Текст книги "Съешьте сердце кита"

Автор книги: Леонид Пасенюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

«А он ничего себе, – подумала Ксения, и сердцу на минуту стало зябко и тревожно. – Видный».

Ребята тем временем затеяли полночный пир. Правда, Ксения всего спирта не отдала – мало что может случиться в тайге! – и выделенную для пиршества часть Мамонов развел речной водой пожиже.

Выпили. Закусили селедкой – она была рудая, «ожелезненная» какая-то, а от искрошившегося черствого хлеба разило оленьим потом. Но даже обычно разборчивая в еде Жанна, завороженно глядя на Дудкина, жевала все подряд.

Он поведал о самоновейших событиях, происшедших в штабе экспедиции, в том дальнем, благоустроенном поселке на берегу Вилюя, который геологи благоговейно величали «градом стольным». Новостей было много, целый ворох, и даже толстокожий, ничем, по мнению Ксении, не интересующийся Мамонов снисходительно внимал рассказу гостя. Однако он не утерпел и шепнул Котеночкину:

– А какие у него усики-щекотунчики! Вот бы и нам отпустить! За нами девки гужом бегали бы.

Котеночкин прыснул в кулак.

– Гужом, гужом – да мимо! – проговорил он сквозь смех. – Куда уж нам, Сашок, с нашими физиями!

А Жанна поудобнее уселась в спальном мешке и ткнулась подбородком в подставленные кулачки.

– Скажите, пожалуйста, Игорь… ничего, что я вас так называю?.. Скажите, где вы раньше работали? Мне знакомо ваше лицо!

– Да в экспедиции же, – охотно сообщил Дуд-кин, рассматривая опорожненный стакан на свет. – От ОРСа работал. Заведующим столовой…

Для всех это было несколько неожиданно. Котеночкин переглянулся с Мамоновым, а Жанна – с Ксенией. Только Объедкин сохранял полную невозмутимость, сонно клюя носом.

– Ах, так… – протянула Жанна. – То-то я вас там и видела. Помню, помню. Еще в вас все девушки конторские поголовно были влюблены. И поголовно все незамужние геологини. Да, да, вы там щеголяли – труп налево, труп направо!..

Все засмеялись, засмеялся и Дудкин.

– Ну, щеголял… Придумали! Я же не виноват, что они…

Ксения нерешительно осведомилась:

– А почему вы ушли из столовой? Ведь здесь, в тайге, с непривычки…

– Я вас понял, – кивнул Дудкин. – Я сознаю, что трудности. Но я учел, я знаю себя… А из столовой меня попросили. – Он засмеялся. – Был такой казус. Обедал как-то главный инженер экспедиции. Ну, персона… Персона грата! У него звания, степени. И вот показалось ему, что мух в столовой много. «Послушайте, – говорит, – у вас в столовой столько мух! Они прямо бьются в лицо! И не исключена возможность, что какая-нибудь из них свалится мне в тарелку. Нет, нет, вы что-то должны предпринять». Они все, эти большие инженеры, немножко странные, немножко не от мира сего… Греха не утаю – мухи действительно летали, вывести их всех просто не представлялось возможным. Я улыбнулся и сказал: «Да, да, товарищ инженер, мною уже дано распоряжение: вызвана авиация – самолеты, вертолеты. Произведем опыление…»

Дудкин говорил о превратностях своей судьбы спокойно и обстоятельно, незлобиво над собой посмеиваясь, но не упуская случая оттенить смешные стороны и у тех людей, с которыми он прежде сталкивался. Он никого не обвинял – может быть, сознавая и свои провинности. Ксении это понравилось.

И только неугомонный Саша Мамонов, укладываясь спать, нарочито громко сказал:

– Красавец писаный, а?.. Даже неприятно. Как женщина…

– Признавайся, это ты от зависти, конопатый, – уколола его Жанна. – Уродись я такой конопатой, я бы с горя повесилась.

Мамонов смолк, будто захлебнулся, но, на беду его, слова услышал и гость.

– Досадно, приятель, – необидчиво сказал он, – что вы смешиваете избыток доброты на физиономии закоренелого бабника с банальной женственностью.

Дудкин попытался отвести от себя издевку. Попытался свести ее к грубоватой шутке, это же ясно! И никакой он не бабник!

Мамонов был бит по всем статьям. Он притих. Да и вообще надо было спать. Предстоял день, полный труда и хлопот.

