Текст книги "Съешьте сердце кита"

Автор книги: Леонид Пасенюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Зачем же? – нерешительно пробормотал Роберт Николаевич. – Я понимаю, каких трудов стоило ее достать.

– Да ну, труды… – усмехнулся Генка, махнув рукой. – Я себе еще найду, берите. Или вам больше нравится та, что у меня на подоконнике?

– Да, та, пожалуй, лучше, – смущенно согласился Роберт Николаевич. – Я, знаешь ли, собираю раковины…

Нил нехотя полюбопытствовал:

– А этикеток от спичечных коробок вы не собираете?

– Нет. Почему вдруг вы решили?

– Я не решил. Я вспомнил, что у меня этим увлекается дочурка. Правда, ей еще мало лет.

3

День выдался тихий и ласковый, как голубиный пух.

– Море лоснится, – обрадованно сообщил Генка, с утра пораньше заявившийся к Роберту Николаевичу. Через плечо у него висели длинные барракуды и прочая амуниция.

Вдвоем они не без труда растормошили Нила. Он конечно, любил подводную охоту, но, кроме того много еще кое-чего любил: поспать, например, поесть, поболтать по-английски и потолковать на историко-археологические темы (ох, уж эти дольмены!).

– Но нельзя же упускать такой день! – ужаснулся Генка.

– Подчиняюсь большинству. А кстати, что у вас в авоське? Собачий балык?

– Жареные сколопендры, – мрачно изрек Роберт Николаевич. – Еда королей…

Хотя они собрались в общем быстро, по прибрежному гравию уже важно вышагивали некие морские девы. Первая из них была в розовом купальнике и издали казалась голой. Впрочем, она казалась голой и вблизи.

Генка презрительно фыркнул и засмотрелся куда-то на небеса.

За Беттой стали встречаться – хотя и реже – парочки молодоженов, проводящих здесь свой медовый месяц. Эти были уже решительно нагие. Время от времени они входили в пену морскую и выходили из нее – те, что женского пола, – вроде самозванных Афродит.

Роберт Николаевич назвал эти парочки проще – «адам-и-евами». Он наблюдал за ними не без интереса и ехидно кричал «прикройтесь, райские люди!» только у критического предела, за которым нравственности молодоженов угрожал легкий шок.

Но, оправившись от смущения, молодожены благожелательно напутствовали их:

– Ни хвоста, ни чешуйки!

– Какие превосходные ню! – потерянно шептал Нил. – И я умудрился забыть дома фотоаппарат!

Он простодушно изображал из себя циника, па самом деле всем было известно, что «ню» встречались ему и в предыдущие прогулки, когда на плече у него висел еще фронтовых времен трофейный «кодак». Он не набрался бы нахальства исподтишка фотографировать обнаженную натуру. Как известно, он был благороден.

Что касается Генки, то его пока не интересовала анатомия. Он предпочитал видеть голыми только рыб.

Они пришли к так называемой «яме» – в район, где химерически громоздились подводные скалы, образуя крутые ущелья, замысловатые карнизы, пещеры. Тут водились такие горбыли! Тут стаями шныряла кефаль…

По береговым кручам тянулись к небу сосны, их корни пластались узлами и завитушками, как лепные украшения.

– Этот уже здесь, – хмуро сказал Генка, кивая на вылезшего из воды стройного и загорелого (под цвет старой меди) парня. – Пройдем чуть подальше, а то всю охоту испортит.

Но его спутники замедлили шаг. Потому что парень был весьма примечателен. Сдвинутая на голову маска с удобно прилегающим флянцем казалась короной, достойно увенчавшей сильнейшего. Поблескивали на солнце ее боковые иллюминаторы (так раздвигающие кругозор пловца!). Аргонавт – свидетельствовали глубоко отштампованные на резине буквы.

Разве не позавидуешь такой маске?!

