Текст книги "Съешьте сердце кита"
Автор книги: Леонид Пасенюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
СНЕГ ВО ВСЕМ МИРЕ
Хотя срывался редкий снег, нужно было ехать. Федор и так уже запаздывал. А там, на сейсмологической станции, что расположена близ самого высокого в Азии вулкана Ключевского, его ждут не дождутся. Конечно, Федор теперь не сможет принять дежурства у Бушмина с таким расчетом, чтобы тот до Нового года успел возвратиться в поселок, но хотя бы они этот Новый год встретят вместе, все веселей будет. Пожалуйста: Федор с двумя каюрами, да Бушмин, да его каюр… уже подбирается компания! Если бы только не погода. В такую погоду вообще не стоило снаряжаться в дорогу, сидеть бы лучше в тепле, вожделенно отсчитывая дни, остающиеся до большого празднества. Но парни там своз отдежурили с лишком…
Собаки повизгивали в упряжках, от нетерпения загрызались между собой, ждали слова, чтобы рвануть во всю мочь.
В последнюю минуту явился охотник Сомов – ссохшийся мужичок лет под шестьдесят, – попросил взять его мешок с провизией.
Нарты были перегружены – Федор уезжал в горы не на один день, но Сомову по знакомству он не решился отказать. Ехать им было по пути.
Правда, Сомов еле держался на ногах: обходя напоследок друзей перед охотой, у каждого опрокинул «посошок»…
– Вам придется идти пешком, – предупредил Федор.
– Уж как по возможности, – виновато потоптался Сомов. – Наиглавней, чтоб харчишки… Вот еще передача от жены каюра Степки – туда, стало быть, на сейсмостанцию, как Новый год подступает. Жимолостной настоечки пузырек…
«Пузырек!» – хмыкнул Федор и со вздохом передал поллитровку своему каюру Михаилу.
Наконец тронулись, напутствуемые десятком провожающих: счастливцы, они оставались в поселке.
Засвистел в ушах ветер, и нарты стало мотать в колдобинах уезженной дороги. Тут еще можно было отвести душу. Тут даже Сомов притулился сбоку на задней нарте, пока не выехали за поселок.
Вдогонку что-то прокричал с телефонного столба связист, но ответить ему никто не успел.
– Жулейкин хитер, пес, – обернувшись к Федору, кивнул на связиста Миша; его черные глаза блеснули негодующе. – Нюхом чует, когда кто поедет по целине, а сам только по готовому следу мастак ездить. Вот увидите, к вечеру он нас догонит, а то и ночью. Он еще вчера толковал, что поедут по линии, где-то связь у них нарушена. Но только он нарочно выжидал, чтоб мы первыми проскочили.
Задувало с востока. То была неважная примета: восточные и даже северные ветры несли здесь мокрый метельный снег, по которому и полозья-то не скользят, тогда как с Охотского моря, всегда студеного, наступал мороз…
Пришлось вскоре остановиться, натянуть на себя кое-что потеплее.
Каюр Дмитрий извлек из мешка белую камлейку. Цельношитая из плотной ткани, она предохраняла путника от вьюжных порывов ветра, от въедливой стылости.
– Надену свою попандопулу, – скупо блеснул он в усмешке зубами.
Лицо у него было черное и жесткое, непривычно удлиненное, как у святых на иконах рублевского письма. Физиономия Миши, напротив, была добродушно-округлой, слегка приплюснутой, озорноватой…
Миша тоже напялил на себя «попандопулу» – и оба они сразу стали похожими на привидения.
Федора отлично грело толстое шерстяное белье, в котором хаживал еще дед-егерь. Дед, когда еще жив был, говорил как-то, что белье ему выдали в русско-японскую войну. Но оно, кое-где подштопанное, служило еще и внуку. От камлейки Федор отказался – тем более что идти в ней на лыжах неудобно, жарко.
Мише не давала покоя жимолостная настойка: ее горлышко соблазнительно торчало из бокового кармашка рюкзака.
– Тяпнем по вот столечки, а, Федор Константинович?.. – вкрадчиво говорил он. – Для повышенной температуры.
– Нет, – сказал Федор, – нельзя пить в дороге. Да и потом она же чужая, жимолостная эта. Ее Степану жена передала.
