Текст книги "Открывая новые страницы...
(Международные вопросы: события и люди)"

Автор книги: Леонид Репин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 36 страниц)

Так пал последний форт непризнания Советского Союза. Жизнь доказала, что без нашей страны не может быть решен ни один вопрос мировой политики.

А. А. Рощин[20]20
  Алексей Александрович Рощин – доктор исторических наук, профессор, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР. Многие годы работал в МИД СССР. Печатается по: Международная жизнь. 1988. № 4.


[Закрыть]

В Наркоминделе в предвоенные годы

Вернувшись из длительной зарубежной командировки в 1937 году, я стал работать помощником Владимира Петровича Потемкина, который незадолго до этого занял пост первого заместителя наркома. Вскоре я был назначен помощником заведующего 3-м западным отделом, а затем возглавил отдел. В сферу компетенции отдела входили отношения СССР с Францией, Англией, Италией, Испанией, Бельгией, странами Американского континента. Это было наиболее важное территориально-политическое подразделение НКИД.

Отдел курировал В. П. Потемкин.

В отсутствие В. П. Потемкина – а такое случалось довольно часто – дела 3-го западного отдела докладывались непосредственно наркому Максиму Максимовичу Литвинову. Порядок докладов наркому был установлен строгий, дни и часы приема у М. М. Литвинова были четко фиксированы. Меня нарком принимал три раза в неделю – по понедельникам, средам и пятницам в 11 часов утра, вне зависимости от того, были или не были особые дела для доклада. Но такие дела всегда были. Секретарь наркома П. С. Назаров за несколько минут до приема сообщал по телефону: «Нарком Вас ждет».

В наркомат М. М. Литвинов обычно приезжал в начале одиннадцатого утра и уезжал в начале пятого вечера с полным портфелем служебных бумаг. Он много работал дома, в представительском особняке Наркоминдела на Спиридоновке (ныне улица Алексея Толстого). Для консультаций вызывал заместителей наркома, а также знатока международных дел – историка Ф. Ротштейна или своего помощника – генерального секретаря НКИД Э. Гершельмана. Часто сверхурочные работы выпадали на долю стенографистки Н. Ривлиной, которой М. М. Литвинов диктовал тексты писем, нот, телеграмм и других документов. Работал он напряженно, быстро и эффективно.

Мои встречи и работа с М. М. Литвиновым дают мне право высказать некоторые соображения о личности этого незаурядного государственного деятеля. Немногословный, организованный, умеющий ценить свое и чужое время, М. М. Литвинов обладал завидным трудолюбием и твердым характером. Он не имел систематического образования, не кончал высшей школы. Познавал тонкости дипломатической работы в процессе своей неутомимой практической деятельности. От работников НКИД он требовал знания иностранных языков. Как-то один из моих знакомых пришел к Литвинову по направлению Московского комитета ВКП(б) на собеседование на предмет поступления на работу в НКИД. Нарком приветствовал его поочередно на английском, французском и немецком языках. Посетитель трижды ответил: «Не понимаю». Тогда Литвинов по-русски сказал ему: «До свидания», объяснив, что без знания западных языков он для работы не подходит.

У М. М. Литвинова был авторитет государственного деятеля, способного нести непростой груз руководителя внешнеполитического ведомства страны. Свою высокую ответственность он хорошо осознавал, был искренне предан делу защиты интересов Советского государства. В течение двух десятилетий работы в Наркоминделе М. М. Литвинов активно осуществлял на практике внешнеполитический курс, который в наибольшей степени отвечал интересам Советского Союза.

А работы в НКИД все прибавлялось. В Европе явно назревала опасность войны. Неспокойно было на Дальнем Востоке, и тамошние события тоже сказывались на политическом курсе европейских держав.

В те годы важное место в дипломатической работе занимали дела Испании, охваченной гражданской войной. Вопрос об Испании, по существу, был вопросом равновесия сил, а следовательно, и безопасности в Европе. Образование на Пиренейском полуострове фашистского государства означало бы усиление фашизма в Европе в ущерб безопасности как Англии и Франции, так и СССР. Французское правительство при поддержке Лондона выступило инициатором учреждения комитета по «невмешательству» в испанские дела. Ставилась иллюзорная задача предотвратить участие Муссолини и Гитлера в гражданской войне в Испании. Но Париж и Лондон явно не хотели обострять отношения с фашистскими лидерами. СССР был вынужден согласиться на участие в этом комитете, с тем чтобы не сорвать налаживания совместных действий с Англией и Францией по обеспечению безопасности в Европе, но совместных действий не получалось.

Один пример того, как Лондон и Париж относились к идее совместной с Советским Союзом борьбы против фашизма за Пиренеями. В комитете был выдвинут англо-французский план, предусматривающий признание Франко воюющей стороной и вывод существенных контингентов «добровольцев» из Испании. СССР решительно осудил этот план. Ведь признание Франко воюющей стороной означало бы реальную помощь ему. Министр иностранных дел Англии А. Иден пригрозил, что план будет принят и без участия СССР. Такая позиция Англии и Франции – а она была характерной в то время – не способствовала ослаблению напряженности.

Неудивительно поэтому, что перспективы создания системы коллективной безопасности в Европе с каждым днем становились все более призрачными. На договор о взаимопомощи с СССР, заключенный в 1935 году, французские правящие круги смотрели в основном как на средство предотвратить советско-германское сближение.

На Дальнем Востоке Япония, стремясь использовать напряженность в Европе, 7 июля 1937 года напала на Китай. Рушилась концепция Чан Кайши о неминуемости советско-японского конфликта, который создаст для Китая благоприятное положение в международных делах. В условиях уже начавшейся японо-китайской войны Чан Кайши предложил СССР подписать договор о взаимопомощи. Но это угрожало вовлечением Советского Союза в войну с Японией. Ясно, что подобный шаг был для СССР неприемлем. Поэтому советская сторона предложила Китаю заключить договор о ненападении. Это был весьма дружественный жест со стороны СССР, который продемонстрировал благоприятную позицию СССР по отношению к Китаю и прямое осуждение Японии. Советско-китайский договор о ненападении был подписан 21 августа 1937 года в Нанкине – в резиденции правительства Чан Кайши. СССР оказал Китаю большую помощь в снабжении вооружениями – самолетами, танками и другими видами военной техники и снаряжения.

В результате этих шагов наши отношения с Японией еще больше обострились. Японцы потребовали эвакуации советского полпредства из Нанкина, а также немедленного закрытия советских консульств в Тяньцзине, Шанхае и в других оккупированных ими районах Китая, которые они демонстративно не охраняли.

В 1938 году – первой половине 1939 года международная обстановка стала еще более напряженной. Франция искала путей сближения с Германией. При правом радикале Эд. Даладье и министре иностранных дел Ж. Бонне, образовавших в апреле 1938 года новое правительство во Франции, советско-французское сотрудничество пошло по нисходящей. В Англии кабинет Н. Чемберлена в еще большей степени активизировал усилия по сближению с Германией и Италией. Противник такого курса во внешней политике А. Иден в феврале 1938 года ушел в отставку. Следует напомнить, что новый министр иностранных дел лорд Галифакс еще в ноябре 1937 года летал в Оберзальцберг на встречу с Гитлером с целью выяснения возможности договориться с ним за счет Австрии, Чехословакии и Польши. Лишь неприемлемые для Британии колониальные претензии Германии помешали такой договоренности.

В марте 1938 года Германия осуществила аншлюс Австрии. В апреле того же года Чемберлен и Галифакс полетели в Рим и подписали с Муссолини соглашение, в котором фактически одобрили захват Италией Эфиопии. В начале 1939 года Англия, Франция и США де-юре признали Франко, который в марте занял Мадрид и установил фашистский режим.

После захвата Австрии Гитлер предпринял шаги к развертыванию агрессии против Чехословакии. Советское правительство в апреле 1938 года приняло решение вместе с Францией и Чехословакией принять меры по обеспечению безопасности последней. Однако Франция и Англия вместо помощи Чехословакии пошли на заключение Мюнхенского соглашения, предусматривавшего расчленение Чехословакии и передачу значительной ее части Германии. К весне 1939 года Гитлер захватил всю Чехословакию.

Я думаю, нет нужды доказывать, что сложная международная обстановка, когда в Европе назревала мировая война, требовала от работников Наркоминдела максимальной собранности и самоотдачи. Однако внутри самого наркомата в те годы положение было крайне напряженным и с каждым днем становилось все более тяжелым. Аресты и незаконные репрессии, захлестнувшие страну, не обошли стороной и многих дипломатов. Им предъявлялись чудовищные обвинения – шпионаж, измена Родине, предательство.

Часто случалось так: сговоришься с коллегой встретиться по какому-либо вопросу, а на другой день его уже нет в наркомате – арестован. Не скрою, что все мы, работники НКИД, были обескуражены вакханалией прокатившихся репрессий. Каждый из нас находился в тягостном ожидании, опасаясь участи, которая постигла многих коллег по наркомату.

После состоявшегося в 1938 году процесса над бывшим заместителем народного комиссара иностранных дел Н. Н. Крестинским был репрессирован другой замнаркома – Борис Спиридонович Стомоняков. В компетенцию этого видного советского дипломата, болгарина по национальности, входили отношения СССР с Китаем, Японией, Ираном, Турцией, Афганистаном, прибалтийскими государствами. Он возглавлял также Монгольскую комиссию, ведал отношениями СССР с Тувинской Народной Республикой. Его рабочий день заканчивался, как правило, ночью. Несколько раз, заходя в кабинет Б. С. Стомонякова, заставал его в необычном положении: голова была укутана в мокрое полотенце. Из-за постоянных перегрузок у него к концу дня развивалась сильная головная боль, которую он пытался ослабить холодной примочкой. Арест Б. С. Стомонякова был ударом для НКИД и для наших отношений со странами Востока и Прибалтики.

Хорошо знал сотрудника 3-го западного отдела С. И. Виноградова. Это был всесторонне развитый человек, инициативный и энергичный дипломат, он «тянул» огромную работу, связанную с делами нашего посольства в США, и, кроме того, ведал общими проблемами Западного полушария. Под псевдонимом «Севин» он опубликовал ряд книг по международным вопросам, регулярно читал лекции о международном положении, об Американском континенте. Виноградов пользовался расположением коллектива наркомата, избравшего его председателем клуба НКИД. Он часто выступал в клубе со своими стихами на злобу дня. И вдруг он не явился в НКИД – его арестовали. О Виноградове в наркомате больше никто ничего не слышал. Он был объявлен «врагом народа».

С уважением и симпатией относились сотрудники НКИД к заместителю заведующего правовым отделом М. А. Плоткину. Он пестовал в НКИД бывших слушателей института Наркоминдела (а к их числу принадлежал и я), а в самом институте, ведая учебным процессом, приглашал читать лекции видных советских послов А. М. Коллонтай, И. М. Майского, А. А. Трояновского, Б. Е. Штейна и других, а также крупных советских ученых – А. К. Дживелегова, Е. Б. Пашуканиса, И. С. Звавича, оказавших существенное влияние на становление будущих дипломатов. Сам М. А. Плоткин читал курс международного частного права. Он был приветливым, добрым и отзывчивым человеком. Арест Марка Абрамовича Плоткина как «врага народа» был для нас особенно тяжелым, непостижимым.

Это лишь небольшой перечень сотрудников Наркоминдела, которые подверглись незаконным репрессиям. Обстановка в НКИД была крайне обостренной. Обмен мнениями и разговоры сократились до минимума. Практически все дипломаты находились под подозрением, поэтому старались резко ограничить контакты друг с Другом.

Атмосфера несколько разрядилась после состоявшегося в марте 1939 года XVIII съезда ВКП(б), на котором много говорилось о необходимости чуткого и бережного отношения к члену партии. Люди поверили в перемены, стали свободнее высказывать свои мысли, говорили о тех, кто мешал спокойно жить и работать. Бывший секретарь наркома Ю. М. Козловский заявил на собрании 10 февраля 1939 года: «…эти люди (клеветники) создали буквально обстановку ада кромешного, они создали атмосферу, в которой можно задохнуться. Главное, от них не требовали, чтобы они доказывали свои обвинения, а, наоборот, требовалось от человека обвиняемого, чтобы он доказал, что он не верблюд».

На собрании по итогам XVIII съезда ВКП(б), которое состоялось в начале апреля 1939 года, я попросил слова. В своем выступлении сказал:

«Я не буду говорить об основных задачах в отношении кадров, ибо здесь ясно сказано было и докладчиком, и предыдущими товарищами. Но я хочу сказать: перестроилась ли наша партийная организация в соответствии с решениями XVIII съезда? Перестраивается, но очень медленно. Нет достаточной решимости и смелости. Я приведу небольшой пример. Мы рассматривали личные дела Заболотского, Альтман, Назарова и других товарищей. К чему в результате мы пришли? Да к тому, что отменили решение об их исключении (из партии), и только. Но не вынесли из этого для себя надлежащего урока, не провели необходимой разъяснительной работы. Не воспитывали на этих делах членов нашей партийной организации.