3

День начался как обычно: с умывания в реке, с пререканий Ксении и Котеночкина, с какой-то непутевой истории, рассказанной Мамоновым.

Дудкин сидел на пеньке и старательно пришивал к брезентовому пиджаку пуговицы. Рыжеватым облаком кружились над ним комары.

– Ест вас гнус? – участливо спросила, подходя, Ксения.

– Да. Едят меня мухи, – в тон ей шутливо ответил парень, не успевая отмахиваться. – Но у меня есть накомарник. Вот…

Он вынул из кармана какое-то кружевное изделие. Ячея в сетке была слишком велика, и напяливать такой накомарник на голову не имело смысла.

– Это вам, очевидно, какая-то штабная поклонница сшила. Они там смутно представляют, что такое гнус.

– Нет, почему же… – Дудкин смутился и покраснел.

Краснел он, как девочка: покрывался румянцем весь, и даже мочки ушей пунцово пламенели, и даже руки…

Мамонов критически пощупал накомарник.

– Это у тебя сетка не от комаров, – сказал он холодно, – а от африканской мухи цеце. На, возьми мою. Я себе еще сработаю, у меня есть кисея.

У Ксении от удивления глаза стали круглыми: скажите, на какое самопожертвование способен Мамонов!

Собственно, можно было уже и в путь-дорогу выходить, да вот Котеночкин, как всегда, некстати решил побриться. Будто ему на свидание! Будто он не может побриться после маршрута!

Ксения уже готова была обрушить на голову Котеночкина громы и молнии, как вдруг из тайги донесся слабый треск. Ксения недоуменно оглянулась. Что за странные звуки? Что-то гудит, потрескивает…

Внезапно Котеночкин выбросил вперед руку с безопасной бритвой и повернул к девушке намыленное лицо. В наивных его глазах отразился испуг.

– Пожар! – крикнул он не своим голосом. – Наши продукты!

А на взгорке, среди сквозной таежной чащи, сухой, как солома, уже бушевало оранжевое пламя и мельтешили черные копотные блики.

У Ксении оборвалось сердце.

– Хватай ведра! – сразу охрипнув, сказала она.

– Где наши лопаты? Окопать надо, – суетился подле палатки Мамонов.

Спотыкаясь и падая, расплескивая из ведра воду, Ксения бежала и думала о том, что черт с ними, с продуктами, удалось бы только предотвратить таежный пал! Все сожрет неуемный огонь: и палатку, и приборы, и документацию… Но и без продуктов как обойтись? Не скоро ведь доставят! Угораздило же их устроить склад именно на том взгорке! Откуда там взялся огонь? Кто виноват?

Но размышлять обо всем этом было некогда. Огонь, охватив с десяток высоких лиственниц, гудел ровно и мощно, как в доменной печи. С шипением и свистом разлетались угли и горящие сучья. Тлел и дымился мох. Расплавленная синька неба дрожала и плыла, проливаясь на головы людей жидким обжигающим стеклом. Сухое пламя опаляло лица, пыхало перед глазами пронзительной желтизной и пороховой зеленью.

Кашляя и отплевываясь, закрывая рукавами лица, девушки тщетно выплескивали воду в громокипящую пучину. Пламя уже слизало угол брезента, которым были накрыты ящики с консервами и мешки.

– Руби лес, ребята! – крикнул Мамонов, сверкнув топором. – Иначе хана! Где Котеночкин, туды его…

А Котеночкин как ни в чем не бывало добривал щеку.

– Я счас, – сказал он, когда к нему подбежала Ксения. – Мне только мыло смыть.

Ксения размахнулась и выплеснула ему в лицо ведро воды.

– На! Уже смыто! – Она дрожала от злости и готова была растерзать его. – Где твой топор?

Мимо, шумно дыша, пробежала черная Жанна.

– Так ему и надо! – одобрила она злорадно. – Нашел время красоту наводить!

Тонкие подрубленные лиственницы падали в чудовищный костер одна на одну, кружком… И костер, беснуясь и треща, швыряя клубы едкого дыма, догорал на корню, не в силах переметнуться за черту вырубленного леса.

– Вот теперь его можно водичкой, – выпрямившись, сказал Мамонов изнеможенно и счастливо; он похлопал Дудкина по плечу. – А ты, брат, крепкий. Не подкачал!

Тот повернул к нему закопченное пылающее лицо. Над лбом спиральками вились обгоревшие рыжевато-золотистые волосы.

