Текст книги "Открывая новые страницы...
(Международные вопросы: события и люди)"

Автор книги: Леонид Репин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)

Рассуждая о причинах вероломного поведения английского правительства, корреспондент той же газеты Р. Басвайн писал, что направление английской военной миссии в Москву было обусловлено внутриполитическими соображениями, а отнюдь не искренним желанием договориться с СССР. Форин офис, по его словам, «предупредил своих чиновников в Москве, что какая-либо договоренность исключена». При этом Басвайн сделал не лишенный основания вывод: «Чемберлену и его друзьям и в голову не приходило, что Сталин мог знать о подлинных целях миссии и в конечном итоге принял решение, результатом которого явился советско-германский пакт».

Пока английские и французские представители создавали в Москве видимость переговоров, между Берлином и Лондоном проходили интенсивные негласные контакты на различных уровнях с целью достижения «широчайшей англо-германской договоренности по всем важным вопросам». Многое об этих контактах известно, в частности о готовности Англии во имя договоренности с Гитлером «освободиться от обязательств в отношении Польши». Но многое еще скрыто в британских архивах. По недавно опубликованным данным английских историков, на 23 августа в Англии была назначена встреча Геринга с Н. Чемберленом. На один из немецких аэродромов за «именитым гостем» уже прибыл самолет «Локхид А-12» английских секретных служб. 22 августа в связи с отъездом Риббентропа в Москву германская сторона отменила согласованный визит. Ясно, что вероятный англо-германский сговор в сложившейся ситуации представлял для СССР крайне опасную угрозу, наихудшую из возможных расстановку сил в Европе. Если допустить, что в Москве знали о готовящейся сделке – а в Лондоне было кому нас информировать, – это могло сыграть не последнюю роль в решении принять сделанные советской стороне в августе предложения германского правительства.

В последнее время часть советских исследователей выдвигает тезисы о том, что, пока продолжались московские переговоры, Гитлер не рискнул бы напасть на Польшу и что заключение советско-германского пакта о ненападении изменило равновесие в Европе в пользу Германии, позволило ей развязать мировую войну. Конечно, такого рода соображения относятся к категории чисто спекулятивных, не подтверждаемых фактами или документами. Авторы настоящей статьи остаются при убеждении, что нападение на Польшу и его сроки были предрешены Гитлером еще в начале апреля 1939 года, задолго до московских переговоров, немецкие армии были отмобилизованы и развернуты против Польши к середине августа и нападение произошло бы в любом случае. Гитлер был уверен, и ход событий подтвердил обоснованность этой его уверенности, что Англия и Франция не готовы и не намерены на деле всеми своими силами прийти на помощь Польше до того, как она потерпит поражение в сражениях с превосходящей германской армией; серьезная война на два фронта Германии не угрожала. Нейтрализация Советского Союза в результате заключения советско-германского договора ничего в этой схеме не меняла, и утверждать, что договор от 23 августа 1939 года привел к развязыванию второй мировой войны, как это издавна делает враждебная СССР пропаганда, нет ровно никаких оснований.

Как свидетельствуют британские архивы, 19 августа 1939 года, то есть не только до подписания советско-германского договора о ненападении, но и до обращения Гитлера к Сталину 20 августа, Н. Чемберлен получил исчерпывающие доказательства из источников, близких к итальянскому правительству, что немецкая «акция против Польши» начнется между 25 и 28 августа и что германские железные дороги полностью загружены подвозкой войск к польской границе. Эта «акция», а вместе с нею и война в Европе начались бы независимо от того, был бы или не был подписан советско-германский договор.

