрих Хонеккер). Не менее широким было движение и в обратную сторону.

Наши песни звучали в унисон: немецкие пионеры пели о «маленьком трубаче», советские – «Погиб наш юный барабанщик…»; на комсомольских митингах и субботниках звенела общая мелодия «Молодой гвардии»; советские партийцы запевали «Смело, товарищи, в ногу!», немецкие коммунисты отвечали им на тот же мотив словами старого марша германского пролетариата «Братья, к свободе и солнцу!».

Кондитерскую фабрику в Москве наименовали «Рот Фронт», пивной завод в Ленинграде – «Красная Бавария». Центральный пионерский лагерь КПГ под Берлином носил имя Ворошилова. Перечисление поистине бесконечно.

«Дана настоящая справка рабочему Зеллеру Альфреду Германовичу…»

Важная страница той солидарности – участие немецких рабочих и инженеров в индустриализации СССР. В годы недавней тассовской работы в ГДР и ФРГ я не раз встречался с теми, кто в первую и вторую пятилетки трудился на советских заводах. Об одном из таких немецких рабочих-коммунистов – Фридрихе Крюцнере, который прошел путь от формовщика литейного цеха на московском заводе «Мясохладострой» до директора этого предприятия, я кратко рассказал в номере 4 нашего журнала. Мы встретились в городке Хаттинген Рурской области ФРГ ровно через полвека после приезда Фридриха и его жены Виктории, швейцарской коммунистки, в СССР.

А в Бремене в день, когда по городу шла первомайская демонстрация, один из ее участников сказал мне: «В Первомай я особенно часто вспоминаю о Кузбассе. С 1932 по 1937 год я работал на строительстве шахты имени С. М. Кирова в Ленинске-Кузнецком и шахты «Северная» в Кемерове…» И достал из портмоне укрытую целлофаном ломкую бумажку, на которой лиловыми буквами было напечатано: «Дана настоящая справка рабочему Зеллеру Альфреду Германовичу в том, что он действительно работал на шахте «Северной» треста «Кузбассшахтстрой» в качестве слесаря-монтажника с 26 декабря 1935 года по 9 ноября 1937 года. Уволен в связи с выездом из СССР, что и удостоверяется. Нач. управления стр-вом ш. «Северной» Дорогов, зав. личным столом Тренин». Это была чистая фантастика – такая справка – в городе Бремене, рядом с памятником знаменитым музыкантам! «Альфред Зеллер – живое свидетельство нашей рабочей солидарности с СССР, – вернули меня к действительности товарищи из окружного правления Германской компартии. – В Кузбассе его удостоили звания стахановца. В нашей партии мы его считаем не только ветераном, но и ударником».

И снова был Рур, городок Ремшайд, где живет старый коммунист Пауль Курц, работавший в 1932–1937 годах слесарем-инструментальщиком на Харьковском тракторном заводе.

– Что больше всего запомнилось, Пауль, из тех лет?

– Пожалуй, две вещи. Первое. Мне на ХТЗ дали в напарники неграмотного рабочего, только что приехавшего из деревни. Я должен был обучить его работе на шлифовальном станке. Объяснил я, как сумел, включил станок, а он зашумел и так напугал моего ученика, что тот убежал, – и больше я его не видел… Ну а второе, конечно, Первомай 1935 года, когда меня в числе других ударников послали на праздники в Москву и мы стояли на трибуне Мавзолея Ленина, а потом участвовали в открытии метро…

Колония изгнанников и борцов

С начала 30-х годов, особенно после захвата власти в Германии фашистами, в нашей стране сложилась значительная колония немецких политэмигрантов. Это были рабочие и инженеры, трудившиеся в СССР по контрактам и решившие не возвращаться в «третий рейх», представители прогрессивной интеллигенции, в том числе немало немецких евреев, спасавшихся от нацистских преследований.

