Текст книги "Съешьте сердце кита"
Автор книги: Леонид Пасенюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)
– Я не знаю, что такое гемма. – А когда он объяснил, добавила: —Так бы и говорили, что брошь. Гемма… Красивое слово. И еще эта, как ее, камея, да?.. Но только какая же я вам гемма?
Они побрели куда-то к морю, изредка в такт шагам сталкиваясь плечами. И эти молчаливые шаги, эти нечаянные касания плеч были весомее, значительнее, определеннее слов.
И ночь действительно была хороша, из тех, какие выпадают на долю острова за год одна-две…
Теперь скалы и небо разграничивало уже не строгое серебро, как поначалу, когда луна висела низко, а золотая, искристая, зыбкая канитель. С этих скал, от этого неба нисходили могучие токи воздуха – дневную вонь они прижали к воде, отодвинули в море, и чудовищно запахло освеженными клейкими листьями ольхи. Этот запах способен был лишить разума в той же степени, что и какая-нибудь баловница благодатных почв мята или маттиола.
Геннадий резко остановился и резко повернул к себе девушку, запрокинул ее лицо.
Она вывернулась, больно оцарапав его пуговицей подбородок.
– Это вы зря, Геннадий, – сказала она тихо и как бы даже без осуждения. – Все-то вы испортили. Решительно все!
Ей почему-то стало так обидно – за то, что испорчена ночь с этой изумительной канителью по скалам, с этим очищенным и терпким запахом ольхи, с причудливыми бабами вкривь и вкось нагроможденной лавы, стало обидно за него. Вздумалось ему – взял, повернул, полез целоваться, будто она какой-нибудь столб неодушевленный, будто случайная какая-нибудь…
Укоризненно качнув головой, она повернулась и пошла домой. А он остался стоять позади, подавленный и, наверное, пристыженный. Она ему и слова не дала сказать в свое оправдание, да и что ему говорить?!
С Геннадием она теперь не встречалась. А зря. Ему было трудно по службе, ему было неуютно на острове… Он привык к большому городу, жил в достатке, его оберегали от болезней и бед. Его успокаивали, если случалась неприятность, и сулили добрые перемены. Что ж, он ждал этих перемен, ждал необычно увлекательной жизни, необычно красочной обстановки, знакомства и общения с необычно предупредительными людьми.
И кое-что, если не все, ему действительно выдали, а он не мог даже толком осмыслить этого и оценить. Он слишком сыто и беззаботно жил – и ему нелегко теперь было за небогатой едой, за повседневной неустроенностью рассмотреть общий фон, глубинный смысл, широкую перспективу нового своего бытия.
Но он тщился рассмотреть этот общий фон, он пытался постичь глубинный смысл того, что происходило вокруг, что непосредственно его задевало, что требовало его участия.
Не оттого ли он казался иной раз каким-то потерянным, иногда же попросту жалким? Ольга угадывала его состояние в общем верно. Ну что ж, он сам виноват…
А потом он надолго пропал, ушел с китобоями в море. Это случалось и прежде, но всего на день, два, три…
Корабли возвращаются рано или поздно, хотя и не всегда. Вернулись и китобои, с которыми уходил Геннадий.
Ольга повстречала их в столовой.
За столом эти скитальцы морей вели себя шумно и в выражениях, как правило, не стеснялись. Если Ольга не бывала занята с посетителями,, она одергивала остряков. Но сейчас, отпуская хлеб и консервы, конфеты и сдобу, стуча костяшками счетов, она едва успевала прислушиваться к разговору китобоев. А разговор ее встревожил.
Они бессердечно потешались над Геннадием. Ольга смутно уловила, что он действительно оплошал, оказался в своем деле явно не на высоте.
Когда китобоец вошел в стадо кашалотов, гарпунер (один из тех, что сидели за столиком) сказал Геннадию:
– Если ты такой специалист, акты на нас составляешь за каждую ошибку, становись и определи, какого кашалота бить. Для меня, к примеру, все на одно лицо. Какого скажешь, того и убью.
Геннадий выбрал одного – это был недомерок. И еще дважды он ошибся.
Теперь китобои над ним хохотали.
Ольге стало стыдно за этих людей. Будто Геннадий не делает общего с ними дела. Будто не заботится о том, чтобы этим же самым весельчакам было что бить завтра, через год и через десять лет. Будто у него какие-то личные капризы, а не государственный интерес. Ну да, он ошибся, у него нет опыта. Но эти-то – они знают, какой кашалот годен для убоя, а какой нет. У них свои приметы, и глаз наметан остро, они же сразу увидели его промах. Они знают и видят, но хитрят. И потешаются над парнем, который только что от учебников оторвался. Это легко – потешаться. Но это бессовестно.
У Ольги не было времени испортить самодовольной компании аппетит. Но Геннадий… с ним надо повстречаться, ему нынче неспокойно, как, может, никогда до этого. Вот он даже в столовую не пришел.
После работы она пошла в магазин купить чая и варенья. Ей встретилась приятельница – лаборантка с китокомбината – и со смешком, блестя глазами, сообщила:
– Знаешь, Олька, наш инспектор в море как опростоволосился… Теперь не знает куда глаза девать. Ребята по ошибке убили недомерка – так он прошел мимо и будто не заметил. А раньше-то придирался к каждому пустяку. – Помедлив, она добавила с легким испугом: – Говорят, китобои грозились избить, если что…
– Ну… избить, – бесстрастно проговорила Ольга, внутренне напрягшись. – Избить – это в наше время не просто. И на драчунов управа найдется.
Уже не слушая приятельницу, она смятенно подумала: «Геннадий прошел мимо! Да как он мог? Отступился от обязанностей своих, от убеждений?.. Может, сплетня, а может, и правда. А может, и струсил».
В магазине она его увидела. В очереди перед ним кто-то покупал спирт.
– Мне тоже спирту, – сказал Геннадий. Продавщица робко взглянула на него. Для нее это было новостью.
– Вам… тоже спирту? – нерешительно переспросила она.
– Да. – Нечаянно обернувшись, Геннадий встретился с прямым взглядом Ольги. – То есть… не нужно. Извините, пожалуйста. Извините.
Так и не купив ничего, он круто повернулся и выбежал из магазина.
Может, это было некрасиво и безнравственно – Ольга в такие тонкости не вдавалась, – в тот же день она пошла к Геннадию.
Он не удивился ее приходу.
– Садитесь, – подвинул ей табуретку.
Он похудел и, казалось, повзрослел. На шее уже не было красной полоски – ее покрыл загар.
– Я принесла вам спирту, – сказала Ольга. – Мне подумалось, что там, в магазине, вы постеснялись меня. Вы не стесняйтесь, пейте.
Как бы защищаясь от неожиданного выпада, Геннадий взмахнул рукой.
– Я не пропойца какой-нибудь. Но иногда глоток спирта необходим, как в жажду глоток воды.
– Ну и глотните.
– Нет. Теперь уже ни к чему. Жажда прошла. За окнами стемнело. Он щелкнул выключателем, загорелся неяркий свет.
Потом он стал перебирать бумаги на столе, явно тяготясь присутствием Ольги. Она это чувствовала. Что ж, она понимает. Она уйдет. Но пока еще не были сказаны какие-то все объясняющие слова. А их надо было сказать.
Силясь перебороть неловкость, она не впервые уже стала разглядывать книги на самодельной этажерке. И не впервые уже она подивилась склонностям хозяина. По книгам их нельзя было определить. Книги сбивали с толку. Геннадий интересовался «Воспоминаниями о развитии моего ума и характера» Чарлза Дарвина, «Борьбой самбо», «Грамматикой и словарем-минимумом языка эсперанто», «Школой шахматной игры» Пауля Кереса, заглядывал в справочники по высшей математике и в курс радиотехники…
У Ольги голова пошла кругом от пестроты названий.
«Да, а пока, – подумала она, – пока он следит за развитием чужого ума и характера, он проходит, даже не взглянув, мимо кита-недомерка. Это тоже развитие характера, но только в какую сторону?»
Она равнодушно взяла с полки книгу и равнодушно прочитала на обложке:
– «Ди лайден дес юнген Вертерс». Гм… «Страдания юного Вертера» Гёте.
Геннадий оторвался от бумаг и обрадованно спросил:
– Вы знаете немецкий?
– О, ну да, конечно, – усмехнулась Ольга. – В пятом или шестом классе, года через три после войны, когда учителей не хватало, к нам в станицу прислали одного… Он сразу заявил, что, мол, ребятки, немецкий язык я знаю плохо. Ну еще там, как перевести «Вир бауэн тракторен» и «Анна унд Марта баден», я знаю. И про стол, про нож и окно я знаю… Потом его разжаловали в физруки ; я тогда была уже, кажется, в седьмом. – Ольга приподнялась, встала в позу, нахмурила брови. – Он спрашивал нас, этот, черт бы его взял, учитель: «Что такое тактика?» Но мы молчали, и он отвечал сам: «Тактика – это такая навука, которая приказыват: хошь не хошь, а ползай!» Геннадий засмеялся.
Ольга водворила книжицу Гёте на ее законное место и нехотя сделала вывод:
– Вот и у меня знания немецкого языка на том же примерно уровне, что у того «физрука». Так получилось, что с восьмого класса я вообще ушла. Хвалиться тут, конечно, нечем. Это просто к слову пришлось.
Уже собравшись уходить, Ольга в упор, как это она иногда умела, задала вопрос:
– Это правда, что вы сегодня прошли мимо недомерка и даже бровью не повели? Будто это вас и не касается, а? Это правда?
Геннадий всегда немного сутулился. А сейчас на него неприятно было смотреть. У него будто что-то сломалось внутри.
– Правда, – глухо и без вызова сказал он.
– Что же вы так?.. Это же – ну, долг ваш, работа ваша, для этого вас сюда послали и деньги вам платят.
Геннадий не выдержал, сорвался на крик:
– Ну, послали, ну и что же?! Послали и оставили наедине со всеми этими… штуками. А что я один могу? – Он сказал тише, уже взяв себя в руки: – Приходится кое-что и не замечать, проходить мимо.
Ольга стояла и качала головой.
– Ах, бедненький… Нянька понадобилась?
Ей нравился этот парень. У него было тонкое интеллигентное лицо, большие серые глаза, прямой нос с нервными ноздрями. У него были такие потешные вихры. Она думала, что лучше бы Геннадий десять раз ее тогда поцеловал, даже не заикнувшись о любви, чем читать ему сейчас нотации. Да, ей показалась незначительной тогдашняя обида : поцеловал – и не убыло бы ее от этого (правда, так рассуждала она задним числом, под впечатлением минуты).
Может, у нее не было права читать ему нотации? Сама-то она какой была? Не ошибалась, не падала? Никогда не пасовала?.. Да, но она все-таки женщина. Это ее не оправдывало, но позволяло требовать от мужчины, чтобы он был мужчиной.
И она проговорила безжалостно: – Ненадолго же тебя хватило… юный Вертер! Ну что ж, оставайся, страдай.
Трудно было ожидать, что после такого разговора Геннадий попадется Ольге на глаза. Впрочем, говорили, что он опять ушел с китобоями. Она чувствовала: это надолго. Она знала: это хороший признак, это все-таки заявляет о себе характер… Конечно, Ольга была злой, казня Геннадия презрением, – а чем бы еще смогла она его пронять? Презрение – оружие отточенное. Иногда оно глубоко ранит. Но если в человеке есть хоть гран гордости, хоть один гран…
В те дни по острову победно – от Кратерной бухты до мыса Морских Львов – шествовала Одри Хэпберн, изящная девушка с одухотворенным лицом статуи. Она была непосредственна, шаловлива и по-женски умна. Она была само врожденное лукавство. Она была Великой Женщиной и тонко давала это понять в любой роли, будь то Наташа Ростова из «Войны и мира» или изломанная принцесса Анна в «Римских каникулах».
Ольга ходила смотреть эти фильмы шесть раз – отчасти потому, что ей намекнули, будто у нее такой же, как у Хэпберн, разрез глаз, отчасти потому, что больше некуда было пойти.
В обществе этой актрисы Ольга отнюдь не скучала. Она забывала и размолвку с Геннадием. А если о чем жалела в эти дни, то разве об одном: на остров (вместе с Одри Хэпберн) завезли продукты в достаточно разнообразном ассортименте, а вдобавок какой-то глупый китобоец сообщил по радио на капитанском часе, что имеет на борту пяток лишних мешков свежей капусты. Не нужна ли, мол, капусточка. Какой глупец, ему что же, невдомек, что на острове сей фрукт, увы, не произрастает?
А кроме того, приводили кондиционных китов, и в столовой она делала роскошные котлеты с чесноком и сушеным луком.
В общем питание наладилось, жить стало веселей. И Ольга жалела, что Геннадий болтается где-то там в море. У нее, видно, в крови было: она должна за кем-то ухаживать, о ком-то заботиться. У нее это, видно, было в крови…
Может, потому-то и только потому она зачастила в общежитие китообработчиков, чтобы быть в курсе, как там на промысле и где бороздит море китобоец «Буран», на котором находился Геннадий.
«Буран» ушел на север Курил и обслуживал теперь другой китокомбинат. Но в последние дни он стал перемещаться к югу…
Как-то Главный Биллибонс, яростно стукнув по столу костью домино, на секунду повернулся к Ольге и подмигнул:
– Завтра, слышь, приходит «Буран». На капитанском часе узнал. Уж ты встретишь дружка свово милово. – Он явно дурачился. – Свово разлюбезново Генку…
Ольга посмотрела на него, как на больного.
– Ты бы стучал меньше по столу, больше бы головой думал.
– А «козел» после перетягивания каната – самая умственная игра, – съязвил он. – Так что можешь не переживать за мою голову.
– И пил бы поменьше.
– Ну, не скажи… Без питья на Курилах никак невозможно. Курилы, дорогуша, – край вулканов и камней, проспиртованных людей!
Ольга покрутила у виска пальцем, и это означало, что, несмотря на «самую умственную игру», У Главного Биллибонса с умственными способностями не все в порядке.
Ольга была на комбинате, когда «Буран» бросил на рейде якорь. И она увидела Геннадия, едва тот ступил на берег. Но она его с трудом узнала: у Геннадия отросла светлая окладистая бородка. Он стал как заурядный биллибонс – в этих своих сапогах, с бородой, обветренный. Он ничем теперь не отличался от других китобоев.
Ольга в смятении отступила, но он заметил ее, подошел, дружелюбно протянул руку.
– Здорово, Оля. Как живешь?
– Ничего живу, – сказала Ольга. Он помедлил, что-то соображая в уме.
– Зашла бы вечерком, а? Я ведь скучал по тебе. Правда, скучал…
– Не знаю. – Ольга посмотрела в сторону. – Зачем? Ни к чему ведь это.
Он переступил с ноги на ногу, тоскливо поджал губы.
– Ну, если ты так считаешь… А мне было бы приятно. Знаешь, в море я еще не бывал по стольку. Меня порядком трепануло, травил до жвакогалса. Потехи было!
Ольга усмехнулась, хотя не было смешно. Он стал говорить, как завзятый мореман. Слова-то какие: жвакогалс, трепануло, травил.
Она не знала, как отнестись к нему – к его виду, лексикону, некоторой развязности. Все это могло оттолкнуть ее, потому что попахивало явной дешевкой, а на дешевку у нее был хороший нюх. Но она видела, что вместе с тем он стал сильнее – может, не физически, может, изменения, происшедшие в нем и с ним, вовсе не выражались только внешне.
Вечером она пошла к Геннадию – сделала вид, что заглянула мимоходом. Он обрадовался, и засуетился вокруг стола, освобождая уголок от груды фотопленок, и бегал вокруг электроплитки, на которой что-то жарилось и аппетитно чадило.
Ольга впервые увидела, что, как и в столовой, пол его комнаты тоже был исколот, изодран шипами сапог.
Искоса за ним наблюдая, она вдруг отметила, что бородка ему, кажется, идет.
– Хочешь сердца кита? Горячее, с пылу, с жару, как раз со сковородки. – Геннадий тут же спохватился: – Или кофе со сгущенкой?..
Она бездумно сказала, не сообразив даже, что их роли странно переменились: – Хочу сердца.
Он положил ей на изящную японскую тарелочку несколько .ломтиков.
Ольга машинально жевала эти ломтики – они имели приятный вкус говяжьей печени. Потом она отодвинула тарелочку и о чем-то случайно начала говорить.
Он подсел к ней – в комнатушке кровать была единственной «мягкой» мебелью – и, в свою очередь, поведал о приключениях на китовом промысле.
Он говорил снисходительно к самому себе, к своим промахам и заблуждениям. Он что-то усвоил и принял, а что-то презрел и постарался забыть.
Рука Геннадия тронула ее талию, она легла на талию доверительно и по-братски – может, потому Ольга не оттолкнула его, не дернулась в испуге. Ольга даже подумала, что на такую руку приятно опереться. Почему бы и нет?.. Рука была неожиданно крупной, мозолистой, с обломанными ногтями.
Все-таки Ольга отодвинулась т– легко, чтобы не обидеть его, потому что ведь он ничего такого в мыслях не имел… Вдруг она поняла, что не испытывает к нему прежнего влечения, да ведь и он был не тот, не прежний. Что-то было в нем к лучшему, и что-то в ней успокоилось.
Мир показался простым и ясным.
Незаметно для себя Ольга придвинула тарелочку с синей каймой. Доедая ломтики сердца, она пришла к выводу, что и сама изменилась. Что завтра – именно завтра, не откладывая и не торгуясь с совестью, – пойдет и скажет насчет того вина, которого завезли на миллион… Она еще не знала, кому следует об этом сказать. Но она скажет. Надо будет – напишет. Надо будет – закричит. Она не станет презрительно коситься на Витьку Биллибонса. Она возьмет его в оборот. Сделает ему совсем красивую жизнь. Уж на это у нее сил хватит.
Над морем рокотала гроза.
Такой грозы Ольга не видала. Затейливые рисунки ее молний пропитывали коричневую штору на окне. Штора как бы тлела и дымилась. Она готова была вспыхнуть жадным бесноватым пламенем.
Ольга смотрела на штору, и ей чудилась световая реклама больших городов. «Пейте томатный сок?» – требовали торопливо бегущие неоновые буквы. «Храните деньги в сберегательной кассе!» – убеждали они. Но если бы Ольга была рекламодателем, то повелела бы написать на крышах всех городов неоном, аргоном, чистым пламенем: «Охотьтесь на львов!», «Покорите пустыни и обуздайте моря!», «Пейте ледниковую воду высокогорий!», «Ешьте сердце кита!» Плохо, что нет такой рекламы. Она должна быть. Люди должны знать вкус, цвет и запах крутого таежного чая. Они должны научиться ценить удобства палаток и судовых кают – это нехитрое жилье воспитывает много надежного в человеке. Оно вырабатывает иммунитет против ветра ледяных пустынь и зноя тропических дебрей.
Ольга почти не слушала, что говорил ей Геннадий. Но его присутствие, и эта его огрубевшая рука, и речь, достаточно прямая, – все это могло служить гарантией того, что предлагала Ольга воображаемым собеседникам. Во всяком случае, тем из них, кто испытал в жизни меньше, чем она, молодая женщина каких-нибудь двадцати пяти – двадцати семи лет!
А она предлагала им, кроме прочего, отведать и сердца кита. Конечно, они не станут от этого вдвое сильнее и, может быть, не станут такими уж отъявленными смельчаками. Скажем так: это куда сложнее.
Но все-таки съешьте, съешьте сердце кита!
ГНУС
1
В конце мая Ксению вызвали к начальнику партии и назначили руководителем поискового отряда. Она что-то промямлила в ответ, но по своей слабохарактерности и отказаться-то наотрез не посмела. Вообще в кабинетах начальства Ксения чувствовала себя неловко, стесненно, как бы не в своей тарелке. Она казалась сама себе девчонкой в сравнении с этими солидными людьми, терялась, краснела: куда мне, мол, разве я справлюсь, разве я смогу?..
Ксения догадывалась, что, может статься, так Думал и начальник партии. Просто у него не было выбора! Небольшие поисковые отряды уходили от базы в тайгу лучеобразно, во всех направлениях. Опытных геологов не хватало. В конце концов как рассуждал начальник? Эта девчонка окончила институт. Сезон прошлого года провела в тайге. Исполнительная. Непривередливая. Жевать может что придется и спать привыкла под открытым небом. Чего же еще? Ей и карты в руки. Очень точные, хорошие карты.
Все-таки он сказал, как бы оправдываясь:
– Ну, ну… Не так это сложно. Не боги горшки обжигают. В отряде неплохие люди. С ними не пропадете. А если уж говорить начистоту, Ксения Ивановна, так ведь надо привыкать и к самостоятельной работе, к самостоятельным решениям. – Он лукаво покосился на нее, подергал жиденькую прядку волос на темени. – Вы вообще это зря прибедняетесь. Говорили мне, как вы однажды в отряде разорялись. Прошлым-то летом…
И эти его последние слова окончательно обезоружили Ксению. Ей нечем было крыть. Даже теперь, год спустя, она краснела, вспоминая давнишний случай.
Хорошо мужчине! Он может и ругаться и ударить, если того потребуют критические обстоятельства. Да, начальника-мужчину слушают беспрекословно. Но стоило Ксении сказать несколько крепких слов одному нахалу и лодырю – и это стало известно всей партии.
И вот она опять в тайге, но не под началом у кого-то, нет! Отныне она сама должна отвечать за поиски, руководить людьми.
Ксения сердито дернула с плеча полотенце и вошла в палатку. В ней было сумрачно и душно. Надсадно звенели отогревшиеся комары.
– Котеночкин, – сказала Ксения, – твоя же очередь завтрак готовить! Марш за водой!
Котеночкин – голубоглазый полнощекий парнишка с крутыми бровями – глухо отозвался из спального мешка:
– Ну вот вы заладили, Ксения Ивановна… Котеночкин, Котеночкин! Будто у вас и слов других нету.
– Я кому говорю?! – Ксения тщетно пыталась придать своему голосу суровость.
– Счас. – Котеночкин вылез, наконец, из мешка и шагнул к выходу, взял ведро. – Я пойду, как в замедленном кино, – сообщил он, высоко задрав ногу и ухмыляясь.
– Иди хоть на голове, – засмеялась Ксения. – Как дите несмышленое, правда! И смешно и обидно на тебя смотреть. Ты бы, Жанна, занялась его воспитанием, что ли…
Котеночкин вприпрыжку побежал к реке.
Жанна поправила на груди кофточку, поискала в изголовье гребешок и принялась расчесывать волосы. Черные глазки ее сверкали, как угли. Врастяжечку, нехотя она ответила:
– Мне, видишь ли, воспитывать не положено. Я в отряде рядовой товарищ. Радиометристка!
– Да, но вы… но у вас…
– Вот уж это не важно, что у нас. Ты лучше смотри, что у тебя…
Жанна была славной дивчиной, начитанной, умной, немножко тяжеловатой по характеру, угрюмой с виду. Ксения познакомилась с ней давно – они вместе, на одной машине, добирались когда-то в партию. Правда, работали до последнего времени в разных отрядах. Но вот свела все же геологическая судьбина!
Откровенно говоря, Ксения никак не могла понять Жанниного увлечения беспутным, несерьезным Котеночкиным. Да он попросту шут гороховый!
«Любовь зла», – подумала она. И, не утерпев, спросила с едкой усмешкой:
– Жанна Котеночкина – это, по-моему, неудачное сочетание. По-моему, не звучит, а?.. Вроде как Терпсихора или Муза Быкова!
Жанна сердито дернула гребень – так, что затрещали волосы, и ответила со сдержанным вызовом:
– Я с детства музыкальным слухом не отличаюсь. Для меня любая фамилия звучит. А кроме того, я могу не менять, останусь на своей, это же простая формальность.
Снаружи донеслось:
– Жанка, а ну помоги крупу промыть!
– Бегу! – крикнула девушка, хватая впопыхах полотенце. – Я ведь еще не умывалась.
Глядя ей вслед, Ксения медленно, с недоумением покачала головой. «Да, любовь зла, – вновь подумала она. – А что же Мамонов, до сих пор дрыхнет?»
Но Мамонов, четвертый обитатель палатки, не спал. Он сидел в мешке, до пояса обнаженный, и почесывал взлохмаченную светловолосую голову. Заметив взгляд Ксении, прокашлялся и сказал сонным баском:
– Вы бы вышли, товарищ начальник, отсюда. Поскольку я парень стеснительный и вот… некоторым образом голый. Встать бы мне надо.
– Давно бы надо, – сказала Ксения и вышла. Ей вспомнились слова начальника партии, что люди, мол, в отряде хорошие, в беде помогут, «с ними не пропадете». Вот они, люди, вот они, помощнички! Нет, Ксения брать греха на душу не хотела: отряд все-таки работал, и ей все-таки подчинялись, но как?.. Уметь бы разгадывать людей, что каждый из них собой представляет, чего добивается, к чему стремится. Но это уже талант особого рода. Нет такого таланта у Ксении! Не учили ее этому…
Она мельком взглянула на стремглав промчавшегося к реке Сашу Мамонова. Худой он до невозможности, жилистый и высокий, настоящая каланча… Лицо костистое, и кости туго обтянуты веснушчатой кожей. Надо же быть таким непривлекательным! Вот глаза только светло-голубые, ясные. Он их всегда прищуривает, взглянет – будто ударит.
Он сильный. Рассказывают, в партии наперегонки с лошадьми бегал. А здесь, в тайге, на подходе к лагерю, как рванет, бывало, – все комары тучей сзади остаются. Хохочет: «Не тащить же такую радость в палатку».
«Да, гнус, – вяло подумалось Ксении. – Душит, проклятый!» Она опустила на лицо противокомарную сетку.
Завтракая, обжигаясь борщом, сваренным из сушеной капусты и мороженого сладковатого картофеля, Ксения размышляла над тем, пришлет ли начальник обещанную помощь. Лошади нужны позарез! Без транспорта в дальний маршрут не сунешься. Палатку на себе не потащишь, а кроме того, лопаты, киркомотыги, промывочные лотки… Люди тоже отряду нужны, рабочих мало.
Пока что отряд обследовал ближние от лагеря притоки, мшистые, говорливые, неугомонно буравящие мерзлотную землю. Притоки выносили с водораздела золотые крупицы, правда редко, но алмазов, ради которых велись поиски в тайге, не было вовсе.
Днем, рассматривая в лупу мельчайшую, матово поблескивавшую золотинку, Саша Мамонов уважительно произнес:
– Все-таки золото вещь! Можно зуб вставить, если кто выбьет по случайности здоровый, и вообще… Золото в прошлые времена большую ценность имело. Валюта!
Жанна хмуро сказала:
– А то мы не знаем! Прочитай нам лекцию в популярной форме.
– В популярной могу, – охотно согласился Мамонов. – Историю могу рассказать. Про Дунькин пуп. Не слыхали?
Чуя подвох, Ксения все же нерешительно протянула:
– Да вроде нет.
А Котеночкин плотоядно улыбнулся.
– Ну вот, слушайте. – Мамонов попятился и сел на камень. – Был, значит, на Алдане тракт, по которому всегда старатели, приисковики и разная шантрапа ходили, а на том тракте – трактир. На бойком месте. И содержала его Дунька – продувная такая, гулящая баба. А женского полу на тыщу верст ни души. Ну вот… она и пользовалась: за ночку любовных утех брала золотого песку, сколько пуп вмещал. А пуп вмещал, должно быть, немало, раз такой установила тариф!
– А побесстыднее ты ничего не мог придумать? – тихо, с закипавшим в голосе возмущением спросила Ксения.
Мамонов посмотрел на нее своими прищуренными, с голубинкой глазами и обидчиво буркнул:
– Могу и помолчать. Мое дело телячье. А только сами же просили.
Котеночкин привстал и, ссыпая в мешочек отмытый шлих с крупицами золота, наставительно поднял палец.
– Это, Ксения Ивановна, не выдумка, а исторический пример. Есть такой «Дунькин пуп» – наследие проклятого прошлого? Есть. Факт, который из истории не выкинешь. Правда, трактира уже нет, да и Дунька давно померла, но местность и по сей день так называется.
– Слушай, историк… – Жанна ласково, но с угрозой подергала Котеночкина за пиджак. – Мы народ грамотный, обойдемся без комментариев. Понял?
Отсверкивая и рябя на перекатах, бежал ручеек с рыжей золотоносной водой, недобро темневшей у ослизлых коряг, близ круто стесанных камней… Сияло солнце. Ветерок еле шевелил лапы лиственниц.
Ксения дробила молотком камешки, образцы пород, изучая их сердцевину, и записывала результаты опробований.
«Неужели то, о чем рассказал Мамонов, было в действительности? – думала она смятенно. – Как же тут люди жили, чем дышали они?..»