Альтернативное развитие мировых событий было бы реальным только в случае, если тогдашние руководители «западных демократий» с самого начала переговоров с СССР решительно повели бы дело к заключению военно-политического союза с ним. Предложение СССР на этот счет от 17 апреля 1939 года было весьма сбалансированным и действительно открывало возможность иного хода мировой истории. Между тем как раз желания заключать такой союз на Западе не было. Это широко известно сейчас из преданных гласности французских и особенно английских архивных документов, из мемуаров участников событий. Как уже отмечалось, это было известно тогда и советскому руководству. Рассчитывать, что СССР будет ставить на карту свою безопасность, не заручившись конкретными, именно союзническими, обязательствами со стороны Англии и Франции, было непростительной близорукостью. Ответственность за то, что альтернатива войне не стала летом 1939 года реальностью, лежит на политиках Запада, принимавших решения, руководствуясь не широко понятыми интересами своих народов, народов Европы в целом, а узкоклассовой неприязнью к «красной России» и ее тогдашнему правительству. Даже если на эти решения повлияло ослабление СССР в результате массовых репрессий, особенно против кадров высшего военного командования, ответственность за роковые для судеб мира и истории решения лежит на тех же западных лидерах.

Срыв переговоров в Москве означал, что последняя возможность остановить общими усилиями готовившееся нашествие вермахта на Польшу, а следовательно, и войну в Европе была утрачена.

Уроки московских переговоров имеют непреходящее значение. Они показывают, что соглашения такого рода возможны только при условии глубокого понимания реальностей международной обстановки, учета законных интересов каждой из сторон, стремления к договоренности и готовности к взаимным компромиссам в интересах общей безопасности. У Англии и, несмотря на определенные колебания, у Франции деловой подход к переговорам отсутствовал.

ІІІ

Принципиальное решение о дальнейшем курсе своей политики Советскому правительству пришлось принимать еще до формального завершения переговоров с Англией и Францией. Полученное от Гитлера уведомление, что военный конфликт с Польшей неминуем, вынуждало анализировать последствия ее вполне вероятного поражения в таком конфликте: Германия захватила бы всю польскую территорию, включая входившие в состав Польши украинские и белорусские земли; фашистские армии вышли бы к жизненным центрам СССР.

Наша страна вынуждена была бы в одиночку вступить в противоборство с фашизмом. Возможно при этом, что советское руководство во главе со Сталиным испытывало опасения, как бы в такой ситуации симпатии мюнхенских умиротворителей вообще не оказались на стороне гитлеровцев. Нельзя было не учитывать тот факт, что с мая 1939 г. советским и монгольским войскам пришлось вести упорные бои с японскими интервентами на реке Халхин-Гол. Возраставшая агрессивность Японии вполне реально обозначила перспективу войны на два фронта. Советское правительство не могло допустить повторения ситуации 1918–1922 гг., когда страна вынуждена была противостоять интервенции сразу всех основных держав мира.

Сложившаяся обстановка была более чем критической. Речь шла по существу о самом выживании Советского государства. В сложившихся экстраординарных исторических обстоятельствах оставался один выход: попытаться упредить события и пойти на компромисс с Гитлером. В этом случае открывалась перспектива, во-первых, отсрочить хотя бы на какое-то время прямое столкновение с фашистской Германией. Такая отсрочка была крайне необходима прежде всего в целях модернизации вооружений и вооруженных сил, разработки и осуществления широкой программы подготовки экономики к войне и, наконец, в целях заполнения пробитых репрессиями «брешей» в высшем звене военного командования. Во-вторых, открывалась возможность вбить клин в германо-японский альянс.

Направляя 20 августа послание И. В. Сталину с предложением подписать договор о ненападении, Гитлер предупреждал, что в противном случае СССР может оказаться вовлеченным в «польско-германский кризис». Предложения об улучшении советско-германских отношений делались германскими представителями и прежде, однако вызывали с советской стороны в лучшем случае уклончивый ответ. 30 мая, уже после замены М. М. Литвинова на посту наркома иностранных дел В. М. Молотовым, один из ведущих чиновников гитлеровского МИД констатировал в докладе руководству, что Германия «вносит инициативные предложения», но сталкивается с «недоверием» русских; в конце июня посол Шуленбург снова фиксирует «бросающееся в глаза недоверие» с советской стороны; 4 августа тот же Шуленбург доносит в Берлин, что СССР «преисполнен решимости договориться с Англией и Францией». И лишь теперь, 19–20 августа, когда стало окончательно ясно, что этим странам эффективный и равноправный договор с СССР просто не нужен, пришлось делать вывод, что соглашение с Германией – единственный для нас выход.