В Москве находился руководящий орган Коминтерна – Исполком (ИККИ), в составе которого работали Вильгельм Пик, Вильгельм Флорин, Фриц Геккерт, Вальтер Ульбрихт и другие видные деятели КПГ. Немало немецких коммунистов было в аппарате ИККИ, а также в московских центрах Коммунистического интернационала молодежи (КИМ), Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна), Международной организации помощи борцам революции (МОПР), которая в капиталистических странах называлась Международной красной помощью. Стоит напомнить о том, что КПГ, действовавшая на родине в глубоком подполье, в условиях жесточайшего террора со стороны гестапо, посылала многих своих кадровых работников в Москву – «на сохранение».

Приметной стороной культурной жизни нашей страны в ту пору (особенно Москвы, Ленинграда, Украины и АССР Немцев Поволжья) стала деятельность таких представителей немецкой эмиграции, как поэты Иоганнес Р. Бехер и Эрих Вайнерт, писатели Вилли Бредель, Альфред Курелла, Фридрих Вольф, режиссеры Эрвин Пискатор и Максим Валлентин, певец Эрнст Буш, актер Эрвин Гешоннек и другие. С 1932 года в Москве выходил журнал «Интернациональная литература», чье немецкое издание помещало произведения и таких писателей-изгнанников, как Томас и Генрих Манны, Бертольд Брехт, Анна Зегерс, Лион Фейхтвангер, Арнольд Цвейг. Издавалась также «Немецкая центральная газета», вело регулярные передачи на немецком языке Московское радио.

Стоит рассказать подробнее еще об одном немецком политэмигранте в Москве 30-х годов, поскольку его свидетельство сыграет важную роль в дальнейшем рассказе. Герберт Венер родился в 1906 году в семье дрезденского сапожника. В 17 лет он вступил в СДПГ, через четыре года – в компартию. Активно сотрудничал в рабочей печати, избирался депутатом саксонского ландтага (1930–1931 гг.), затем был переведен в ЦК КПГ в качестве одного из помощников Тельмана. В 1933 году Венер уходит в подполье, выполняет партийные поручения в Чехословакии, Франции, Голландии, Бельгии, Норвегии, Швеции. На состоявшейся в 1935 году под Москвой IV конференции КПГ (ради конспирации она была названа в документах «Брюссельской») Г. Венер был заочно избран кандидатом в члены Политбюро.

В 1937 году Венер был вызван в Москву, где в течение долгого времени подвергался строгой партийной проверке, а затем – и по линии НКВД. Все подозрения были сняты, однако в Москве Венер задержался на целых четыре года. Работал помощником члена Президиума и Секретариата ИККИ Эрколи (псевдоним Пальмиро Тольятти), сотрудничал в журнале «Коммунистический Интернационал», в немецкой редакции Московского радио. На состоявшейся в начале 1939 года близ Парижа очередной конференции КПГ (опять-таки для конспирации она именовалась «Бернской») Г. Венер был избран в ЦК партии.

В начале 1941 года его направили в Швецию, чтобы, нелегально пробравшись оттуда в Германию, он включился в антифашистское Сопротивление. Однако Венер был арестован шведскими властями и приговорен к тюремному заключению. В решении ЦК КПГ от 8 июня 1942 года по этому поводу говорилось, что «Курт Функ (Герберт Венер) за предательство своей партии исключен из ее рядов», ибо «его высказывания на следствии и суде нанесли серьезный ущерб антифашистской борьбе».

В 1946 году Венер приехал в Гамбург, вступил в СДПГ, сделав в ней быструю карьеру: с 1949 года он – депутат бундестага, в 1958–1973 годах – заместитель председателя СДПГ, в 1966–1969 – министр ФРГ по общегерманским вопросам (в рамках «большой коалиции» ХДС/ХСС и СДПГ), с 1969 по начало 1983 года – председатель парламентской фракции социал-демократов. В 40—50-е годы Венер весьма резко высказывался по адресу западногерманских коммунистов и СЕПГ, а также КПСС (надо сказать, что и другая сторона не оставалась в долгу), однако впоследствии полемика вошла в нормальное русло. Вместе с В. Брандтом Г. Венер принимал активное участие в разработке и проведении через бундестаг «восточных договоров» ФРГ (с Советским Союзом, Польшей, Чехословакией и ГДР). В последние годы, перед отходом от активной политической деятельности, он неоднократно встречался с руководителями ГДР и СССР.