– Со Степаном мы завсегда сочтемся, – отмахнулся Миша. – Свой брат, каюр. А тут, понимаете, Новый год, вот он…
– Слушайте, ребята. Ну зачем вам так по-дурацки, без настроения пить? Приедем на ночлег, сообразим для закуски горячего…
Тут дружка поддержал с фланга Дмитрий:
– Э, Федор Кстиныч, вы знаете, почему собаки долго живут? Они холодное все едят. Да и текет у вас эта настойка! Пробка, должно, не годится. Поди, вытекет?..
Федор отвернулся.
– Пожалуй, пойду я, пока дорогу не замело.
Он не любил спорить с каюрами. Он всегда видел в каюре верного товарища, с которым иной раз придется перетерпеть и злую годину. Разве не бедовали они с Мишей в самые пурги прошлой зимой, почти полмесяца добираясь с гор в поселок? Сперва только крупу рассыпали в бумажные мешочки от сейсмограмм – вводили строгий рацион. Когда голодных дней оказалось больше, чем мешочков с крупой, переключились на юколу, которая для собак… Отварная, она была едва ли лучше каши, сваренной из березовой коры. Да, тогда им пришлось туго, и Миша уже приглядывался к собакам: с какой начинать.
Конечно, все это не значит, что он должен быть с каюрами запанибрата, потакать их слабостям. Вот пить им сейчас ни к чему бы… Но несколько глотков жимолостной «для повышенной температуры» в конечном счете особенно каюру не повредят.
Федору досаждал мокрый снег, уже залепивший щеку ледяной коростой. Он не успевал соскребывать ее.
Вскоре его догнал Сомов. Был он, что называется, в стельку пьяный – наверное, в дополнение к утреннему заряду отведал с ребятами еще и жимолостной. Несмотря на такое свое состояние, шел он удивительно споро и вообще вид имел необычный.
Казалось, он спал на ходу, потому что пьяненькие его глаза не открывались. Руки были засунуты в рукава тулупчика. Ноги, обутые в разношенные ичиги, семенили по-птичьи, слегка даже с подскоком. Сомов шел с закрытыми глазами, почти не качаясь, чувствуя край покамест глубокой колеи, проложенной тягачами к силосным ямам в тайге, как лунатик чувствует край крыши, на которую взобрался во сне.
– Зачем же вы столько пили, идя в дорогу? – не удержался Федор от упрека. – Зима же, да и метель тут как тут…
– Понятно, выпил, ч… ч… чего толковать.– Язык у Сомова работал явно хуже, чем ноги. – Однако, думаю, что дойду.
Его наивный оптимизм рассмешил Федора.
– Еще бы не дойти. Придется дойти. На собак сейчас расчета нет. Собак хоть самих тащи.
К оптимизму Сомова примешалась некоторая доля сомнения.
– Ежели разобраться, то в ольховнике и я пропаду. А вот ежели в березничке либо лиственничнике, то сориентируюсь… Вы только на меня не обижайтесь, Федор К… К… Кстиныч!
– Да нет, какая тут обида. Просто жаль вас.
– Вот то-то, что и жалеть поздно. Зачем жалеть? Свое я прожил, а чего там по мелочи наскребется, обратно этим же манером проживу.
Показались нарты, и часа через два у старой развалюхи, где жили некогда лесорубы, решили почаевать. Митя держался крепко, молодцом, но Миша совсем раскис, потерял где-то рукавицы. Не дойдя до развалюхи, ткнулся головой в сугроб.
Каюром Миша слыл отличным, и подвела его сейчас только жимолостная. В бутылке оказался настоящий спирт, слегка для маскировки закрашенный моченой ягодой.
Федор ругал себя за бесхарактерность. Но если бы он знал, что там в бутылке!
После чая немного приободрились, ожил и Михаил…
Идти теперь предстояло через тайгу, по целине, до телефонной линии, на которой после каждых двенадцати-пятнадцати километров связисты летом понастроили пахнущих смолою избушек. Только бы дойти до избушки, до этой отрады в глубоких снегах, все вспухающих и вспухающих под длинными бичами метели.