Можно спорить о том, не «перехитрил» ли Гитлер Сталина, добившись нейтрализации Советского Союза накануне военного конфликта в Европе. Думается все же, что такого рода умозрительные споры ведутся в отрыве от грозных реальностей конца второй декады августа 1939 года, когда от того или другого решения зависело, не окажется ли советский народ втянутым в войну с грозным противником.

23 августа в Москву прибыл министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп. В ночь на 24 августа после беседы Риббентропа с В. М. Молотовым и И. В. Сталиным был подписан советско-германской договор (пакт) о ненападении. В этом документе предусматривалось, что стороны будут воздерживаться от агрессивных действий и нападения в отношении друг друга и не будут поддерживать третью державу, если один из участников договора станет «объектом военных действий» с ее стороны. Стороны обязались также не участвовать в группировках держав, направленных против одной из сторон.

Нынешний уровень знаний позволяет утверждать, что одновременно с договором о ненападении был подписан «секретный протокол». В советских архивах он не обнаружен. Оригиналов нет и в западных архивах, нет вообще нигде.

Нельзя поэтому со стопроцентной уверенностью считать соответствующими действительности тексты распространяемых копий этого документа. Тем не менее очевидно, что Германия по секретному протоколу взяла на себя обязательства не допускать в случае войны вторжения своих войск в Латвию, Эстонию, Финляндию, Бессарабию (позднее также и Литву), а в Польше не продвигаться далее рек Нарев, Висла и Сан. Такие обязательства означали, что неминуемая в будущем фашистская агрессия против СССР могла начаться с рубежей на 200–300 км дальше от жизненно важных центров нашей страны. Значение этого обстоятельства для конечной победы антигитлеровской коалиции трудно переоценить.

Конечно, формулировки секретных договоренностей, если судить о них по текстам известных копий, неприемлемы политически и нравственно. Социалистическое государство не вправе было опускаться до уровня обычной в те годы империалистической практики разграничения «сфер интересов» и заявлять великодержавные притязания на «территориально-политические преобразования» в Восточной Европе. Все это заслуживает безоговорочного осуждения.

IV

Война началась 1 сентября. Германские войска перешли польскую границу и начали наступление по всему фронту. Польский народ, польский солдат решительно встали на защиту отечества, заняли патриотическую, антифашистскую позицию. Отпор агрессору, оказанный народом, сделал необходимым и для тогдашнего польского правительства принять концепцию сопротивления фашизму. Несмотря на героическое сопротивление польских солдат и офицеров, численное и техническое превосходство немецкой армии дало себя знать.

Вплоть до середины сентября Советское правительство воздерживалось от каких-либо действий. Только 17 сентября, когда германская армия подходила к Бресту и Львову, штурмовала Варшаву, польское правительство фактически уже не контролировало положение в стране и военное поражение Польши стало очевидным, советским войскам был отдан приказ перейти границу и занять территории, населенные в подавляющем большинстве белорусами и украинцами.

По заключенному 28 сентября «Договору о дружбе и границе», размежевание между СССР и Германией было проведено примерно по так называемой «линии Керзона», определенной странами Антанты как восточная граница Польши еще в 1919 году. Это была этническая граница между польским населением, с одной стороны, и украинским и белорусским – с другой. Д. Ллойд Джордж писал осенью 1939 года польскому послу в Лондоне, что СССР занял «территории, которые не являются польскими и которые были силой захвачены Польшей после первой мировой войны… Было бы актом преступного безумия поставить русское продвижение на одну доску с продвижением Германии».

Политико-дипломатические усилия Советского Союза во время войны, нацеленные на создание сильного, суверенного польского государства, военные действия Советской Армии (а в боях за независимость Польши, которые мы вели плечом к плечу с польскими войсками и всеми польскими патриотами, погибли свыше 600 тысяч советских солдат и офицеров) – все это убедительное свидетельство того, что советская политика в отношении Польши не диктовалась какими-либо своекорыстными, а тем более агрессивными намерениями. Вся последующая линия СССР в польском вопросе не только не противоречила долговременным интересам польского народа, но неизменно направлялась на активную защиту его интересов на международной арене, на установление и международное признание новых справедливых границ возрожденной Польши.