Конечно, по книгам она представляла тогдашние нравы и порядки, знала о волчьих законах тайги, о преступных способах наживы, вплоть до ограбления старателей, вплоть до убийств… Об этом писали и Мамин-Сибиряк и Шишков Так что могла ли удивить Дунька? Она ведь никого не грабила и не убивала…
Мамонов тронул ее за плечо.
– Мне в боковой маршрут надо бы. «Боковым маршрутом» у геологов называлось сходить в уборную.
– Ой, боже, ну иди, что ли, – покраснела Ксения. – Будто я тебя держу. – И когда Мамонов отошел, она сказала Жанне: —А вообще он циник, этот Мамонов. Мог бы ведь и что-нибудь другое рассказать, а не обязательно эту притчу. Ему всегда хочется вогнать меня в краску, досадить, испортить настроение…
Жанна не согласилась:
– Да ну, Ксенька! Зря напраслины не возводи. Парень простой, сибиряк. Со странностями, правда. Но он не вредный…
– А, тебе все нравятся, – раздраженно и не без намека вымолвила Ксения и сунула пикетажную книжку в полевую сумку. – Ну, где он там, этот остряк? Надо закругляться. Дело к вечеру. Пока дойдем…
2
Солнце сильно подалось к горизонту и уже задело краем частокол жиденького сухостоя, когда отряд возвратился в лагерь. Неистовствовали комары.
В палатке их было тоже полно.
– Дымокур надо развести, – пробормотал Мамонов, сбрасывая с сутулых плеч рюкзак, набитый камнями и мешочками с песком. – Котеночкин, тащи моху, который повлажней…
Ксения поморщилась. Она терпеть не могла дымокуров. В дыму задохнешься, а комаров до конца все равно не выгонишь. Потом кашляй всю ночь и глаз не открывай…
– Шел бы ты, Саша, со своим дымокуром подальше, – сказала она нехотя. – В боковой маршрут, что ли…
– Ого! – засмеялся Мамонов. – Однако, сильно сказано, товарищ начальник. А дымокур я все-таки разведу. Загрызут же.
Он разворошил принесенный Котеночкиным мох, сунул туда сухих прутиков, чиркнул спичкой… Дым повалил ядовитый – белесый и желто-зеленый… Спасаясь от удушья, Ксения выбралась наружу, жадно глотнула чистого, холодного воздуха. И тотчас начала выплевывать комаров.
Зайдя через полчаса в палатку, она сразу, кое-как раздевшись, юркнула в спальный мешок, разгребла мох поблизости и ткнулась в него носом. Дым все равно просачивался. Ксения приподняла край палатки и высунула нос наружу. Но комары почуяли лакомый кусочек – и пришлось носу убираться восвояси.
Ксения сердито закуталась с головой, но вдруг ее слуха коснулись топот и чья-то речь. Кто-то там, в тайге, напевал, чеканя слоги:
Бе-са-ме му-чо!..
Без се-мьи луч-ше-е!.
– К нам, – пробормотала спросонок Жанна и толкнула Котеночкина: —Вась, встань, посмотри…
Но встать он не успел. Полог палатки небрежно отдернули в сторону, луч жужжащего фонарика прободал темноту, и пришелец, выпрямившись, с веселой хрипотцой сказал:
– В сплошном дыму, в развороченном бурей быте!.. Принимайте гостей! Благородный идальго дои Игорь Дудкин и его верный оруженосец – каюр Анисим Объедкин. С ними два чесоточных оленя, а в тороках хлеб, селедка и пол-литра чистого спирта!– Сделав широкий жест, он крикнул: – Объедкин, тащи! Музыка, туш! Сии подаяния, как вы, верно, догадались, перепали вам от великих щедрот начальника партии. И можете принять их по накладной. Я человек честный и документы привык уважать. Поэтому спирт доставлен сполна! Остальное не так существенно.
В палатку втиснулся Объедкин – грузный, одышливый толстячок. Ксения зажгла «летучую мышь» и рассмотрела его как следует. Он был кривой на один глаз. А парень стоял в тени, и лица его не было видно.
Но вот он швырнул в угол рюкзак, положил на него красивую, как игрушка, малокалиберную винтовку с оптическим прицелом и вошел в полосу света.
– Уф! – сказал он, дернув книзу блестящую «молнию» меховой тужурки. – Жарко у вас.