Собаки плелись с трудом, вывалив влажные розовые языки. Время от времени какая-нибудь садилась, тормозя всю упряжку, и торопливо выкусывала между когтями намерзший, ранящий, как стекло, лед.
Федор и Сомов встали на широкие лыжи, обитые оленьей шкурой – камусом. Даже такие лыжи глубоко проваливались в снегу. Поднять каждую стоило всякий раз усилий. Но хотя собакам было легче тянуть нарты по образовавшейся лыжне, они и теперь еще здорово отставали.
Через каждые полкилометра лыжники менялись местами: сзади, идя вслед, можно было немного передохнуть. Федор шел впереди: спутник жаловался, что в пояснице у него «почикивает». Это, конечно, возраст. Но Федору не хотелось оправдывать Семена: мог бы все-таки и не пить. В пояснице «почикивало» бы меньше.
Наконец вот она, линия…
Федор вспотел. В такт трудной поступи в глазах у него дергалась туда-сюда снежная пелена, вставала на дыбы просека, точно телеграфная лента, простроченная черточками столбов. Он вел им точный счет – от столба до столба было метров шестьдесят.
«Вот и представь себе, что где-то в Оранжевой Республике нет сейчас снега, – рассеянно подумал он. – И даже не бывает. А может, все же изредка бывает?.. Может, снег сейчас везде?.. Этакая, может, вселенская метель!»
К первой избушке добрались засветло и прошли мимо, не останавливаясь. Нужно было торопиться, пока тайгу не замело начисто. Вот тогда кричи не кричи, а дело труба…
Поздно вечером уткнулись во вторую: она стояла на самой просеке, так что не обойдешь.
Федор с чувством непередаваемого облегчения снял широченные лыжи, тяжелые, как вериги, сбил с одежды коробящиеся латы снега.
В избушке стоял промозглый холод, но дров вокруг хватало – не ленись только, руби… И самым желанным сооружением ее «интерьера» оказалась бочка из-под горючего. Этот «реактор» способен был мгновенно нагнать такую жару, от которой недалеко уже не только до пожара, но и до расщепления атома.
Зажгли огрызки свечек. Развесили по стенам намокшую одежду. Зашипел на раскаленной бочке снег в чайниках.
Взобравшись на нары, Михаил с опаской рассматривал красные, как медь, задубевшие руки. Пальцы настыли так, что не разогнуть.
Его донимала совесть.
– Вы на меня рассерчали, Федор Константинович? – извиняющимся тоном спросил он. – Там, видите, какое дело, спирт был, а не настойка. Сгоряча не распробовал.
– Это свинство, так поступать в дороге. Вы же, что называется, лыка не вязали.
– Вязал, почему не вязал? Я все вязал, что положено. Вот рукавицы где-то уронил, вот это худо. Вы, главным делом, Федор Константинович, не сомневайтесь, не подведу ни при каких таких обстоятельствах. Не подведу-у. Я ведь понимаю. Я ведь не какой-нибудь без понятия. Я на таких, которые без понятия, за жизнь свою насмотрелся.
– И какие же они, которые без понятия?..
– Разные. На них лучше не рассчитывать. А не угадаешь по виду, какой он червивый снутри. Вот если вспомнить, к примеру, фронт, как десантом на Шумшу высаживались…
– Значит, вы воевали?
– А то как же! С японскими самыми самураями, все честь по чести. Для всех, можно сказать, война кончилась, а для нас здесь, на востоке, только началась. Вот и Митька со мной тоже в боях участвовал. Помнишь, Мить, как наш батальонный, майор Подопригора, забоялся в атаку вести?.. Около тех дотов, которые на берегу?..
– Почему не помню, – снисходительно отозвался от печки Митя. – Пока, значит, мы в тылу у себя дома стояли, он нас всяко разно воспитывал, как, значит, Родине служить, присяге верность блюсти. Это я все до мелочей помню.
– А у нас та присяга, та честь воинская, можно сказать, сызмальлства в крови – что ж мы, не российские какие, или как? – Михаил не на шутку расстроился от воспоминаний. – Да наши деды-прадеды еще с англичанами и французами дрались. Как кликнул клич адмирал Завойко к местному населению, чтобы подсобили, так все и поднялись, ровно стена. Что камчадал, то и охотник первостатейный. Патронов было мало – ну и стрелять старались аккуратно, чтобы одной пулей двух врагов пронзить – спаривали, значит…
– Да ну, а как же насчет майора? – усмехаясь, поторопил рассказчика Федор.
– Вот и майор, значит… Струсил он, подлец! А как это можно так, не могу до сей поры в голову взять! Чтобы человеку столько звезд, значит, по порядку прохождения службы навешали на погоны, а он такое вдруг оторвал… Огонь тогда был сильный, это точно, это и Дмитрий не даст соврать – нигде так самураи не огрызались, как спервоначалу на Шумшу. Потом им двинули маленько в зубы – они сразу по-заячьи на задние лапки и уши книзу. Вот я и говорю – огонь был, головы не поднять. А сзади вода, море – тут и спасаться некуда, чего уж тут трусить. Одна дорога – вперед, до победного конца. Ну, а еще замполита убило. Комбат, стало быть, струсил, где-то под шумок скрылся наш Подопригора… Нет комбата! Нет и нет! А тут уже в атаку в самый раз подниматься нужно, потому что начисто под огнем изничтожают нас. Косоприцельным, и прямым, и навесным… Тогда встает в рост комсорг, совсем молоденький, совсем только младший лейтенант, – ну, мыслимо ли дело, чтобы комсорг молоденький, он ладом еще и на свете не жил, чтобы он цельным батальоном командовал?! А он вроде бы даже и не боится, но бледный весь, пистолет «тэтэ» уже на ходу из кобуры выдергивает и говорит так тихо-тихо, а нам почему-то всем слышно, как вот ровно в трубу кричит – вперед, говорит, за Родину, назад нам пути нету!..
Да, а потом того нашего майора сыскали все ж – куда ему, остров, кругом вода, – привели в расположение части, а мы на него как на чудо какое смотрели. Он за сутки седой весь стал. Вот был русый такой, а стал седой, будто его медведь под себя подглял. И как это его так повело, что он весь седой сделался?..
Федор пожал плечами. Он уже не таил обиды на каюра из-за той жимолостной. Ничего же не случилось, да и не могло случиться, пока они все вместе. А рассказ каюра его взволновал.
Федор мог бы попытаться объяснить поведение незадачливого командира. Может, майор – отец многодетного семейства. Сработал инстинкт самосохранения ради, так сказать, сбережения потомства. Детишек вспомнил, жалко ему стало – и детишек и себя тоже. Жена еще молодая. Конечно, узковатый инстинкт, настолько узкий, что отдает патологией.
Война есть война. Это такая буря, что вырывает с корнями и крепкие вроде бы деревья: то ли корни неглубоко проникли в почву, то ли в стволе гниль…
Думая уже о своем, Федор вспомнил сейсмолога Щенникова – рослого и красивого, можно даже сказать, породистого мужчину, застигнутого врасплох извержением близкого к Ключевской сопке вулкана. Через два дня после неожиданного взрыва Щенников явился в поселок серый от усталости и пыли – он мог бы смыть пыль, но пыль походила на вулканический пепел – и заявил коллегам, что пережил кошмарную ночь, что от вулкана летели огромные камни, падали вокруг сейсмостанции и барабанили по крыше, и вот им с каюром пришлось уйти от греха подальше. Не ровен час, станцию могло снести, как это произошло однажды с другим домиком в том же районе.
Но извержение, способное за шестнадцать километров смести воздушной волной домик, случается не чаще одного раза в столетие – и по теории вероятности Щенников был в девяноста девяти случаях из ста от него гарантирован.
Позже Федор не поленился и тщательно обследовал окрестности домика в поисках тех мифических камней, которые якобы летели от вулкана и грохотали по крыше. Увы, камней не было.
Смешно вспомнить, но о «геройстве» Щенникова писали в газетах. Подчас в газетах сообщаются такие небылицы, что человеку сведущему от стыда хоть сквозь землю провались.
Но Щенников не сгорел от стыда. Он принял как должное всю эту версию, по которой выходило, будто бы он наблюдал за ходом извержения из несуществующего убежища, в то время как он задал стрекача и находился где-то на полпути между вулканом и поселком.