Очень точную характеристику многочисленным зарубежным спекуляциям по поводу событий 1939 года дал М. С. Горбачев: «Говорят, что решение, которое принял Советский Союз, заключив с Германией пакт о ненападении, не было лучшим. Возможно, и так, если руководствоваться не жесткой реальностью, а умозрительными абстракциями, вырванными из контекста времени. И в этих условиях вопрос стоял примерно так же, как во время Брестского мира: быть или не быть нашей стране независимой, быть или не быть социализму на Земле»[27]27
  Горбачев М. С. Избранные речи и статьи. Т. 5. С. 404.


[Закрыть]. Ситуация в августе 1939 года действительно напоминала обстановку конца 1917 года – начала 1918 года, когда в партии шли дебаты вокруг брест-литовских переговоров и В. И. Ленин говорил: или наше правительство пойдет на заключение «мира похабного», или оно будет «сметено».

Как представляется, события 1938–1939 годов должны оцениваться исходя из реальной обстановки того времени и с полным учетом как узкоклассовой эгоцентристской, беспринципной политики Лондона и Парижа, так и субъективных ошибок и негативных сторон курса тогдашнего советского руководства во главе со Сталиным. Ошибкой было уже то, что в нашу дипломатию в сферу межгосударственных общений были привнесены элементы сталинских административно-командных методов. Очевидно, например, что Сталин не принял должных мер по укреплению новой границы, по целесообразному эшелонированию войск, вооружений и стратегических ресурсов.

Даже если допустить, что Гитлер в конечном счете больше, чем СССР, выиграл от отсрочки столкновения с нашей страной, что не оправдался расчет Сталина на затяжную войну на Западе, все же и при таких допущениях пакт о ненападении от 23 августа 1939 года не может не рассматриваться как вынужденная, продиктованная Советскому Союзу конкретно-исторической обстановкой тех дней мера, единственная остававшаяся возможность избежать немедленного вовлечения в войну – на западе и востоке, причем, как знать, снова против объединенного фронта всех империалистических держав. С другой стороны, заключенный 28 сентября 1939 года «Договор о дружбе и границе» с Германией вызвал уже в то время и вызывает сейчас резкую «реакцию неприятия». Конечно, правильным было решение проводить размежевание с гитлеровцами по линии этнического раздела между районами с большинством собственно польского населения и районами проживания белорусов и украинцев. Однако квалифицировать такое размежевание как «границу» было, разумеется, неправомерным, даже учитывая ту тяжелую ситуацию, в которой Советский Союз в тот момент находился. Это, конечно, была грубая политическая ошибка. Прямым попранием ленинских норм советской внешней политики явилось содержавшееся в самом названии и тексте договора от 28 сентября обещание развивать «дружбу» с государством-агрессором, совершившим неспровоцированное нападение на Польшу. Ни с политической, ни с моральной точек зрения оправданий этому быть не может.

В ряде советских нот и заявлений, в том числе в речи В. М. Молотова в Верховном Совете СССР от 31 октября 1939 года, содержались оскорбительные для польского народа и польского государства положения; давалась ошибочная оценка характера войны польского народа с агрессором; без всякой нужды подписывались советско-германские заявления, пропагандировавшие «миролюбивые устремления» фашистской Германии; направлялись поздравления по случаю «побед немецкого оружия»; советская пропаганда занимала, мягко говоря, некорректную позицию в отношении военных неудач западных держав и трудностей Англии в ее единоборстве с агрессором.

Историкам еще предстоит детально изучить события тех лет, уточнить оценки решений и поступков участников.

Предотвратить трагедию нам не удалось. Почему? Ответы могут даваться разные, но одну из причин хотелось бы сейчас выделить. Мир един, и неразрывна взаимозависимость государств, какими бы могущественными и влиятельными они себя ни считали. Мир был взаимозависим уже тогда, в 1939 году, и именно поэтому попытки наших будущих союзников по антигитлеровской коалиции строить свою безопасность на эгоистических началах «умиротворения» агрессора за счет безопасности других стран и тем более при этом играть с огнем окончились мировым пожаром. В нынешнем ядерном мире взаимозависимость многократно возросла. Сегодня тем более невозможно обеспечить собственную безопасность в ущерб безопасности других, не рискуя вызвать пожар ядерный. Именно в этом и заключается главный урок, который мы должны извлечь из событий кануна второй мировой войны.