Пришитый к его плавкам красный лоскуток обозначал рыбку. Точно такая же рыбка красовалась у него на боксе с фотоаппаратом. Чувствовалось, что бокс тяжел – сразу заметна была работа от руки, и несколько странно выглядели на болтиках невинно оттопыренные младенческие соски: чтобы внутрь не просачивалась вода.

То был Генкин «индейский вождь». Или аргонавт, если судить по надписи на маске.

Роберт Николаевич задержался для беседы с «аргонавтом». Любопытство являлось у него профессиональной чертой. Он изучал характеры, интересовался подробностями житейского пути индивидуумов, попадавших в поле его зрения, вникал в их внутренний мир. Творчески обогащаться Роберту Николаевичу помогал метод прямых расспросов.

Нил относился к этому методу скептически. Но помалкивал. Все-таки тут он был не совсем компетентен.

Среди волн на полосатом надувном матраце плавала изящная жена «аргонавта» – может быть, она даже уснула там.

Глядя на нее, Нил огорченно заметил:

– Боже, какого только не придумает человек насилия над водой! Вот он уже изобрел надувной матрац…

Вскоре их догнал Роберт Николаевич. Он тихо улыбался.

– Однако занятный тип! Вы заметили у него на шее амулет – отшлифованный камешек?

– Да, – презрительно сказал Генка. – А у его жены такая блестящая клешня краба на цепочке висит. Они сами всё это шлифуют, наводят блеск, как в настоящей мастерской. Нижут на бечевочки мелкую ракушку. Запасают сувениры!

– Так вот, парень говорит, что попал вчера в огромного лаврака. Говорит, не было счастья, пока плавал без амулета. Как надел, тотчас лаврак и спекся. Говорит, потрясающий был лаврак: силуэт резной, хвост четкого рисунка, стремительных линий, глаза как линзы. – Роберт Николаевич явно не без зависти вздохнул. – Вы видели у него ружье с пробковой ручкой? Видели, какие жуткие тяги из ленточной резины?

Генка сухо уточнил:

– Из резинового бинта. А вообще ерунда. Никакого лаврака он не убивал, врет все… Я же знаю. Я тут каждый день брожу. Его эти тяги как раз и подводят: резина мощная, отдача сильна – и удар получается неточный, гарпун вибрирует, ходит туда-сюда. Я же видел его охоту.

Нил молча раздевался.

Роберт Николаевич недовольно посапывал: ему очень понравилось ружье «аргонавта». Он, конечно, заметил и блекло-оранжевую клешню краба, чуть сбившуюся с шеи на забронзовевшее округло-покатое плечо его жены: плавучий матрац как раз пристал к берегу.

– И амулет этот ерунда, – не унимался Генка, реалист, каких в этом возрасте поискать. – Что такое: надел не надел, убил не убил?.. Это даже не предрассудок, а…

– Это блажь, – подсказал Нил.

– Вот видите. Это блажь. Я тут всяких уже перевидал, в Бетте. Есть настоящие спортсмены, за ними не угнаться. Даже мечтать нечего. А больше фокусников разных: то стуком о ствол ружья будто бы приманивают рыб, а то красятся в марганец под цвет водорослей и устраивают засады… А нужно вот что всего-навсего: хорошо нырять, умело стрелять, ну и, разумеется, знать рыбу. Потому что каждая рыба требует особого маневра. Даже глупый горбыль.

И тогда Роберт Николаевич сдался. Ему понравился задор, с каким Генка отстаивал усвоенные им простые, но незыблемые истины. Как говорится, он еще не чуял в нем беды…

– Старик! – воскликнул Роберт Николаевич, обнимая Генку. – Ты меня убедил. На твоей стороне трезвый опыт, это уже кое-что… Да плюс прямолинейность, которая нам, увы, уже не свойственна. Я верно говорю, Нил?.. Но ведь, по совести говоря, правда же, парень колоритен? Нет, почему вы молчите, мужи?!