Щенников равнодушно считал, что, может быть, и на самом деле он герой, покоритель стихии. Ведь семьдесят километров, лежащих между сейсмостанцией и поселком, тоже стихия, способная буйствовать и противиться воле человека.
Впрочем, легко судить других.
Федор представил себе того комсорга. Представил его побелевшее от скрытого напряжения лицо. И рот, изломанный тихим криком: «Вперед, за Родину!..»
Федор поставил себя на его место. А смог бы он точно так же встать над залегшими бойцами, и закричать им что-то имеющее силу вздымающейся девятым валом волны, и увлечь за собой? Нет, наверное, не смог бы. Трудно вообще сказать.
Во всяком случае, он ни за что не поступил бы так позорно, как Щенников… Федор однажды наблюдал извержение того вулкана, что расстроил Щенникову нервы. В разверстом обнаженном кратере, как маяк в ночи, светился накаленный купол. Изредка кратер сотрясало взрывом, и затем бесшумно взлетали ввысь огромные-преогромные, красные бомбы. Они летели по своим траекториям и в воздухе медленно раскалывались на части, выстилая нутро кратера пламенным, с тусклыми переливами, бархатом.
Да, то было извержение, когда тоже летели камни, и, пофантазировав, ничего не стоило вообразить, что они вот-вот достигнут сейсмостанции, тем более что в принципе (в девяноста девяти случаях из ста) это не исключалось.
Однако никакого страха Федор не испытывал, а им владело только острое любопытство, желание подойти к вулкану поближе, проследить вплотную за циклами его деятельности. Но вулкан был совсем не рядом, и Федор не мог оставить дежурства у приборов и надеялся лишь на то, что вот-вот из поселка доберутся сюда его коллеги-вулканологи…
Накормив юколой собак, в домик вошел Дмитрий.
– Да-а, братцы мои кролики, а снег-то все валит и валит. Как же теперича-то?..
Миша, как всегда, был настроен бодро.
– Ништо-о, доползем!
Склонный к преувеличениям и ленивый от роду, Дмитрий саркастически усмехнулся.
– Нам ништо! Про собак не забывай. – И посочувствовал заодно Федору: – Все едино к Новому году не доберемся. Уж лучше бы вы, Федор Кстиныч, провели его по-людски с Павлинкой дикой-то.
Федор ссутулил и распрямил плечи: да, разумеется, было бы лучше.
– Лучше вместо хлеба есть печенье, – сердито сказал Миша.
Федор поощрительно ему подмигнул.
– Видите, Михаил знает, что лучше, а что хуже. Однако он предпочитает все же хлеб!
Вообще с каюрами у него установилось некоторое родство, потому что его девушка, «дикая» Павлинка, была истинной камчадалкой. Да! В жилах Павлинки текла кровь ее вольных предков – искусных лучников и стрелков из ременных пращей. Она и по фамилии была Харчина —не родня ли того Федорки Харчина, что возглавил в начале восемнадцатого века восстание камчадалов, вконец разоренных непомерными поборами, своеволием сборщиков ясака для государевой казны?.. Может, и родня, хотя Харчины на Камчатке нередки.
Сам Федор был внуком дворянина, хотя и неродовитого. Его деду пожаловали дворянство за особые военные отличия. Он штурмовал со Скобелевым Шипку. А в первую империалистическую участвовал в дерзких вылазках против неприятеля на австро-венгерском фронте… В память о деде внуку достался массивный серебряный перстень с печаткой-монограммой, и он постоянно носил его, пренебрегая насмешками, потому что дедом гордился. Не его, разумеется, дворянством, а его боевой биографией.
А теперь Федор полюбил камчадалку Павлину, и каждый раз в поселке, когда случалось свободное время, они проводили его вместе и вместе ходили на танцы, вечеринки, в кино, и мысли у них были очень схожими, хотя, может, и не всегда… Многие удивлялись, как это Федор с ней дружит, ведь он москвич, у него высшее образование, знание языков, его родители – и отец и мать – доктора наук. А Павлинка – просто так, медсестра поселковая, к тому же «дикая»!
Наверное, от отца и матери Федор унаследовал некоторую флегму, даже, быть может, педантичность, но от деда – упрямство и крутой норов. Павлинка пришлась ему по душе, а до остальных, до того, кто и что о них болтает, ему никакого дела не было…
Взвыла собака, скучая на привязи. Вскоре одна за другой ей стали вторить все.
– Воющая собака – паршивая собака, – глубокомысленно произнес Митя. – Упряжку бунтует.
Но собаки на сей раз взвыли неспроста. Их вой перешел в возбужденное, радостное подтявкивание.
– Никак Жулейкин едет? – вслух подумал Миша.
– Да ну, какой Жулейкин, теперича поздно уже, – возразил Митя. – По такой-то метели…
– Вот и торопится, пока наш след вовсе не замело.
И точно, вскоре подкатила нарта, раздались за стенкой сердитые голоса. Наконец в избушку ввалились три человека – и такая уютная, обжитая, она вдруг стала тесной и настуженной.
– Кто, кто в нашей хатке? – хрипло вопросил передний – высокий, с черными, лихо подкрученными усами.
Федор видел его впервые, фамилии не знал, но усач как-то сразу приглянулся ему выверенностью движений и добротой, сквозившей в голосе.
Из-за его плеча выглядывал Жулейкин.
А третий из вошедших, отыскав глазами Федора, тотчас с ним заговорил:
– Все-таки догнал я вас, Федя! Помните меня? Помните, я был в прошлом году на вулканостанции в поселке, – художник Порошин?..
– Как же, как же! – оживился Федор. – Отлично помню. Здравствуйте. Ну, а теперь вы куда?..
– Вот хочу с вами пожить на сейсмостанции. Горы, понимаете ли, уединенность. Пленер… Прилетел я в поселок вчера вечером, сразу к вам не зашел, а тут мне утром говорят, что такая возможность была, что час назад вы уехали в горы. Представляете мою досаду? Но не знаешь, где потеряешь, а где найдешь. Ребята оказали мне услугу, прихватили с собой. – После этой напряженной тирады художник, наконец, перевел дыхание. – Так что же, принимаете к себе?..
– Разумеется, – улыбнулся Федор, – нам с Мишей будет веселее. А надолго вы?..
– Надо полагать, на недельку. Все упования на погоду, как распорядится ее величество метель.
Художник был красив и самоуверен, как молодой викинг. Только узкая щетинка под носом казалась приметой более позднего времени. Худощав, подобран – этим он определенно нравился Федору, тяжеловатому, крупной кости…
Его разговору с художником мешал Жулейкин – не горбатый, но похожий на горбуна. Он без конца сновал между дверью и столом и не молчал ни одной минуты. Он глушил обитателей избушки наивным, как первородный грех, матом. Жулейкин вывалил сразу, быть может, месячный запас ругательств, но никак не мог уняться и при этом невнятно жаловался, что всего-то выпил у Заворотова двести пятьдесят граммов спирту, а вот допекло,– и собаки плохо бежали, и снег будто песок («аж полозья скрежещут»), и еще вдобавок дверью вот сейчас по лбу себя хватил…
Заворотов, как и Сомов, промышлял зверя – правда, поближе к поселку. Жулейкин знал, что у него можно подзаправиться, потому и не проехал мимо его таежной обители.
– Закусил бы как следоват, – укоризненно покачал головою Сомов, сам-то будто бы и не пивший сегодня. – У Заворотова всякой всячины напячено, всяко разная дичь и не дичь.
– Да, – согласился усач. – Заворотов ничем не брезгует, разве что ворону упустит. Ворон он не кушает.
– Справный мужик, в хорошем теле, – вздохнул Сомов. – Ноги крепкие, глаз востёр. У него план завсегда на все двести процентов.
Тут же, с ходу, Жулейкин поставил чай. Он все еще не мог успокоиться, сыпал непутевым матерком.
– Молодой, – улучив момент, когда Жулейкин вышел, извиняющимся тоном сказал усач. – Что с него возьмешь?
– А дети у него есть? – спросил Федор.
– Как же, двое.
– Детей сообразил – до какой же поры самому в недорослях ходить? – как бы поддержал Федора Сомов. – Пора бы и понятие мало-мало обо всяко разном иметь.
Сомов сидел ближе к печке, сушил свои ичиги, и усач подал ему в бумажном кульке чай – неизвестно, грузинский, индийский, китайский или то, может, были корешки дурмана: все сошло бы за чай, дало бы только крепость.
Сыпь, сыпь, не жалей, – приговаривал усач, следя за Сомовым. – Чай нужно так заваривать, чтобы нож стоял. Вот в самый раз, пожалуй…
Накурили, да и печка слегка дымила.
Федору нравилась суета этих дымных и многолюдных избушек, где не съедобного на вид, с душком и вывалянного в трухе кижуча режут охотничьими ножами, а после теми же ножами ковыряют мерзлое сливочное масло, и соскребают наледь с нартовых полозьев, и потом опять-таки режут хлеб… Ах, эти избушки, в которых вкусно пахнет сыромятной кожей упряжек, людским потом и псиной, в которых плохо законопачены стены, а из углов сквозит так, что приходится спать в шапках!
Одной такой ночевки хватило бы иному любителю экзотики на всю жизнь, а у Федора вся жизнь обещала быть точно такой же нескончаемой и неустроенной поездкой. И еще вопрос: всякая ли девушка из прежних московских его подружек согласилась бы разделить с ним подобное житье-бытье? Что касается Павлины, то для нее, хотя она была не какая-нибудь там камчатская амазонка, этот вопрос попросту не имел никакого значения.
Напившись чаю, Жулейкин отодвинулся в глубину нар и удовлетворенно погладил живот.
– Уф, – с трудом выговорил он. – Середка сыта, и концы заиграли!
Впервые прозвучала вполне человеческая его речь. Похоже было, что и он трезвел.
Наконец Федор получил возможность продолжить разговор с Порошиным. В прошлом году Порошин действительно ездил по долине Камчатки, заглядывал он и к вулканологам, писал этюды… Потом ему не повезло – взяли его поохотиться на уток, и на самой речной быстрине моторка перевернулась. Утонули краски, этюдник – в общем вся его «мастерская». Отличный пловец, сам-то он выплыл, хотя вода по тому времени стала уже почти ледяной. Да и все тогда выплыли…
– Ну, как ваши успехи? – поинтересовался Федор.
– Некоторые удачи есть… Частные, правда. Кое-что у меня взяли иллюстрированные журналы, кое-какие акварельки, так, пустяки. – Порошин назвал журналы. – Вы разве не видели?
– Нет, не видел, – сказал Федор; он просматривал эти журналы регулярно. – Вы, кажется, работаете над большим полотном? Я встречал у вас среди этюдов что-то в духе Дейнеки.
– Да, да, может быть. Только вы судите предвзято, – поспешно уточнил Порошин, нервно подрагивая варварскими усиками. – Кое-что я взял у него, это правда. Ну, скажем, любовь к натуре примитивной, пышущей здоровьем, белозубой… Может быть, контрастность мазка. Но согласитесь, что я стараюсь разъять ту же натуру иными средствами, дать ей другой, более сложный подтекст. В общем то, что вы смотрели у меня в этюдах, сейчас это уже почти готовая картина. А ныне… мне необходимо ныне, понимаете ли, проникнуться духом этих мест… пафосом этих вулканов, этой скрытой их мощью… чтобы еще раз выверить фон. – Он расслабленно отодвинул кружку с недопитым чаем. – А кроме того, хочется просто отдохнуть перед решительным штурмом, побегать на лыжах в этом Эльдорадо.
Федор обрадованно шевельнулся.
– У вас какие лыжи?
– Горные. Для слалома.
– Вы слаломист?
– Немного балуюсь. У меня первый разряд. Федор завистливо вздохнул.
– Здесь таких лыж не достать. Вот поеду в отпуск, обязательно привезу из Москвы. Я как-то не подумал раньше, ведь здесь их не достать.
Что касается акварелей Порошина, то в журналах их не было. Не было – и все. Он врал безвинно, как розовый младенец. И сам уже верил тому, что однажды сгоряча придумал.
Исчерпав разговор на спортивные темы, Федор недовольно засопел и отвернулся. Давно пришла пора спать.
А снег все валил и поутру. Кружила и подвывала заправская метель.
– Что ж, поедем, – сказал Федор нерешительно.
– Нет,– сказали каюры.– Не пройдем и трех километров, как из сил выбьемся, заметет нас. Придется палатку ставить. Так уж лучше в тепле переждать.
Связисты тоже оставались. Действительно, имело смысл переждать непогоду. Все же под крышей…
– Умываться будем? – зябко поеживаясь (избушку за ночь настудило), спросил Дмитрий, и, освещенное огнем смолистой щепы, его лицо приобрело еще более разительное сходство со строгими ликами Рублева; он сунул щепу в печку.
– Зачем умываться? – прогудел в спальном мешке Жулейкин. – От грязи микробы дохнут.
Его усатый товарищ уже пошел с телефоном на линию – переговорить с поселком о положении дел.
Вскоре он ввалился в избушку – белый, как настоящий дед-мороз. С усов у него капало. На бровях и ресницах лед нарос так, что глаза еле открывались.
– Как там дома? Есть связь с поселком? – спросил Федор.
– Что дома? Дома полный порядок. Уже, поди, пробки из бутылок вышибают.
Отогреваясь, он сидел на лиственничном чурбаке неподвижно, лишь изредка поглаживая рукой мокрый аппарат.
Точно такой же аппарат был и на сейсмостанции в горах. Дело в том, что рация совсем никуда не годилась. Москва обещала прислать сразу четыре новые, но покамест они еще где-то путешествовали. Вот для случаев срочных, когда стряслась бы вдруг беда, снабдили сейсмостанцию телефонным аппаратом, но, увы, не снабдили телефонной линией. А от сейсмостанции до линии насчитывалось никак не менее тридцати километров. И когда однажды опасно заболел каюр, Федору пришлось оставить его одного и добираться в злую порошу до этой самой линии. Вовек теперь Федору не забыть, как, не имея кошек, чуть ли не со слезами карабкался он на обледенелый столб, подключался без надежной изоляции к проводам и «вел переговоры» с поселком поистине «на высшем уровне». Нелегкая то была работа!
Усач извлек из кармана носовой платок, чтобы протереть аппарат тщательней. И усмехнулся.
– В тридцатых еще годах премировали одну камчадалку патефоном. Она пришла домой и хвалится мужу: мол, паря, дали мне премию – ясцицек, который крицит. Вот и меня смолоду не хуже наградили ящиком, который кричит, – да на всю, видно, жизнь.
Федор умылся до пояса и теперь растирал полотенцем грудь. Как-то помимо воли сравнил он Павлину с этой анекдотической камчадалкой, лишенной внешнего выражения и возраста. Павлина была совсем-совсем не такая, и не потому, что она никогда не «цокала». Не цокали и парни-каюры, штурмовавшие Шумшу, да и мало кто из камчадалов так разговаривал на Камчатке, все отлично знали и русский язык и точные его интонации.
Нет, Павлина необъяснимо была совсем иной.
Познакомился он с Павлиной в ночь под прошлый Новый год в поселковом ресторане. Там в складчину было организовано торговыми властями сборище-празднество. Столы тесно посдвинули, но люди, тоже уплотненные, не всегда даже знали ДРУГ друга. Хотя, конечно, многие пришли в ресторан семьями либо компаниями.
Федор тоже пришел с товарищами. Немного танцевал вокруг елки. Немного был он тогда уже хмельной, потому что час встречи Нового года пробил и канул.
Вдруг он заметил Павлину. Она не танцевала. Она стояла у стойки буфета и немного иронически, как бы даже свысока, наблюдала шумное кружение подвыпивших людей. Он и раньше где-то ее видел, кто-то ему о ней говорил. Знал, что ее называют почему-то «дикой». И знал – об этом толковал весь поселок, – что однажды она совершила нелепый, с точки зрения здравомыслящих людей, поступок. Какой-то парень пытался убить из мелкокалиберной винтовки собаку под тем, как позже выяснилось, предлогом, что собака бегает к его чистопородной суке и может повредить сукиному потомству.
Оказавшаяся поблизости Павлина прыгнула в момент выстрела к ружью, сбила прицел. Парень Павлину чуть не избил. Собака собакой, но ведь мог бы человека искалечить, а потом поди докажи в суде, что она сама на ружье прыгнула!