Д. А. Волкогонов[28]28
  Дмитрий Антонович Волкогонов – доктор философских наук, профессор. Отрывок из книги «Триумф и трагедия». Печатается по: Правда. 1988. 20 июня.


[Закрыть]
Накануне Великой Отечественной…

Полог самой короткой ночи накрыл столицу. Трудовая Москва тревожно спала. Лишь кое-где, в зданиях наркоматов, доме Генштаба, огромной коробке на Лубянке, сквозь зашторенные окна пробивались слабые блики света. Политбюро, наркомы, военное руководство, как всегда, бодрствовали. И. В. Сталин после нескольких совещаний с военными уехал на дачу раньше обычного, где-то около двух часов ночи. Перед этим он еще раз обсуждал с Молотовым ситуацию на границе. Она была грозной, но тем не менее оба надеялись, что худшего не произойдет.

В последние два месяца накануне войны Сталину поступило много сообщений, сигналов, информации о прямой подготовке Германии к нападению на СССР. Предупреждения шли по линии разведки, дипломатов, друзей Советского Союза. Когда отрывочные сведения в конце концов выстроились в грозный ряд, Сталин, посоветовавшись с Молотовым, решил проверить реакцию Берлина на эти факты. В качестве зондажа было решено подготовить Заявление ТАСС с прозрачными упреками в отношении соблюдения Германией условий пакта. 14 июня заявление, которое фактически призывало Германию приступить к новым переговорам по вопросам двусторонних отношений, было опубликовано.

В этот же день Гитлер, уже зная о заявлении, провел с командующими группами армий, армиями последнее совещание по практической реализации плана «Барбаросса». Гитлеру докладывали, что с 22 мая железные дороги Германии переведены на график ускоренного движения и сосредоточение войск будет закончено 19 июня, что соединения ВВС первого удара расположены на аэродромах западнее Вислы и к вечеру 21-го они одиночными самолетами на малой высоте перебазируются на аэродромы вблизи границ СССР… После проверки готовности к нападению и уточнения деталей было внесено в план лишь одно небольшое изменение: начало нападения перенести с 3.30 на 3.00 22 июня.

Сталин и Молотов полагали, что если Берлин согласится на переговоры, то их можно было бы затянуть на месяц-полтора, и этим фактически был бы снят вопрос нападения в этом году. Сталин не без основания полагал, что в конце лета, тем более осенью Гитлер не решится начать войну. А это бы означало, что СССР получил еще семь – десять месяцев для подготовки страны к отпору. В документе ТАСС миротворчески говорилось, что «Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы…». Позже, после войны, кое-кто из ответственных работников, объясняя появление этого странного «заявления», представлял его обычным «дипломатическим зондажем». Допустим, что это и так: зондаж потенциального противника. Но это же заявление читали и миллионы советских людей, весь личный состав армии и флота! Если такой зондаж был необходим, почему бы по служебным каналам не сориентировать руководство приграничных военных округов?

В Москве ждали реакции Берлина. Но приходящие шифротелеграммы из советского посольства говорили: официальные круги полностью уклонились от ответа на заявление. Была направлена нота по поводу нарушения самолетом люфтваффе госграницы. Берлин не реагировал. Тогда советский нарком пригласил германского посла с просьбой объяснить отношение Берлина к поднятым в Заявлении ТАСС вопросам. Одновременно советский посол пытался добиться аудиенции у Риббентропа в столице Германии. Напрасно! Выбор в Берлине был сделан. День «икс» наступал. Ни Сталин, ни Молотов, тщетно пытавшиеся в последние дни перед страшным нашествием услышать из Берлина, что это «недоразумение», не знали, что Гитлер вечером, накануне вторжения, написал доверительное письмо Муссолини «о планах ликвидации России». Вот выдержка из этого документа:

«Дуче!

Я пишу Вам это письмо в тот момент, когда длившиеся месяцами тяжелые раздумья, а также вечное нервное выжидание закончилось принятием самого трудного в моей жизни решения… Что касается борьбы на Востоке, дуче, то она определенно будет тяжелой. Но я ни на секунду не сомневаюсь в крупном успехе. Если бы я даже вынужден был к концу этого года оставить в России 60 или 70 дивизий, то все же это будет только часть тех сил, которые я должен сейчас постоянно держать на восточной границе.