«Тоже мне – «колоритен»! Побрякушки на шее «под туземца», аргонавт он липовый», – непримиримо подумал Генка. Он терпеть не мог разных таких кривляк, а именно этот «стильный охотник», по Генкиным понятиям, и был самым что ни на есть типичным кривлякой и позером. Гонор есть, а дела сделать не умеет. Да еще и врет что-то, будто лаврака убил. Лаврак – это ого-го рыбина! С ним схватиться – может быть, и смелость нужна, одной сноровки мало.

Вынеся это «частное определение», он успокоился. Правда, уже в воде. Но вода хоть что остудит, хоть кого освежит.

После штормовых дней к берегу нагнало мириады основательно потрепанных медуз. В воде они напоминали массированный десант парашютистов.

Генка скользил сквозь их плотный заслон, разгребая медуз рукой, отодвигая их стволом ружья. Студенистые комочки щекотно касались шеи, плеч – оставалось только стерпеть это. Потому что аурелия. – безвредная медуза. А огромные красавицы пилемы, чьи стрекательные органы способны причинить раздражение кожи, встречались здесь редко. Но и пилему можно было стерпеть.

Генка немного понаблюдал за шустрыми ласкирями, обгрызающими края зонтиков аурелий. Бедные аурелии никак не могли оторваться от своих мучителей.

Пронеслись перед маской узкие, как молнии, и так же холодно сверкнувшие сарганы. Их спасало змеевидное тело. Стрелять по такой мишени было бы так же безрассудно, как тщиться пальцем проткнуть небо.

Генка перевернулся на спину – ив поверхностном слое воды, как в зеркале, опрокинуто отразились барельефы сосновых корневищ, хитро закрученных на скалах, и сами скалы, и что-то еще. Но вот прошмыгнул полосой ветерок – и мелкая рябь взблеснула стеклянными чешуйками, этакой непрочной черепичкой. Преломившись о черепичку, на дне взыграли зайчиками лучи.

Генка залюбовался своими руками. Они казались розовыми-розовыми и даже слегка размочаленными. Ногти отливали опалами, сердоликами, аметистом… То были вовсе не Генкины руки, то были длани юного суетного божества с пляшущими на них солнечными узорами, и божественной безделушкой выглядели водонепроницаемые часы с черным циферблатом в кайме тихих радужных бликов. Ружье стало нематериально легким и голубым. И вкрадчиво влекла в себя голубая глубь…

Было так хорошо на душе, и душа моря была так покойна и доверчива, что он даже перестал думать об охоте. Он ощущал себя натуралистом, для которого важно узнать, но не обязательно убить.

Вон, скажем, мимо той барабульки он никак не мог проплыть равнодушно.

Рыбка забавно копошилась в песке усиками-ножками, иногда зарывалась в него по самое рыльце, а затем переплывала дальше. За ней, как следы, оставались ямки.

Рыльце у нее было тупо срезано. Чешую пятнали кроваво-ржавые разводы. Еды в ней, правду говоря, нашлось бы немного. Но остановись, мгновение! Ее весьма высоко ценили именитые древние римляне, о ней писали и Сенека и Цицерон… Может быть, даже Аристотель. Впрочем, сей грек о чем только не писал, даже о ловцах губок, которые погружались на дно в вертикально перевернутых горшках, надетых на голову, – в этаком прообразе нынешней Генкиной маски с трубкой!

Мгновение не остановилось, и Генка забыл о барабульке. Его окружили прелестные крошечные рыбки – их называли ласточками или монахами. На ласточек они походили раскорячистыми хвостиками, стригущими воду, как ножницы. Ласточки держались стайкой, но рассредоточенно. В испещренной бликами воде их окраска представлялась фиолетовой, почти кобальтовой, но при ближайшем рассмотрении тельца просвечивали рыжеватинкой. Они совсем не боялись пловцов, никого они не боялись и были не по-монашески любопытны. Иной раз Генке мнилось, что они тычутся рыльцами прямо в стекло маски, но стоило протянуть руку, как их будто ветром сдувало.

Сопровождаемый эскортом ласточек, Генка сделал еще один разворот и поплыл к Нилу, который, кажется, что-то выследил.

Нил выследил симпатичную кефаль. Он лежал над ней, а рыба, увлеченная скусыванием какой-то живности с водоросли, его не замечала. Соблазнительно синела ее мускулистая спинка.

Подкравшись на расстояние верного выстрела, Нил нажал крючок. Но что он, что он делает?! С кефалью такие шутки плохи, она даром свою жизнь не отдаст!

Ленясь нырнуть, Нил поспешно подтягивал рыбу за гарпун-линь, и она, что есть мочи трепыхаясь, сползала со стрелы. Нил, правда, успел перехватить стрелу раньше, чем кефаль соскользнула с нее.

Ему повезло! Генка не мог спокойно вынести этого зрелища, ведь поведение Нила противоречило элементарным правилам охоты. Но потом он вспомнил, что Нил однажды жаловался, будто у него уже на двух метрах глубины дико ноет зуб и саднит в ухе. К тому же победителей не судят, а Нил, при нырянии зажав на стреле свою добычу, бурно плыл к берегу.

Да, сегодня погодка установилась что надо! Море совсем заштилело. Только вдали вода приняла оттенки пронзительной синевы и казалась ершистой, словно по ней прошлись рашпилем.

Растянувшись на горячих камнях, Генка прислушивался к тому, как что-то блаженно замирает у него в настуженной середке. Это проникали внутрь электрические токи солнца. Краем глаза он смотрел на горизонт, протертый рашпилем. Завзятый катер, похожий на жучка-плавунца, тащил куда-то в сторону Туапсе невообразимую махину красавца танкера. Был виден даже буксирный трос – он обозначился в струящемся мареве провисшей разжиженно-стеклянной нитью. С неисправного танкера доносились удары молота обо что-то железное, гулкие, как из пустой бочки.

– Генка! Что тебя потянуло к морю? – схоластически полюбопытствовал Роберт Николаевич; он уже устал восхищаться кефалью Нила и только небрежно отмахивался от пчел или ос, облепивших в авоське вяленую кефаль. Удивительно, что их тоже влекло на соленое.

– А разве что-то должно к морю тянуть? – удивился Генка, – Оно само тянет. У него такая масса – она притягивает, как магнит. Ну, если подробнее, то года четыре назад в этих местах отдыхал Евгений Гришин, – знаете, конькобежец?.. Где-то за границей он купил маску-единорог. Плохая маска, закрывает все лицо, и рог этот торчит совершенно по-дурацки. Дышать можно и носом и ртом, но стекло запотевает. Так вот, Гришин дал мне однажды поплавать в ней. Я глянул в воду – и обмер. Я такого даже придумать не смог бы. Цвета оказались такими яркими – ну, знаете, как на цветной фотографии. Водоросли – как джунгли,.. И рыба совсем меня не боялась – это поразило больше всего… Ну, а к концу лета я сделал маску из противогаза и смастерил из дюралевых трубочек ружье.

Попозже, когда мальчишка скрылся под водой, Нил уверенно заявил:

– Генка станет большим человеком. Может быть, спортсменом с мировым именем. Или ученым-океанографом. В своей привязанности к морю он фанатичен. Но, кроме того, заметьте, ничто человеческое ему не чуждо. Ни чтение непозволительных в его возрасте книг, ни, предположим… сухое вино, которым вы его не раз потчевали.

– О-хо-хо! Сухое вино, оно на радость нам дано! – петушком прокричал Роберт Николаевич, вставая. – Сейчас бы бутылочку напареули – знаете, прохладного, но не со льда. Как, старина, недурственно, а?..

Нил размягченно потянул носом. Роберт Николаевич вздохнул.