– Если спокойно смотреть, сами сгорели бы, – пожал он плечами. – Куда деваться? Ожоги вот только… все лицо в ожогах.

Мамонов отвернулся, проследил взглядом за Ксенией.

– Ну, это пара пустяков, – по-свойски сказал он. – Баб у нас хватает. Налепят примочек. – Подумав, добавил: – Сгореть-то мы не сгорели бы. Прижало бы нас к реке. По крайности, забрались бы мы в воду. А вот продукты наши… кажется, дуба дали. Дело пахнет керосином!

После того как пожар окончательно затушили, Ксения проверила продукты. Мешки с сухарями и крупами сгорели. Много обгорело сахару… Стеклянные банки с консервами превратились в крошево, но металлических огонь не осилил. В общем кое-что при желании можно было наскрести.

– Н-да-а, – процедил сквозь зубы Мамонов. – Будем жрать подогретую тушенку без хлеба.

– Хотела бы я знать, кто тут курил, – чуть не плача, проговорила Ксения; губы у нее дергались.– Сколько вреда, сколько беды… Как же мы теперь?..

Дудкин потер слезящиеся глаза.

– Тут никто, я полагаю, не курил. Объедкин дымокур утром для оленей развел.

– Вот циклоп одноглазый! – вырвалось у Мамонова. – Вот прислали на нашу голову!

Ксения вздохнула: что с него возьмешь, с Объедкина? Даже отчитывать его не хотелось.

– Извиняйте, барышня, – покорно сказал старик. – Будто и залил, а он, гляди, куды вышел, огонь… Дымокур-то в стороне был, а это мох, стало быть, в нутре тлел, тлел…

Ксения бессильно отмахнулась.

– Не надо, дед… Не надо оправдываться. Нам от этого не легче. – Она рассеянно потрогала банку и отдернула руку. – Жжет! Ну, давайте рассортируем, что ли… Какой уж сегодня маршрут? Пропал день.

Мамонов огорченно потряс головой.

– День пропал – не беда. А вот как нам продукты доставят? Вода упала, перекаты везде повыпирали… Мы теперь как в мышеловке!

– Не паникуй! – оборвала его Ксения. – Кричать караул еще рано.

Получив приказание возглавить отряд, она разузнала на складе, какие продукты заброшены в тайгу.

Пожалела, что нет муки… Кладовщик развел руками: вышла!.. Даже пекарня в партии не работает, муки в обрез, для детишек только.

Ксения пошла к начальнику. Она, разумеется, не собиралась отнимать муку у детишек, которых на базе развелось порядком. Но лишний раз напомнить начальнику о муке не мешало.

И он пообещал ей, что, как только из экспедиции пригонят баржи, тотчас распорядится забросить в отряд муку.

Очевидно, ее в партии еще не было, вот даже Дудкин привез кусок черствого, месячной давности хлеба!

Ксения нет-нет да и наблюдала за Игорем. Он ей нравился. Было в нем, правда, что-то хрупкое, но внешность может и обмануть. Он, наверное, спортсмен, гимнаст. Гимнасты всегда тонкие, сухощавые.

Ведь вот с огнем он сражался и ловко и бесстрашно. Надо смазать ему чем-то волдыри. Мамонова – того не жалко, кожа у него дубленая. А за Котеночкиным есть кому ухаживать…

К ночи от переживаний, дум и забот у Ксении разболелась голова, пришлось глотать пирамидон. Таблетки помогали плохо, она долго ворочалась в мешке. Но, заснув, проснулась не скоро.

За стенками палатки Мамонов говорил кому-то возмущенно:

– Прислали вот циклопа одноглазого и оленей в коросте! И покоряй «белые пятна», ищи алмазы! На кой черт мне такая музыка?

«Какой он все-таки грубый и бессовестный, – расстроилась Ксения. – Ведь говорит человеку пакости прямо в глаза и не краснеет. Объедкин инвалид, а он, поди ж ты, на каждом шагу еще и оскорбляет его!»

Она встала, протерла слюной глаза и, схватив шпильками волосы, вышла из палатки.

Навьюченные олени растирали о деревья бока и грузы. Все, оказывается, уже позавтракали, и только Объедкин, надув щеки, как Гаргантюа, не спеша тянул из– кружки густой чай.