Наша группа рассматривала дело товарища Бухвалова. Товарищ Бухвалов взял неправильное политическое направление в своей служебной и партийной работе: подавал на своих товарищей различные необоснованные заявления, сеял подозрительность, не содействовал сплочению партийной группы вокруг основных задач нашей партии.

Мы рассматривали на группе вопрос о товарище Бухвалове с целью воспитать других коммунистов. Партгруппа поставила ему на вид. В этом товарищ Бухвалов усмотрел гонение против молодых кадров. Это показывает, что воспитательная работа, а также разъяснение решений XVIII съезда партии стоят у нас не на должной высоте, что не все товарищи поняли огромное значение решений XVIII съезда нашей партии»[21]21
  Выступление приводится по сохранившейся записи. – Ред.


[Закрыть]

Благоприятные перемены в обстановке оказались лишь короткой паузой. Трагические события 1937–1939 годов справедливо квалифицируются как противоречащие всяким нормам человечности, интересам партии, народа и государства. Аресты и репрессии нанесли Наркоминделу тягчайший урон.

Однако при всей сложности обстановки советские дипломаты успешно решали задачу внешней политики СССР – обеспечение безопасности страны. Большие усилия работники НКИД прилагали к укреплению отношений с Англией, Францией, Германией и Японией. Шла повседневная работа, нацеленная на защиту важнейших интересов Советского государства.

3 мая 1939 года в жизни наркомата произошли крупные события. М. М. Литвинов был смещен с поста наркома иностранных дел, и на этот пост был назначен Председатель Совнаркома СССР В. М. Молотов. Тогда мы не знали о причинах смены руководства, но были удовлетворены тем, что такой крупный деятель возглавил НКИД. Это назначение повышало уровень и значение Наркоминдела как проводника внешней политики СССР.

Из резолюции собрания в НКИД от 23 июля 1939 года: «ЦК ВКП(б) и лично товарищ Сталин уделяют огромное внимание Наркоминделу, и лучшим примером и доказательством этого является то, что во главе Народного Комиссариата Иностранных Дел поставлен лучший соратник товарища Сталина – Вячеслав Михайлович Молотов»[22]22
  Здесь и далее курсивом выделен текст от редакции.


[Закрыть] .

На другой день после сообщения о назначении В. М. Молотова наркомом иностранных дел в 10 часов вечера мне позвонили и предложили срочно прибыть в наркомат. Когда я приехал, в приемной наркома уже находились заведующие отделами и начальники управлений, члены парткома. Все настороженно ждали вызова в кабинет, где заседала правительственная комиссия по передаче дел прежнего наркома вновь назначенному.

Первым был вызван секретарь парткома Наркоминдела Ф. Т. Гусев, работавший в 3-м западном отделе референтом по Англии. Как потом он мне рассказывал, члены комиссии спрашивали его мнение о некоторых руководящих работниках НКИД, в том числе и обо мне.

Вторым в кабинет наркома вызвали меня. За столом для заседаний сидели Г. М. Маленков, В. М. Молотов, М. М. Литвинов, Л. П. Берия и В. Г. Деканозов. Маленков был одет в защитного цвета гимнастерку, с широким ремнем военного типа. Литвинов был в синем кителе, в котором он обычно работал в НКИД. Молотов и Берия были в гражданских костюмах, а Деканозов, только что назначенный замнаркома иностранных дел, был в форме офицера госбезопасности. Литвинов представил меня членам комиссии.

Мне стали задавать вопросы. Наибольшую активность при этом проявил Берия. Молотов и Литвинов в основном молчали. Маленков ходил по кабинету, засунув руки за пояс, изредка спрашивая. Деканозов, видимо, чувствовал себя неловко в столь именитой компании руководящих деятелей страны. Он смотрел немигающими глазами и молчал.

К вопросам, которые задавал мне Берия, приходилось быть особенно внимательным.

– Кем Вы работали в наркомате до перехода в 3-й западный отдел?

– Заместителем генерального секретаря НКИД (Гершельмана).

– Того самого, которого арестовали как врага народа?

На помощь пришел Литвинов. Обращаясь к Берия, он пояснил, что моя прежняя должность не имела отношения к Гершельману и что я лишь формально был его заместителем как помощник Потемкина. Вмешательство Литвинова избавило меня от больших неприятностей. Любая связь с «врагом народа» в то время могла обернуться для человека самыми трагическими последствиями. Этот шаг Максима Максимовича я высоко ценю.

Берия спросил меня, где я работал до Наркоминдела. Ответил, что во Всекопромсовете. Он тут же поставил вопрос: смогу ли я вернуться туда? Было ясно, что Берия хочет удалить меня с дипломатической службы.

Беседа с членами комиссии, а фактически с Берия продолжалась 15–20 минут. Произвела она на меня тягостное впечатление. Как только меня отпустили, я сразу же с камнем на сердце уехал домой, не дожидаясь результатов бесед с другими работниками наркомата.

Вскоре после прихода В. М. Молотова в НКИД была проведена реорганизация наркомата. Вместо 3-го западного отдела намечено было образовать пять территориальных отделов: по Франции и Бельгии, по Великобритании, по Италии и Испании, по США и, наконец, по Латинской Америке.

В НКИД пришли новые сотрудники, среди которых были А. Е. Богомолов, А. А. Соболев, С. П. Козырев, В. А. Зорин и другие. Все они впоследствии стали видными советскими дипломатами. Наиболее способные сотрудники из числа выпускников института НКИД, занимавшие до этого скромные должности, были выдвинуты на ответственную работу. Среди них – Ф. Т. Гусев, А. А. Смирнов, Б. Ф. Подцероб, Г. М. Пушкин, Я. А. Малик. С некоторыми из них я работал в НКИД в военные и послевоенные годы.

Впоследствии выявились причины смещения М. М. Литвинова. В ЦК ВКП(б) были недовольны результатами политики, ориентировавшейся преимущественно на сотрудничество с Англией и Францией, на участие в Лиге Наций. Между тем идея коллективной безопасности в Европе была малоэффективной вследствие позиции Лондона и Парижа. Были и другие причины смены руководства Наркоминдела.

В. М. Молотов на собрании НКИД в июле 1939 года: «Товарищ Литвинов не обеспечил проведение партийной линии, линии ЦК ВКП(б) в наркомате. Неверно определять прежний НКИД как небольшевистский наркомат… но в вопросе о подборе и воспитании кадров НКИД не был вполне большевистским, так как товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и Советскому государству людей и проявил непартийное отношение к новым людям, перешедшим в НКИД».

К сожалению, после назначения В. М. Молотова наркомом иностранных дел на работников НКИД обрушилась новая волна репрессий и арестов.

Из резолюции собрания в НКИД от 23 июля 1939 года: «Только с приходом нового руководства во главе с товарищем Молотовым в наркомате начал наводиться большевистский порядок. За этот короткий промежуток времени проделана огромная работа по очищению НКИД от негодных, сомнительных и враждебных элементов».

Со многими из этих репрессированных сотрудников я постоянно контактировал по служебной и общественной работе. Часто приходилось общаться с заведующим протокольным отделом В. Н. Барковым. Это был на редкость интересный человек. Член партии с 1906 года, моложавый, подтянутый, заядлый спортсмен, Барков усиленно приобщал к спорту В. П. Потемкина и меня. Свою работу он выполнял исключительно добросовестно, причем подходил к ней творчески, нередко выходя за рамки обычных протокольных мероприятий. В. Н. Барков был арестован. Я с большим удовлетворением узнал, что в середине 50-х годов он был полностью реабилитирован, вернулся в Москву, восстановлен в партии. Его выживанию в заключении, видимо, способствовали неистощимый оптимизм, доброжелательность к людям и хорошая физическая подготовка. Он активно занимался общественной работой, его фамилия не раз появлялась среди подписей под обращениями старых большевиков народу.

Надо отметить, что арестованные и незаконно репрессированные работники Наркоминдела были впоследствии реабилитированы, а выдвинутые против них обвинения в измене, шпионаже, предательстве сняты как ложные. Лишь с течением времени удалось полностью осознать глубину и масштабы той человеческой трагедии, которая разыгралась в предвоенные годы в доме № 21/5 по Кузнецкому мосту, где размещался Наркоминдел.

В 1939 году мне пришлось покинуть стены НКИД. К дипломатической деятельности я вернулся лишь пять лет спустя – уже в годы войны. Советская дипломатия в этот период сделала много для обеспечения победы над фашизмом. И я убежден, что люди, которые в 1937–1939 годах были подвергнуты незаконным репрессиям, могли бы внести полезный вклад в это благородное дело. Но этого не случилось…