«Свидетельство» и комментарии

В 1982 году кельнское издательство «Кипенхойер унд Вич» выпустило автобиографическую книгу Г. Венера «Свидетельство», некоторые фрагменты которой, посвященные московской жизни автора, предлагаю читателю – вперемежку с информацией и комментариями, необходимыми по ходу дела.

«Еще находясь в западных странах, я ощутил воздействие больших и мрачных событий, центром которых была Москва. Прибывший из СССР Эрвин Пискатор задержался на короткое время в Париже, и в беседах он показался мне человеком, которого мучает душевная тяжесть. С горечью говорил он о провале своих кинематографических планов. От писателей, группировавшихся вокруг Киша, я узнал больше о Пискаторе, в том числе и об аресте его приятельницы, актрисы Каролы Нээр… Густав Реглер, которого я знал по Саару как неувядаемого оптимиста, гордившегося прекрасными отношениями с Белой Куном и другими важными лицами в Москве, тоже возник ненадолго в моем парижском окружении. Он был в совершенном смятении. Перед лицом зверской жестокости, с которой в Москве были обрушены обвинения против Каменева, Зиновьева и других, обвинения их в убийстве Кирова и заговорах против Советской власти, Реглер явно чувствовал, что почва у него уходит из-под ног…»

(КИШ Эгон Эрвин (1885–1948) – чехословацкий публицист, писавший по-немецки. Один из основателей Союза пролетарско-революционных писателей Германии. Участник гражданской войны в Испании. В 1940–1946 годах – в эмиграции в Мексике. Умер в Праге. РЕГЛЕР Густав – немецкий коммунист, впоследствии вышедший из партии. КУН Бела (1886–1937). Основатель компартии Венгрии, руководитель Венгерской советской республики (1919). Член ИККИ (1921–1936) и его Президиума (1928–1935). Репрессирован. – Прим. авт.)

Сомнения, тревоги, беспокойство, о которых свидетельствует Венер, овладевали в те годы многими. Рано или поздно возникал вопрос, который был задан писателем Гербертом Уэллсом советскому послу в Англии Ивану Майскому: «Что у вас происходит? Мы не можем поверить, чтобы столько старых, заслуженных, испытанных в боях членов партии вдруг оказались изменниками!» У кого-то происходил душевный надлом, а кто-то гнал сомнения прочь, подобно Л. Фейхтвангеру, завершившему свою книгу «Москва, 1937 год» словами: «Как приятно после несовершенства Запада увидеть такое произведение, которому от всей души можно сказать: да, да, да!..» И все же сомнения оставались. Бертольд Брехт, присоединившийся было к оптимистичной фейхтвангеровской оценке московских процессов 1936–1937 годов, приезжает на короткое время весной 1941 года в Москву и пишет после этого стихотворение:

 
Мой учитель Третьяков,
Такой великий и сердечный,
Расстрелян. Суд народа осудил его
Как шпиона. Имя его предано проклятью.
Сожжены его книги. И говорить о нем
Страшно. И умолкает шепот.
А если он невиновен?..
 

«Хотя я всячески избегал участия в церемониальном славословии Сталина, хотя я внутренне отвергал назойливую официальную пропаганду, я считал необходимым поддерживать проводившуюся от имени Сталина политику, направленную на развитие и защиту социализма в России, ибо в конечном счете СССР был решающей опорой мирового пролетариата в его борьбе против реакции. С принятием этой реальности я связывал свое неприятие маниакальной агитации, которую вели отколовшиеся от Коминтерна группки и секты, в чьей аргументации я явно чувствовал затаенные обиды неудачливых и отвергнутых претендентов на власть. Я не строил себе иллюзий относительно того, что СССР является идеальным государством социализма и демократии: я был знаком с его развитием после Октябрьской революции и не пытался убеждать себя либо кого-нибудь еще, что именно таким и никаким иным должен быть путь к социализму. Однако тупая непримиримость казенной социал-демократии по отношению к живому социализму, равно как и жуткая действительность фашистской диктатуры и аналогичные тенденции в других странах, казались мне основанием стоять на стороне Советского Союза, хотя бы ради того, чтобы дать отпор антибольшевизму нацистской и империалистической реакции».