Ксения всполошилась и побежала умываться. А вверху, у палатки, продолжал бушевать Мамонов. Он все донимал Объедкина:

– Эти мне каюра! Прежде чем идти оленей ловить, чай пьют. Оленей поймают – опять чай. И навьючат – чаюют. И вообще спросил бы я нашего начальника, – он повернулся к подходившей Ксении, – спросил бы я, зачем нам эти олени в коросте нужны? Заразы набраться?

Что ж, особого доверия к оленям не испытывала и Ксения. Ей уже случалось ездить на них. Олень обязательно завезет в какой-нибудь куст и свалит либо прет прямо на деревья, обдирает седоку бока. Но ведь нет лошадей! Нет их и на базе. Все в разгоне. В других отрядах. Значит, на те отряды больше надежды, на них главный упор… Надо работать, пока хватит сил, используя в полную меру то, что, как говорится, бог послал.

Она ничего не сказала Мамонову. Бесполезно читать ему мораль. Он в этом смысле непробиваемый.

Но вдруг заговорил Дудкин – тихо, даже ласково :

– Вот кричим мы, приятель, что денег нам иной раз вовремя не заплатили, а иной раз продукты не те дали, лошадей нет, того, другого, третьего… Всё требуем, всё шумим. Чуть что – претензии. И это очень грустно, приятель. И сразу видно, что мы вроде поденщиков, люди в тайге случайные, урвем кусок – и прочь… Нам не важны интересы дела…

Мамонов посмотрел на Игоря, сбычившись.

– А тебе, значит, они важны? А мне, значит, нет?.. Я, значит, человек в тайге случайный?

– Ну что ты заладил – «значит, значит»? – отмахнулся Дудкин. – Я не о себе или о тебе речь завел. Я говорю вообще… Я могу привести убедительный пример – возьмем Обручева в молодости. Ты слыхал, надеюсь, о таком геологе?

Котеночкин запоздало хохотнул, а Мамонов никак не отреагировал на вопрос – быть может, он и не знал, кто такой Обручев.

– Ну, так вот… Обручев коня на свои деньги покупал, проводнику платил, молоток геологический и тот не даром ему достался. И ходил он в тайгу сам. За ним, представь, не летели самолеты, пароходы не доставляли ему продовольствия! Но он шел, а потом месяцами расплачивался с долгами. Вот это энтузиаст! И вот кто по праву может называться настоящим геологом – не из каких-то меркантильных соображений, а по призванию!

Мамонов выслушал эту тираду терпеливо, не дрогнув бровью и не изменившись в лице. Потом беспечно отозвался:

– Ну, так он же геолог по призванию и образованию, а я работяга. Мне подавай гроши и харчи хороши.

Ксения хотела что-то сказать, но не решилась. Одно ей показалось отрадным – появился этот Дудкин, и как-то сразу стало яснее вокруг. Она почувствовала себя и крепче и уверенней. Есть на кого опереться.

– Вот что, – сказала она, доедая горелый сухарь с тушенкой, – берите-ка, ребята, рюкзаки. Хватит уже вам.

4

Растянувшись цепочкой, отряд вышел на еле приметную во мхах тропинку. Сзади понуро брели два оленя и переваливался на коротких ногах, обутых в ичиги, каюр Объедкин.

Нижние ветви лиственниц и стволы обросли бурым мхом, свисающим, как бороды, и эти «бороды» нещадно рвали накомарники. В накомарниках было душно, и мир сквозь черную кисею казался убогим и недужным, лишенным сияния красок и свежести воздуха, и небо нависало бесцветное, крохотное, с овчинку…

Ксения подняла сетку, приладила ее сверху на полях соломенной шляпы и, наконец, вздохнула посвободнее, глубоко и радостно. Небо рванулось навстречу глазам размашистое и бездонное, мхи разметались привольно, мягко, в них утопали ноги, как в дорогих коврах. Летала сухая шелковистая пряжа паутины и щекотно касалась разгоряченной кожи.

Цвели беспомощные анютины глазки, испятнал кусты розовый накрап бутонов шиповника, волшебно пахло смолой, соками растений. Пахло жизнью!

Но гнус – эти кровожадные рыжие комары, эта махонькая блестящая мошка, эти огромные пауты, кусающие с налета! Гнус проникал в нос, в гортань, он уже затмил небо, и не хотелось смотреть на буйно расцвеченные мхи. В воздухе звучала хорошо организованная, бессмысленная и тоскливая мелодия, выводимая мощным хором пискливых, тонких и даже басовитых голосков.

Приуныв, Дудкин запел с видом бывалого, много пережившего геолога:

 
Нас кормят наши ноги верные,
Мы все ревматики, наверное,
А. голова для накомарника,
Должно быть, только нам дана…
 

Ксения усмехнулась, прихлопнула комара на щеке и опустила сетку.

Отряд вышел к высоченной гряде известняков, сверху черных, изукрашенных потеками, посредине серых и внизу, у самой воды, розовых.

– Внизу известняки кембрийские, – пояснила Ксения. – Вверху юрские. Любопытно! А вдруг эта толща известняков не немая? А вдруг мы обнаружим в ней фауну?.. Трилобитов, например? Может быть, это кое-что объяснит.

Дудкин поднял плоский, вроде блина, известняк и спросил:

– А что такое трилобит?

Ксения не успела ответить.

– Первая тварь на земле, – отвернувшись, с неудовольствием пояснил Мамонов. – Надо бы знать. Обручева знаешь, а трилобитов не слыхал. Вот ищи, его можно найти в известняках кембрия! Он такой… с рожками.

Так, походя, фауну не легко было обнаружить. Ее и не обнаружили. А гряду плечом не опрокинуть. Прошли дальше и остановились у ручья с крутой излучиной. Дно в ручье было светлое, сплошь вымощенное мелкими камешками.

Мамонов и Котеночкин полезли с лотками в воду. Жанна открыла кожаный футляр своего радиометрического прибора, готовясь «прощупать» окрестности «на уран», а Ксения по обыкновению что-то записывала. И только через несколько минут хватились Дудкина. Он исчез.

– Он остался там, у известняков, – догадался Мамонов. – Рогатых трилобитов, дурак, ищет!

– Не смей так говорить! – крикнула, не сдержавшись, Ксения.

– Ну, пожалста, – согласился Мамонов. – Я против него ничего не имею. Только ни фига он в нашем деле не смыслит. Я что? Я ничего…

– Ты ничего… – успокаиваясь, проговорила Ксения. – Ты всегда ничего.

Стали кричать хором. Наконец, к общей радости, Дудкин откликнулся. Вскоре он вышел к излучине.

– Еле догнал вас, – сказал он, запыхавшись. – Не хотел бы я остаться один, не зная броду…

Медленно вращая в руках лоток, чтобы слить с водой крупную гальку, Мамонов неодобрительно заметил:

– Да-а, бывает, что здешние медведи скальпируют людей. Они злые. Муравятники. Мы прошлым летом оставили парня-рабочего в тайге. Денька на два, поберечь продукты от зверья. Так он повалил вокруг себя огромные деревья, обложился кострами, чуть тайгу не поджег, вроде как у нас Объедкин… И все время кричал…

– То есть как это кричал? – насторожившись, тихо спросил Дудкин.

– Ну, как… Обыкновенно. Благим матом, – пояснил Мамонов. – Потом отряд там проходил, чужой, не наш, ну его и подобрали чуть живого с перепугу. Слаб в коленках оказался.

Все притихли. Ксения через силу официально вымолвила:

– Попрошу вас больше не отставать, Игорь. В тайге шутки плохи. И вам худо будет, и нам не мед… Напомните мне в лагере – на всякий случай я вам дам компас.

В последующие дни Дудкину пришлось-таки худо, но не потому, что он отстал или заблудился. Нет, он уже старался не отставать, он просто растер с непривычки ноги.

Стали чаще делать привалы.

Ксения бинтовала ему ноги, и у нее это получалось неплохо, как у заправской сестры милосердия. Если бы она смогла, то и рюкзак понесла бы за Дудкина. Ведь она видела, как уставал парень!

Но, странное дело, его почему-то мало кусали комары. Он совсем от них не отмахивался и почти не носил накомарника, подаренного ему Мамоновым. Только, отмывая шлихи, царапал ногтями мокрые руки. Вот рук комары не жалели!

Ксения ему посоветовала:

– Вы опускайте руки в воду, когда отмываете шлих. Всё не так будут жалить.

Дудкин внял доброму совету. Мамонов строил предположения:

– У тебя, наверно, состав крови не тот. Не подходящий для комаров. Или ты чем другим питаешься.

– Да, – дружелюбно отвечал Дудкин. – Марципанами…

Даже обычно молчаливый и нелюдимый Объедкин вмешался в этот разговор.

– Насчет крови – это может быть, – согласился он. – Однако, я еще когда был в армии, в ту еще, гражданскую, расквартировали наш полк в грязных до ужасти казармах. А внутре, в казармах-то, все как есть было обито фанерками. И клопов за теми фанерками была тьма-тьмущая. Как только свет долой – они сразу все на потолок, прицепляются и, значит, пикировают. Без промашки, однако, с лету на голое тело. Вот я и говорю – на кого пикировали, а на кого нет. Потому – кровь не та, не того скусу. Клоп – он насекомая с перебором!

– Эх, – вздохнул Котеночкин, – сказки сказками, а вот комар никакого не признает перебору. А жаль. Потому что, может, какой человек больше заслуживает, чтобы его комары грызли, а какой вовсе не заслуживает!

Но Ксения радовалась: не боится Дудкин комаров – и отлично! Они все-таки едят его поедом, но он старается не показывать вида.

Ксения поймала себя на том, что ждет, может быть, случайных взглядов Игоря. Ей хотелось говорить с ним, сидеть рядом, она испытывала смутное волнение, когда брала у него горелый сухарь, кружку чаю…

Однажды она шла с Дудкиным по берегу ручья. Ручей ворчливо напевал: «тррур-рю-рю, тррур-рю-рю…» Жара обессиливала. Пот заливал глаза. Хотелось пить. Зной сморил даже комаров.

Дудкин вдруг упал на колени и потянулся пересохшим ртом к воде, холодной как лед.

Ксения поспешно придержала его за плечо.

– Что вы, Игорь!.. В маршруте пить нельзя. Потом мы ведь не знаем, какая тут вода. Вот выпьем скоро чаю. Встаньте.

Не поднимаясь с коленей, Дудкин смотрел на девушку снизу вверх. У него был такой взгляд, что Ксения невольно убрала руку с его плеча.

– Не надо, – сказала она неизвестно к чему. – Встаньте.

– У вас солнышко, – сказал Игорь.

– Какое солнышко? Где?

– Вот, около шеи. Ну; божья коровка. Это на Украине дети называют ее «сонэчком». Я почему-то запомнил…

Ксения медленно, как-то ни о чем не думая, тоже опустилась на колени.

– Ах, вы о божьей коровке! Их в здешних краях, по-моему, нету. Это брошь.

– Ну-у?.. – удивился Игорь. – А сделана искусно. Махонькая. И не подумаешь.

Они, не сговариваясь, вскарабкались повыше, на сухой бережок.

– А скажите, Ксения, – спросил Дудкин, запнувшись, – можно ли вот так, случайно, найти здесь крупный алмаз? Ну, очень крупный, каратов десять, двадцать, а то и все сто?..

Ксения грустно усмехнулась, развела руками,

– В принципе – да… почему бы и не найти? Всякое ведь бывает. Но я сейчас мечтаю об алмазной пылинке… О такой, что и глазом не увидишь, а только в бинокуляр… Нашла бы я пылинку, а там и сто каратов я бы нашла! – Она потеребила рукав куртки, вытерла на нем засохшую грязь. – Почему вы спросили?.. Зачем вам такой алмаз?

– Ну, зачем… Украшение… Даже в эфесе шпаги Наполеона торчал алмаз. «Регент». Слышали?

– Ну, слышала. И что же?..

– А я бы нашел и подарил его вам! – торжествующе воскликнул Дудкин. – Алмазная брошь, например, пошла бы вам куда лучше, чем эта скромная божья коровка.

Ксения покраснела и отвернулась: ей польстили эти слова.

– У алмазов есть хозяин! Да и я не Наполеон. Мне и божья коровка сойдет…

Она уже досадовала, что где-то сзади застряли Мамонов, Котеночкин и Жанна. Разговор приобретал беспокойный оттенок, и Ксения не могла смотреть в глаза Дудкину. Она растерянно выщипывала вокруг себя мох.

– Что Наполеон? – горячо возразил Дудкин. – Вы вдвойне заслужили такую награду. Вы ищете их, алмазы… Вы рискуете жизнью! – Он добавил почти шепотом: – Вам так пошла бы алмазная брошь!

Ксения упорно продолжала выщипывать мох, и вскоре вокруг нее влажно забурела земля и замерцала кое-где голубая наледь мерзлоты.

Она искоса взглянула на Дудкина и спросила в раздумье:

– Вам нравятся красивые вещи, да?

– Я принимаю красоту в самых разных ее проявлениях, – отозвался Дудкин, и лицо его как-то странно преобразилось, заблестели глаза, расширились ноздри. – Я когда-то поступал в художественное училище. Меня срезали на рисунке. Мне плевать на рисунок. Сезанн был плохим рисовальщиком, но это зачинатель целого направления в живописи, его имя знает мир… Он был маг. Одна черная краска под его волшебной кистью давала спектр… Да что там! Сурикова из-за рисунка поначалу даже в академию не приняли. Эти неучи! Эта бездарь! В общем меня срезали, и я поступил в торгово-кооперативный техникум.

Ксения не знала Сезанна. Кажется, слышала мельком это имя. А в музеях и выставочных залах, в которых она бывала еще студенткой, полотна Сезанна ей не встречались. Либо она не помнила их… Но, наверное, он очень интересный художник! И ей любопытно было узнать, что знаменитого Сурикова не приняли в академию за слабый рисунок.

Ксения смотрела на Дудкина благоговейно.

– И вы бросили ваши занятия живописью? Досадливо морщась, Дудкин смотрел на приближавшихся товарищей. Он сказал вставая:

– Нет. Я не бросил и не брошу. Может, потому-то я и в тайге, чтобы вобрать в себя… ну… это небо, эту его чудодейственную глубину, чтобы ощутить, почувствовать эту тайгу, эти суетные ручейки, чтобы увидеть и познать свет алмаза, свет… ваших глаз…

Его речь становилась вдохновенной.

Ксения вспыхнула, что-то невпопад пробормотала и долго не могла поднять лица. Не могла поднять, потому что рядом стояла Жанна и сутулый Мамонов уже грохотал чайником.

Попив чаю, отряд двинулся вверх по ручью. Дальше и дальше, в глубь тайги.

5

В конце июня, возвращаясь по другому маршруту в лагерь, отряд наконец-то обнаружил в шлихах знаки пиропа – темно-вишневого минерала, спутника алмаза. Определили наиболее вероятное направление поиска по пиропам и пошли и пошли, не зная сна, забыв о еде… Дважды, правда, Объедкин привозил из лагеря продукты – все ту же тушенку и спекшийся, плавленый, грязный сахар. Пиропы то исчезали, то появлялись снова, и вели они неукоснительно к водоразделу, на возвышенные места, и там, под бродячими песчаными дюнами-тукуланами, исчезли окончательно. Ушли в землю, в юрские породы, засыпал их искрящийся, как снег, песок. Рыться в нем было бесполезно.

Котеночкин взмолился:

– До каких же пор мы будем здесь маяться? Нет тут никаких алмазов, и нечего за ними гоняться наобум.

Мамонов упаковывал лоток, ставший теперь ненужным. Он криво усмехнулся, покачал головой.

– Ты, Вася, рассуждаешь совсем как тот сезонник, которого привезли на Север по договору золотишко добывать, а он возопил: «А, такой-сякой начальник, говорил – греби да бери, а тут пенья, да коренья, да мерзлая земля!»

Котеночкин не обиделся.

– Все есть, – взмахнув руками, уныло согласился он. – И пенья и коренья, а вот алмазов нету.

– Вась, – предостерегающе вымолвила Жанна и стиснула губами травинку.

– Ну, хватит, хватит уж на меня влиять! Я ничего такого не говорю. Скажут мне – греби этот песок, пока до самой магмы не доберешься, – я буду гресть. Я такой человек…

«Ах, Котеночкин, Котеночкин! – благодушно подумала Ксения. – Уж такой ты человек… Может, и хорошо, что свела тебя судьба с Жанной. Она, пожалуй, научит тебя почитать родителей!»

А Дудкин молчал. Он похудел, оброс. Его фигуру спортсмена брезентовый пиджак не облегал так плотно, как прежде. Он уже не пел «Бесаме мучо – без семьи лучше…». Но позиций не сдавал. Спотыкался, но шел. Таскал рюкзак и отмывал шлихи.

Конечно, трилобитами он тоже перестал интересоваться. Они были для него уже пройденным этапом. Историей. Ископаемой фауной, и только. Кажется, он перестал мечтать и об алмазе в сто каратов.

Однажды ночью Ксения проснулась оттого, что кто-то пристально и долго на нее смотрел.

– Игорь, вы? – сонно спросила она.

– Я. Мне что-то не спится. Посидим?

Ксения оглянулась: все спали, ни одна голова не торчала из мешка. Намаялись за день.

– Ну, хорошо. Перекатывайтесь сюда поближе, – согласилась девушка.

Они сидели, до плеч закрытые спальными мешками, и молчали. Плыла белая мглистая ночь. Едва брезжил алым и розовым занимающийся рассвет. В тайге сторожко прошел опушкой лось, гордо пронес красивую голову.

– Величественный какой.

– Да. – Игорь выпростал из мешка руку, закурил.

Ксения смотрела на его руку, припухшую, красную.

– Это у вас от воды?

– Что? Рука? Не знаю. – Он тихонько засмеялся. – Может, это последствия ленинградской блокады. У меня дистрофия была.

– А потом? – забеспокоилась Ксения.

– А потом меня вывезли оттуда в Казань, позже – на Украину. Еще маленьким. Я смутно помню то время. Мать вскоре померла. Все, что могла, она отдавала мне.

– Оттого, наверно, она и померла?

Дудкин пожал плечами и, размяв между пальцами окурок, швырнул его прочь.

– Потом я у тетки жил. Так сказать, воспитывался. Ничего тетка, дошлая. Мороженым торговала. Если на развес, это выгодно. Ну и… вот такая жизнь… такие люди…

Он явно чего-то недоговаривал, обходил какие-то не очень освещенные углы своей жизни, но Ксения воспринимала его слова заторможенно, их скрытый смысл не задевал ее рассудка.

Она невольно погладила его руку.

Игорь неверно ее понял. А может, и верно. Стряхнув с плеч мешок, он властно обнял ее и, больно сжав ладонью подбородок, поцеловал в губы.

– Что вы, что вы… что вы, Игорь? – закрыв ему рот рукой, испуганно шептала она. – Ну, что вы, в самом деле?..

Отшатнувшись от него, она сидела красная и растерянная. На простенькой, в крапинку блузке почему-то оказались расстегнутыми пуговицы. Потупив глаза, она отвернулась. Вымолвила негромко:

– Вы не обижайтесь, а?.. Ладно?..

– Я не обижаюсь, – обиженно сказал он.

Помолчав, не сводя глаз с горизонта, наполнявшегося красками и влагою рассвета, она счастливо призналась:

– Вы знаете, Игорь, вы сразу понравились мне, когда пришли. Такой веселый, общительный, остроумный. И когда про Обручева говорили… Вот, подумала я, теперь мне легче будет. А то ведь этот Мамонов меня до белой горячки довел бы.

Дудкин посмотрел на нее пристально.

– Вы меня любите?

– Я этого не говорю, – зная, что любит его, уклончиво отозвалась Ксения. – Не будем пока об этом. Не будем?..

Он опять разыскал где-то в изголовье папироску. Нервно затянулся.

– Вот только не пойму я, почему вас из-за каких-то мух уволили. Это же несправедливо! И обидно: вы, Сезанн, столовая и… мухи! Я знаю главного инженера. Он неприятный, правда?.. У него щеки свисают на воротник. Ему бы еще этакие благообразные бакенбарды – и можно наниматься в швейцары, правда?..

– Правда, – глухо сказал Дудкин. – Неприятный тип.

После этой ночи Мамонов ни с того ни с сего начал петь недвусмысленную песенку:

 
Ах, усики-щекотенчики,
Доведете до греха,
Будут птенчики!
 

– Сам сочинил, – признавался он потом Жанне по секрету.

– Талант, – неопределенно ответила Жанна. А Ксения пожаловалась Дудкину:

– Ну, какая он дрянь, этот Мамонов! И что за человек такой, не пойму?..

– Человек, – скривился Дудкин. – Человеки…

В поиске он уставал. «Что ж, – думала Ксения, – взялся за гуж… Но, конечно, он выдержит. Он должен выдержать…»

6

Отряд возвратился в лагерь. Здесь царило запустение, витал нежилой, прелый какой-то дух. Палатка еще более выцвела, порыжела.

– Снимите в конце концов верх! Оставьте палаточный вкладыш – и нам будем достаточно, – распорядилась Ксения. – Ну, вы, мужчины!

Котеночкин неохотно повиновался. Мамонов ему подсобил, палатку сняли, смели с белого вкладыша хвою…

Внутри стало так светло! Жанна даже похлопала в ладоши, а Ксения снисходительно и довольно усмехнулась.

– Заживем, как в раю, – сказала она. – Нам бы еще райских яблок.

– Что ты, Ксения! – замахала на нее Жанна. – Искушения и так хватает. Мало, что ли, парней! Один Игорь вот…