Я чувствую себя внутренне снова свободным, после того как пришел к этому решению…»

Дверь войны по мере ее приближения открывалась все шире и шире. К началу нашествия она была гигантской: от Ледовитого океана до Черного моря. Запереть ее наглухо уже было невозможно. Но Сталин до последнего момента надеялся на свою прозорливость и пророчество. Еще за месяц до начала войны в узком кругу он сказал:

– Пожалуй, в мае будущего года столкновение станет неизбежным.

Сталин, уповая на свою уверенность в том, что войну удастся отодвинуть, тем не менее последние месяцы перед войной уделял военным вопросам львиную долю своего времени. Так, в соответствии со специальной директивой Генерального штаба после совещания у Сталина началось выдвижение объединений и соединений из внутренних округов в приграничные (16, 19, 20, 21, 22-я армии). В соответствии с постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 21 июня 1941 года большая часть объединений должна была составить группу резерва Главного Командования. Но было уже поздно.

Сталин одобрил, учитывая взрывоопасную обстановку, досрочный выпуск военных училищ. После производства молодые командиры и политработники без отпуска сразу же направлялись в войска, где был их большой некомплект. После долгих колебаний Сталин решился и на такую крупномасштабную акцию, как призыв около 800 тысяч запасников, благодаря чему была доукомплектована 21 дивизия приграничных округов. К сожалению, эти шаги были осуществлены лишь за две-три недели до начала войны…

Приказом наркома обороны от 19 июня войскам ставилась задача по маскировке аэродромов, парков, баз, складов, рассредоточению самолетов на аэродромах. Но приказ только-только начал осуществляться… Так же как и вывод полевых пунктов управлений армий начался лишь накануне нападения. Необходимые мероприятия запоздали. Но и на них Сталин шел очень неохотно, часто подчеркивая навязчивую идею: «Эти шаги могут спровоцировать германские войска». Тимошенко, Жукову порой приходилось докладывать Сталину по два-три раза, добиваясь одобрения мер оперативного характера. Соглашаясь с военными, он где-то в глубине души надеялся, даже верил, что Гитлер не решится вести войну на два фронта. Хотя двух фронтов фактически уже не было. После поражения Франции Гитлер развязал себе руки на Западе. Сталин, придерживаясь очевидной, прямолинейной логики, глубоко заблуждался. Он как бы считал, что раз он не готов к войне, то ему ее навязать не могут. А что мы не готовы, Сталин почувствовал, когда после XVIII партконференции специально заслушал некоторых наркомов о состоянии и ходе перевооружения армии. Например, когда ему сказали, что для укомплектования новых танковых соединений не хватает 12,5 тысячи средних и тяжелых танков, 43 тысяч тракторов, 300 тысяч автомобилей, он не поверил. Аналогичная картина была и в авиации. Новых самолетов, как и танков, было не более 10–20 процентов…

Природа ошибок кроется не просто в неверных расчетах, неоправдавшихся прогнозах, злой воле агрессора. Все это было. Главная причина просчетов, ошибок, непростительных промахов коренится в диктаторском единовластии. Многие решения с далеко идущими последствиями принимались им единолично. Трудно винить наркомов, Главный военный совет, когда уже сложился статус «непогрешимого и мудрого вождя». Любое принципиальное несогласие с той или иной концепцией, точкой зрения могло быть быстро расценено как «непонимание», «противопоставление», «политическая незрелость» со всеми вытекающими отсюда последствиями. У всех еще были свежи в памяти политические процессы, на которых было подсудно все: позиция при подписании Брестского мира, знакомство, допустим, с Петерсоном, комендантом Кремля, – а значит, подготовка «дворцового переворота», – встреча за рубежом с официальным лицом, естественно, как «передача шпионских сведений» и т. д. Запуганность людей, утверждение стереотипа о гениальности лишь одного лица, необходимость непременного одобрения решений Сталина сузили и «обескровили» возможности диалектического анализа реальной ситуации, поиска реальных альтернатив, принятия подлинно коллективных решений. Генсек своим единовластием, безапелляционностью выводов перекрывал каналы поступления объективной информации, оригинальных предложений, нестандартных решений. Ему, как правило, говорили то, что он хотел слышать. Часто пытались угадать его желания.