– То-то и оно. Странно, почему мне так катастрофически не везет. Не везет – и баста! Стрелы летят мимо, будто заговоренные. Видел сегодня классический образец зубарика – настолько близко, что можно было при желании пересчитать все его зубы. Они у него вроде лошадиных: крупные, желтые и торчат вперед. Круглый такой зубарик – вроде мишени. Ну, стрельнул – и угодил в камень. Затупил наконечник. Полчаса драил его потом напильником.

– Секрет успеха – в фанатичности, – значительно, как сентенцию, изрек Нил.

– Секрет – в особом восприятии среды. Среда-то все-таки непривычная! А кроме того, не отпугивают ли рыбу мои плавки? Попробую-ка я нагишом…

– Берегите казенную часть, – серьезно посоветовал Нил. – Знаете, поверхностный слой воды – он как увеличительное стекло. Можете пострадать.

– Рискну, – засмеялся Роберт Николаевич. – Все-таки казенная часть – это, знаете ли, не голова. Солнечного удара с ней не случится.

Генка между тем заплыл далеко, в те места, где хаос покрытых водорослями скальных образований постепенно сглаживался, уступая место равнинному рельефу глубин. Этот рубеж любила кефаль, хотя она подходила и гораздо ближе к берегу. Генка уже заметил стайку кефали, – опустившись на дно, она хватала песок и затем, как бы прожевав, выплевывала его изо рта мутными облачками.

А вот и кефаль покрупнее – лобаны. На вираже мельхиорово взблеснули их животы. Рыла были округло-тупые, как у акул.

Лобаны не замечали охотника – он замер выше их и немного сбоку. Подпустив рыб метра на три – ближе они не соблаговолили подойти, – Генка выстрелил. Стрела на излете глухо ударилась в живую торпеду, сковырнув несколько чешуек. Образовался белый кружок. Лобан пораженно застыл, а затем тяжело ринулся мимо Генкиной щеки. Он сделал вокруг Генки оборот, словно бы исследуя странное чудище, причинившее такую боль, и только потом юркнул вдогонку за косячком.

Генка не успел перезарядить ружье, пока отупевший от неожиданного толчка лобан по инерции скользил вокруг него, – и огорчился. Перед глазами долго стояла акулья голова лобана – округлая и плоская. Но охота продолжалась, кефали – массивные лобаны, верткие сингили и остроносы – довольно часто шныряли то справа, то слева.

Промелькнул поблизости Роберт Николаевич. Ага, вот он выстрелил. Но рыба опять ушла невредимой. Генка поплыл к нему.

И тут из-за плеча у Генки выскочил лобан, вспыхнул перед глазами старым серебром. Он именно выскочил, будто его кто-то за ниточку дернул. У лобанов есть такая привычка – заходить на охотника с тыла. Но, познакомившись с ним и попробовав стрелы, в дальнейшем они держатся на почтительном расстоянии.

Да, любопытство иногда вещь наказуемая. Генка проткнул лобана почти в упор и сразу же нырнул за ним. Пожалуй, нет рыбы, с большим остервенением рвущейся на стреле. Кефаль готова растерзать себя в клочья, она неистово трепыхается и только что не кричит. Генка знал случаи, когда, разорвав себя почти пополам, кефаль все-таки уходила. Но у него это бывало редко: выручал отваливающийся, на шнурке, наконечник.

Генка подхватил стрелу, вместе с лобаном оседавшую на дно, и ударил его ружьем по голове. Рыба продолжала сопротивляться, хотя уже не столь самозабвенно. Генка прижал ее к шершавому от мелких ракушек камню и просунул под жабры кукан. Теперь .ее песенка была спета.

К нему спешил Роберт Николаевич с приготовленными заранее и впрок изъявлениями восторга.

После продолжительных «ахов» и «охов» он сообщил, блестя глазами:

– А знаете, друзья, у меня возникла идея. На днях съезжу в Геленджик и куплю еще одно точно такое же ружье. Свяжу их проволокой – и у меня будет два ствола. Я уже изучил повадки кефали: если на ее жизнь совершено покушение, она незамедлительно подойдет вплотную, чтобы навечно запечатлеть облик наглеца. И тут ее можно почти наверняка сразить из второго ствола!

Нил схватился за живот и захохотал.

– На вашем челе печать гения! Так сказать, усовершенствование конструкции ружья не за счет изменения принципа боя, а за счет количественного накопления стволов!

– Но я же не специалист, не конструктор, обиделся Роберт Николаевич.

– Такое громоздкое ружье лишит вас маневренности, – не очень уверенно заметил Генка; пожалуй, он немного завидовал тому, что Роберт Николаевич так запросто может поехать и купить еще одно ружье. – А вообще попробуйте, посмотрим.

Видно было, что Роберта Николаевича начинает всерьез огорчать невезение, и его болезненная реакция на сплошные промахи вылилась в болезненное желание превзойти самого себя. В конце концов два ствола – это надо было придумать! Это уже от недюжинного воображения… Не раз оно его выручало. Как знать, может, выручит и в этом, совершенно особом, случае!

4

Сегодня охота не клеилась: вялое солнце почти не прогревало толщу воды. К тому же оно стояло в зените, и его лучи сосредоточивались под охотником, как в расплывчатом мутном фокусе.

У Генки от переохлаждения слегка ломило голову.

Рыба что-то не появлялась, во всяком случае кефаль. Мелочи, вроде ласкирей и зеленухи, было в преизбытке. На камешках, застеленных перинками белесого ила, возлежали пузатенькие бычки и щурили подслеповатые от сытости глаза. Они были довольны собой и своими женами. Тут же на камнях белели воронкообразные водоросли падины – их одинаково можно было принять и за анемичный цветок и за плоскую узорчатую раковину.

Переохлаждение – вещь неприятная, чтобы не сказать опасная, а поэтому Генка подумывал насчет легкой закуски и сливового компота, прихваченного в «Трех пескарях». Он посмотрел на берег.

Его друзей там еще не было, а впрочем, они скорее всего уже отдохнули, согрелись и опять полезли в воду. И точно, Генка заметил невдалеке чью-то трубку. Присев, он резво крутнулся и поплыл к ней.

Вскоре в воде проступило смугло-желтоватое тело Роберта Николаевича с его двуствольным изобретением, скрученным узловатой алюминиевой проволокой. Вот он неестественно дернулся, и в ту же секунду Генка увидел кефаль – шустрого сингилечка, что было духу сиганувшего от стрелы. От стрелы, но не от Роберта Николаевича. Едва оправившись от испуга, а может, и не оправившись, кефаль под крутым углом повернула к нему. Он заторопился, замахал руками – и Генка впервые позавидовал, что у Роберта Николаевича в запасе еще одна горячая, взнузданная тугой резиной стрела.

Генка замер: вот он сейчас даст, он сейчас врежет! Ну же, ну же, а то улизнет!..

Роберт Николаевич… промахнулся. Это надо было видеть! Он промахнулся с двух стволов: первая стрела пошла выше рыбы, а вторая немощно скользнула вниз.

Генка застонал от разочарования. Собственно, он почти наверное знал причину невезения Роберта Николаевича. Все дело в том, как прицеливаешься. Нельзя сосредоточивать внимание на точности наводки ружья, а пуще всего недопустимо совмещать мушку в прорези прицела с рыбой, как это советует дурацкая инструкция завода. Пока будешь «совмещать», рыбы и след простынет. Не спускать с рыбы глаз – Вот что главное! И руки непроизвольно поднимут ружье до заданного уровня. Это еще не значит, что попадание наверняка обеспечено, – а то и рыбу всю в море перебили бы, – но постепенно у охотника вырабатывается необходимый глазомер и чувство цели.

Разумеется, он учил Роберта Николаевича нехитрым сим премудростям, но усваивалась Генкина наука, должно быть, не лучшим образом.

Когда Генка опомнился, Роберт Николаевич куда-то запропал. Напряженно озираясь, он поплыл к берегу и вскоре вновь наткнулся на незадачливого охотника. Но что это?! Усиленно работая ластами, Роберт Николаевич как раз подплывал к сингильку, торчком стоявшему в воде. Близ его жабр рвано обозначилась сквозная рана.

« Все-таки Роберт Николаевич убил его, – обрадованно подумал Генка и сразу же засомневался: – Странно, я же видел, что стрелы не задели рыбу!»

Но факт был налицо, и успокоенный Генка, проследив, как энергично воткнул Роберт Николаевич пальцы в рану опять встрепенувшейся рыбы, поплыл к берегу. Он чересчур долго был в воде.

Жуя холодную картошку с колбасой, к нему подошел Нил.

– Вот, Генка, был случай, – с полным ртом сказал он. – Пробил я сингиля насквозь, стал тянуть, а он сорвался. Уже, можно сказать, совсем был мой…

– Так вам и надо, – злорадно сказал Генка. – Не тяните. Не ленитесь нырнуть.

– Да, впредь наука, – согласился Нил. – А вообще страшное зло берет. Я же так удачно его клюнул как раз возле жабр – долго он все равно не протянет.

– Возле жабр? – переспросил Генка.

– Да. Классное попадание. В яблочко.

– Ну, тогда радуйтесь. На вашу рыбу наткнулся Роберт Николаевич, через минуту он будет здесь. Да вот он плывет.

Роберт Николаевич подплыл к самой кромке прибоя: маска скрывала выражение лица, но руки, намертво стиснувшие рыбу, ликовали, и, казалось, еще ярче стали пылать плавки, и ласты подтанцовывали на подрагивающих от возбуждения ногах.

– Вот она, моя кефаль! – ликующе возвестил он, будто в трубу протрубил. – Кэ-эк я ее сплеча!.. Только чешуя брызнула! Видите попаданьице? Экстра-класс! Почти в голову! В яблочко…

– Нил и Генка смущенно переглянулись. Затем Нил мучительно покраснел и отвернулся.

Генка, покряхтывая, кружился на месте, будто наступил в прибойной полосе на ядовитого ерша-скорпену и теперь его донимала сверлящая, очень похожая на зубную, боль.

– Что случилось, ребята? – бодро спросил Роберт Николаевич. – Нет, вы взгляните же, каков экземпляр!

Генка стал как вкопанный. У Генки горело лицо.

– Ничего не случилось, – осипшим голосом сказал он. – Если не считать того, что вы… что вы… что это неправда!

Роберт Николаевич опешил.

– Как прикажете вас понимать, сударь? – спросил он, бледнея. – Тебя что, не научили до сих пор, как разговаривать со старшими?

Генка сорвался на крик:

– Всему меня учили! Вот только лгать меня не учили! А рыба эта не ваша! Ее Нил вот убил. Спросите у него…

И, согнувшись, он побрел вдоль берега, маленький такой й жалкий.

– До чего же нервная пошла молодежь, – обескураженно вымолвил Роберт Николаевич, адресуясь к Нилу. – Но я действительно убил эту кефаль!

– Не усугубляйте вашу вину. Я хоть и не судья, но случай такой, что другого ничего не скажешь. – Нил недоуменно развел руками. – Не убивали вы эту рыбу. Генка же видел.

– Н-да, – сказал Роберт Николаевич. – Незадача. В сущности, пустяк…

Нил решительно не знал, как вести себя.

– Для меня, скажем, пустяк, – пробормотал он. – Допустим, что пустяк! Для Генки нет…

К Роберту Николаевичу вернулась всегдашняя его беспечность.

– Да ну, ерунда. Отойдет, – тихонько засмеялся он. – Вы знаете, мне почему-то вспомнились сейчас слова Чехова. Знаете, в одной из записных книжек у него есть примерно такое: уважать людей, мол, – это наслаждение. Когда, мол, я читаю прекрасные книги, мне нет дела до того, как авторы любили, играли в карты, я вижу только их изумительные дела.

Роберт Николаевич что-то еще хотел добавить, но Нил вдруг ожесточился. Он по-своему донял цитату.

– То есть вы хотите сказать, что пишете прекрасные книги и, таким образом, стоите вне критики как личность?

– Нет, – снисходительно, почти ласково пояснил Роберт Николаевич. – Самомнением я грешу, но не в такой чудовищной степени. Я как раз хочу сказать, что все мы не без греха. Н-ну, этот малец принял шутку всерьез. Он даже оскорбил меня. Но он мне нравится. У него есть характер. У него есть пыл. И я допускаю, что он на самом деле когда-нибудь станет большим человеком. То есть, короче говоря, это меня радует в нем…

Нил не был человеком вздорным и умел многое прощать. Ему вовсе не хотелось портить отношений с Робертом Николаевичем. Все-таки они хорошо спелись все трое. Завидный был союз. Триумвират. Только-только собирались сходить к дольменам, о которых еще не подозревал ни один археолог в мире. Может, их там ожидали сокровища, кто знает, что там могло оказаться?

Но, подумав о неприкаянном Генке, он ничего не простил.

– Не задевайте вы мальчишку, – сказал он глухо. – Генка лучше, цельнее нас, поняли вы?! – Влюбленный в Чехова, он неожиданно добавил: – А что касается этого самого классика, которого вы цитировали, то он для меня не икона. Мало ли что вздумалось ему сказать!

Молчком возвратился Генка. Собирая разбросанное по камням снаряжение, он вдруг спросил:

– А что, Роберт Николаевич, вы на каких-нибудь островах были?

– Нет.

– А где вы были?

– Ну, как где?.. В Москве, в Ленинграде, в Свердловске был, в Крыму, на Кавказе… в Прибалтике… – Роберт Николаевич недоумевал, но старался не обострять положения. – А почему это тебя интересует?

– Да так. – Не поднимая головы, Генка горько посетовал: – Выходит, вы толком и не путешествовали нигде и ничего вы не видели, и обо всем судите в ваших книжках только понаслышке…

Роберт Николаевич позволил себе усмехнуться.

– Раньше ты так не рассуждал. Раньше тебе мои книжки нравились. Может, ты лицемерил?

Генка все же посмотрел на Роберта Николаевича. Но это был взгляд, исполненный бесконечного презрения.

– Я не лицемерил. Раньше мне ваши книги действительно нравились. Вот Нил может подтвердить. Скажите, Нил… А сейчас не нравятся. Я сейчас знаю, как вы их пишете. Вы их от буквы до буквы сочиняете, вот что я вам скажу… То есть я, конечно, понимаю, что книги вообще сочиняются писателями. Но одни, сочиняя, знают, о чем говорят, а другие не всегда.

Высказав все это, он взвалил на плечо авоську, подбросил в руке ружьецо и ушел не оглядываясь. Вскоре Нил догнал его.

– Зря ты так, – сказал он. – Какой ни писатель, а все-таки писатель. Вот он книжку тебе собирался подарить. С автографом.

– Нужны мне его автографы!

– И человек он уже немолодой…

Нил как будто вспомнил, что он педагог: лучше поздно, чем никогда.

– А я ему что, мальчик?

– Пишет он все ж преимущественно для мальчиков, – намекнул Нил.

– То-то и скверно, что для мальчиков, – вздохнув, сказал Генка. – А не всякий ведь мальчик разберется.

Нил подумал, что Генка-то разобрался. Но в конечном счете он был уже не мальчик.