В культовом единомыслии коренится один из самых глубоких истоков целого ряда просчетов, повлиявших на весь ход войны, особенно на ее начало.

В чем они выразились?

Большим политическим просчетом было, по нашему мнению, заключение германо-советского Договора о дружбе и границе между СССР и Германией 28 сентября 1939 года. После подписания месяцем раньше Пакта о ненападении, как шага, видимо, вынужденного, нужно было остановиться. Резолюции Коминтерна, решения XVIII съезда ВКП(б), ориентировка партии, обращенная к советским людям, говорили: фашизм – наиболее опасный отряд мирового империализма, режим террористической диктатуры и милитаризма. В мировоззренческих установках советских людей фашизм олицетворял в концентрированном виде классового врага. И вдруг – «дружба» с фашизмом?!

Трудно объяснить такое сползание Сталина и Молотова к невольному обелению фашизма. Можно понять стремление закрепить действие Пакта о ненападении торговыми соглашениями, хозяйственными связями, экономическими отношениями и т. д. Но пойти на фактическое дезавуирование всех своих прошлых антифашистских идеологических установок – это было уже слишком! Участвовавший лично в переговорах с Риббентропом Сталин постарался исключить выражение нашего отношения к аннексионистским планам Германии. А целый ряд заявлений Молотова просто внес сумятицу в сознание советских людей и наших друзей за рубежом. Например, как можно было расценить такое заявление Молотова, санкционированное Сталиным: «…не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за «уничтожение гитлеризма», прикрываемую фальшивым флагом борьбы за «демократию…»

Подобная ошибочная политическая и идеологическая переориентация сбивала людей с толку, деформировала классовые установки в общественном и индивидуальном сознании. В Коминтерне многие товарищи не понимали причин такой быстрой идеологической эволюции. Вновь острие критических стрел было нацелено не на фашизм, а на социал-демократов как «пособников милитаризма». Не случайно, что после ратификации Пакта о ненападении Гитлер заявил в рейхстаге: «Пакт был ратифицирован и в Берлине и в Москве. Он, Гитлер, может присоединиться к каждому слову, которое сказал народный комиссар по иностранным делам Молотов в связи с этим».

При исключительной подозрительности характера Сталина не насторожили многие действия Берлина. Например, так называемое «Хозяйственное соглашение» немцы отказались подписывать на большой срок, ограничив его рамками до 1942 года (а подписывалось оно в январе 1941 года!). Сталину докладывали, что накануне заключения договора о советско-германской границе немецкие официальные лица охотно шли на компромиссы, не спорили из-за каждого «бугра».

В Москве радостно отмечали (вместо того, чтобы насторожиться), что «договор о границе был разработан в чрезвычайно короткий срок, не встречающийся в мировой практике». У Сталина, других должностных лиц должна была возникнуть мысль, что немцы не уделяют обычного значения границе, потому что они для них временны. Сталину не хватало подлинной государственной мудрости верно оценить эти и другие подобные факты. Он уже стал пленником собственных ошибочных расчетов в отношении сроков нападения. И если, повторимся, Пакт о ненападении был в значительной степени вынужденным, то секретные соглашения с Гитлером были осуществлены в духе тех «тайных договоров», которые были в свое время осуждены Лениным. Нравственная позиция сталинского руководства в этом отношении была глубоко ущербной и даже бесчестной. После заключения Договора о дружбе и границе сложилась двусмысленная ситуация: СССР стал «невоюющим союзником» воюющей Германии…

Просчет Сталина и Молотова очевиден. Понятное стремление любой ценой уберечься от пламени войны сопровождалось принципиальной идеологической уступкой, внесшей сумятицу не только в сознание наших друзей за рубежом. Пропагандисты в стране и армии были поставлены в чрезвычайно тяжелое положение. Когда Мехлис был накануне подписания договора у Сталина, тот, выслушав доклад начальника ГлавПУРККА о политической работе в войсках, бросил: