Текст книги "Съешьте сердце кита"
Автор книги: Леонид Пасенюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Еще издали я увидел девушку в алой майке и синих рейтузах. Она шла навстречу. Очевидно, решила пройти по этому берегу к морю.
«Пожалуй, примет меня за диверсанта, собирающегося взорвать в этом болоте эти стратегические мосты, – подумал я едва ли не всерьез. – Эх, увязнет она здесь!»
Я прошел мимо девушки, этакой жгучей, как огонь, и колюче-гибкой, как рапира, опасливо ожидая первых ее слов. Она должна была о чем-то спросить у меня – хотя бы о дороге, что ли…
– Там, где вы были, можно пробраться к бухте, вообще к морю? – тотчас раздался за спиной глуховатый низкий голос, как бы немного простуженный; таким и должен быть у нее голос, не очень мелодичным, хватит того, что она сама как задорная песня.
– Пожалуй, нет, если не вплавь. Тут заболочено, а дальше берег обрывается утесами прямо в воду.
– Как же так? Отсюда берег хорошо просматривается.
– А вот так. Я иду как раз оттуда.
Я пошел себе, а незнакомка осталась стоять в нерешительности, слегка раскачивая на плече сумочку-ведерко из освежеванно-красного кожзаменителя. Под мышкой у нее была зажата «Исповедь сына века» Альфреда Мюссе – это я точно заметил.
«Может, она ждет, чтобы я пригласил ее следовать в кильватере? А почему бы и нет? Было бы попросту жалко оставлять ее здесь на перепутье, такую смуглую, с такими горячими глазами и этими белыми клипсами в мочках ушей…»
Я повернулся с озабоченным видом.
– Вы не приняли меня за нарушителя границы?
– Нет. Нарушители не такие.
– А какие?
– Не знаю.
– Ну, если вы меня не боитесь, пойдем вместе, – предложил я и, поразмыслив немного, внес полную ясность в обстановку: – В принципе я не кусаюсь.
Она неторопливо пошла за мной, выискивая в осоке подсушенные кочки, изящно, как скаковая лошадь, перебирая тонкими ногами.
– Между прочим, я сразу догадалась, что вы не кусаетесь.
– Какая вы догадливая.
Я протянул руку к ее плечу, и красное ведерко, окантованное по швам белой кожей, свободно, будто только того и ждало, соскользнуло мне в ладонь.
– Спасибо, – сказала она и улыбнулась одним прищуром карих с нефритовой зеленцой глаз.
Она, конечно, привыкла к тому, что мужчина должен быть обходительным кавалером. Она угадала в моей персоне именно такого кавалера.
Неподалеку на замшелой свае сидела иссиня-черная ворона, которая, конечно же, наблюдала всю эту ситуацию в подробностях. Она очень проникновенно, почти человечьим голосом, гортанно и на кавказский манер воскричала:
– Нэ нада! Нэ нада! Нэ нада! Я замахнулся на нее.
– Ну ты, пифия! Катись отсюда!
Ворона неохотно взмахнула крыльями и боком, стремительно планируя, скрылась за излучиной речушки.
Я покосился на незнакомку, спросил не сразу:
– Как вас зовут?
– Галка.
– Гм… Так вот, Галя…
– Галка.
– Так вот, Галка, мы пойдем на ту сторону бухты. Такой маршрут вас устроит? Там красиво, даже лучше, чем на этом берегу.
– Мне все равно, лишь бы это был Матокутан.
– Матокутан я вам обещаю. У вас сколько свободного времени?
– Часа три.
– Вполне достаточно.
Эти клипсы у нее в смуглых мочках – они мерцали звездами, маленькие, но тяжелые с виду, как истые «белые карлики».
– Вы не боитесь ипритки? – поинтересовалась Галка.
Вспомнив опухшую Диану, я уклончиво ответил :
– Более или менее.
– А меня уже покусала однажды – вот, видите на руках следы? Только меня немножко, чепуха – я поостереглась.
Пляжик, куда мы стремились, выглядел вполне прилично, тут хоть чилимья шелуха не пестрела в изобилии и не было риска напороться на обглоданный скелет кунджи. Тут был уголок обетованный. Дальше по берегу, для оригинальности, нависали ноздреватыми комьями выходы лавы, сглаженной временем. Просветленно-условно, картиной го-хуа, рябил над ними частокол елей. В общем все способствовало полезному времяпрепровождению.
– Вы натуралист?
– Смотря как это понимать. А почему вы решили?
– Я однажды встречала вас в поселке с фотоаппаратом и этим… подводным снаряжением в руках.
– Какое там снаряжение! Это на всякий случай ласты, маска, трубка. Посмотреть берега под водой. Не таят ли они чего неожиданного. Шхуны какой-нибудь времен парусного флота, где бы в каюте у капитана обнаружился кованый ларчик с жемчугами и бриллиантами.
– Так вы все же кто? – спросила она опять, игнорируя мое сообщение о шхуне с драгоценным ларчиком.
– Геолог. А вообще-то, по социальному, так сказать, положению, преимущественно отдыхающий. Провожу здесь отпуск.
– Ага. Занятно. Отпуск на Шикотане… Девушка медленно стягивала майку – ее тело было такое же ровно смуглое, как и лицо.
Она долго ходила по берегу, подыскивая удобное – для того, чтобы лечь, – местечко, затем разостлала на песке полотенце, расшнуровала свое «ведерко», достала какую-то еду в целлофане.
– В другой раз нужно взять термос. И кофе. Кофе очень подходящий напиток для таких прогулок.
– Да. Особенно если черный, – согласился я. – И когда с коньяком.
И отметил между прочим, что Галка рассчитывала уже за двоих.
– Кофе – это вещь, – продолжал я благодушно, прислушиваясь к хриповатым интонациям Галкиной речи. – Между прочим, когда в Европе не было кофе и чаю, вина пили в пять раз больше. Абсолютно проверенные сведения из журнала «Знание – сила».
– Вот видите, – сказала Галка, – мы обязательно возьмем термос с кофе. Тогда будет весело. – Она не очень-то старалась вникать в то, что я говорил; часто вставала, ходила себе по берегу, как бы что-то выискивая; под мышкой у нее был теперь зажат вместо Мюссе продолговатый блокнот с карандашиком на шелковом шнурке. – Вы видели лов сайры?
– Да.
– А я нет. Но я еще успею. А то укладываешь, укладываешь эту сайру и даже не представляешь, как ее ловят. Лов – это уже творчество. Наша работа – работа автоматов.
– Ну да? – сказал я полувопросительно, вспомнив примерно такую же беседу с Музой.
Все же я не мог не согласиться, что, в сущности, Галка права. Только не до конца последовательна, а то добавила бы, наверное, что как бы там ни было, а ручная работа постепенно вытесняется автоматизированными поточными линиями. Даже на этом заводе, что стоит на краю света, многие процессы автоматизированы. Но пока не придуман автомат для укладки скользких, разной толщины тушек сайры. Ее и пальцами не всякий раз возьмешь.
Галка затенила глаза косынкой и полистала лежа Мюссе. На той стороне бухты ворочался по ветру траулер – зашел подзаняться текущим ремонтом, починкой ловушки. Когда корпус разворачивало так, что нос был устремлен прямо на меня, получался готовый этюд «Отдых» для воскресного номера любой газеты. Нос траулера, если смотреть от земли, когда почти скрадывалась полоса воды, как бы приближался к Галке в упор, образуя совместно с ее телом букву «Т». Непривычно было видеть большой траулер, знакомый с океанскими штормами, в этой тихой заводи. Он казался маленьким и уставшим, он действительно пришел передохнуть. Зато Галка, если смотреть в объектив, рисовалась крупно и потому тоже устало, леностно. У меня была цветная пленка, и этюд мог получиться превосходный, тем более что немало значил и весь «антураж»: красное ведерко с белой шнуровкой, «Исповедь сына века», в которую Галка углубилась, красочность ее купального костюма… Изредка она что-то записывала в блокнот карандашиком на шелковой бечевке, изредка вроде бы даже рисовала что-то, устремляя, как это отмечают в старинных романах, взгляд прекрасных глаз в задумчивую даль.
Галка покосилась на мой фотоаппарат, но ничего не сказала.
Черт побери, она, конечно, что-то там рисовала, но со знанием дела рисовалась и сама. На меня она произвела-таки впечатление. Оставалось только пасть перед нею ниц, застыть коленопреклоненно.
Но я между тем спокойно вывинтил телеобъектив, ввинтил в аппарат обычный «Юпитер-11» и закрыл футляр.
– Зачем вы сюда приехали? – спросил я в упор.
–. Официально – зашибать деньгу. А неофициально – проветриться, посмотреть, какие-такие Курилы. Выйдешь замуж – потом не очень-то поездишь: муж прикрутит гайки.
– Вы студентка?
– Нет. Не прорезало. Я просто Галка-сезонница.
После того как она поплавала немного, сходила с блокнотом к утесику, на вершине которого чубом щетинился еловый подлесок, я обнаружил «перемену декорации»: вместо клипс в мочках ушей у нее покачивались уже серьги – этакие прямоугольные дощечки, чернь по серебру. Ей очень шли эти серьги, не то что клипсы. Хотя клипсы тоже, кажется, шли. Она была все-таки необыкновенно привлекательна.
Э, черт! Я дал себе волю и откровенно залюбовался ею, стараясь не смотреть только в глаза – жаркие и в то же время обдуманно спокойные. Неподкрашенные губы усмешливо дрогнули, когда она все же встретилась со мною взглядом.
Я отвернулся.
«Губы у нее почему-то плоские, – подумал я, тщась отыскать в ее облике хоть какой-нибудь изъян. – Хотя зачем я придираюсь? Пожалуй, господь бог делает таких по одному стандарту, с незначительными отклонениями – и царицу Савскую (если не считать ее копытец), и египтянку Клеопатру, и Кармен, и Земфиру, и вот просто Галку».
– Ну что ж, пора и по домам. Мне на работу, – спохватилась Галка. – Приятно мы провели время – было мало болтовни и много чего-то такого для души, настроения, что ли… В другой раз мы прихватим кофе.
«В другой раз ты меня сюда калачом не заманишь. – подумал я, радуясь своей решимости.– В конце концов я не Антоний, и мне Клеопатра ни к чему».
ЗДРАВСТВУЙ, САХАРОК!
Муза отнеслась к моей прогулке с Галкой неодобрительно. Логика здесь была железной: Муза не признавала иной красоты, кроме своей собственной.
Я снисходительно усмехнулся, слушая ее «разоблачения».
Соня сегодня задерживалась на работе.
Я уже давно ее не видел, но теперь предстояло встречаться чаще, так как с геологическими структурами острова на сей раз было покончено. Я ничего здесь не рассказываю о своей работе – с одной стороны, потому, что она не так-то много времени тогда у меня отнимала, а с другой – намеренно не хочу отвлекаться, как это говорят, от основной темы.
Что ж, геология – дело моей жизни, и, в свою очередь, она потребовала бы серьезного и обстоятельного разговора. Когда-нибудь я расскажу все же о тех приключениях в горах и тайге Дальнего Востока, какие мне довелось пережить только за первых три года работы. О множестве огорчений. И о малом числе удач, таких дорогих мне…
– Уж эту Галку я как-нибудь знаю, – говорила Муза, встопорщенно расхаживая по комнате и задевая всякий раз угол стола. – Знаю, какая она. Тоже мне роковая женщина! Мюссе! Мюссе – это у нее для отвода глаз. Очень он ей нужен.
Я смотрел на нее уже сожалеюще. Муза злилась.
– И вообще, кто такой этот Мюссе? Я даже рот разинул.
«Вот вопрос вопросов! Существовал ли когда-нибудь в природе некто Альфред Мюссе? Не мистифицируют ли нас эти комики французы?..»
– И блокнотик у нее для форса, чтобы думали, будто она художница. – Муза притормозила в очередном «забеге» по комнате и растерла на голых руках пупырышки «гусиной кожи». – Что-то я замерзла. Вика, брось мне клифт – во-он на кровати.
Меня покоробило это словечко из блатного жаргона.
Я и прежде замечал, что Муза без стеснения употребляет в своей речи всякие такие «клифты», «корочки»… Есть необъяснимая связь между языком человека и его внешностью. Прописные физиологи, психологи и лингвисты могут, конечно, с этим не согласиться. Но стоило мне услышать из уст хотя бы Музы подобный «перл», как я всерьез начал подозревать, что ее роскошные волосы, пожалуй, не такое уж откровенное золото. Не крашеные ли они в самом-то деле?..
И вообще красота Музы была какой-то неактивной, замытой и размытой перекисью водорода, неуверенной в себе. Особенно если сравнить Музу с той же Галкой, за которой в глубину веков по ранжиру выстроились Земфира, Кармен, Клеопатра и даже царица Савская с ее бесовскими копытцами.
Наверное, об этом смутно печалилась и сама Муза.
Сегодня она явно была в расстройстве чувств.
Поскользнувшись на лужице, выругала новую жилицу Настю. Но та была неуязвима для окриков. Что-то было в ней от нерушимого в своем деревянном спокойствии идола.
– Что ж – налила?!. Налила – вытеру. Оторвавшись от штопки, Вика сообщила Насте:
– Володька был, знаешь?
– Ну, был и был. Слез-то…
И впрямь ничем ее не удавалось пронять: ни резким словом, ни даже вестью о том, что приходил ухажер…
Остров ей не нравился. На заводе работала себя не щадя и на книжке уже кое-что имела. Но завод ругала. Скорей бы домой, куда-то за Урал, там молочные реки…
Вика обычно ее урезонивала, приводила в припер японского императора:
– Тут даже микадо отдыхал – и ничего, ему нравилось, наверно, а тебе, видишь, нет. Ты, наверно, не такие места видела, да?..
Настя упрямилась:
– Император! Микада! И чего он здесь не видел? Нешто тумана? Нешто ипритки? Нешто этих крыс, что вы здесь порисовали для смеху?
Вика извлекла из сумочки карандаш.
– Ужо подпишем, – усмехнулась она, – чтобы не путали. Подпишем мою вот так: «КЫСА». Муза, а, знаешь, комендантша грозилась, что нашу комнату в стенгазете «обрысуют» за этих кошек.
Муза холодно отозвалась:
– Пусть. В конце концов что за шум, уедем – сотрем. Простой карандаш. Он легко стирается резинкой, и будут чистые обои. Да и обои – их нужно сдирать, потому что клопы. Вот клопы – это действительно гадость. Кстати еще, когда будем уезжать, завернем нашу электроплитку в вощеную бумагу, обвяжем лентой из твоей косички и подарим это неуловимое нарушение правил пожарной безопасности электрикам. Они будут тронуты.
Вошла невзрачненькая Сидоркина – только что с работы, – в узких своих брючках, отглаженных остро, как для воскресной прогулки, но неистребимо пахнущих рыбой. Она поздоровалась как-то равнодушно, рассовала в разные углы комнаты свое рабочее платье, ополоснула над тазом руки и затем уж извлекла из тумбочки хлопчатобумажный пузатый мешочек. Лизнув что-то в нем, счастливо произнесла, будто в мажоре ноту вывела:
– Здравствуй, сахарок!
Глаза ее засветились наслаждением.
Потом она чистенько приоделась, расчесала и схватила сзади мятой ленточкой куцый хвостик выгоревших волос – и ее опять неудержимо повлекло к тумбочке.
– Здравствуй, сахарок! – сказала она, и процедура в точности повторилась.
К этой ее причуде все уже попривыкли, никто не обращал на Сидоркину внимания – и вообще она была девушкой, которую не замечали, будто ее вовсе и не существовало на белом свете.
Ее принимали всерьез только ночью, потому что во сне Сидоркину что-то терзало, и, не просыпаясь, она жалобно-требовательно упрашивала нараспев:
– Подымите, пожалуйста, мне голову. Очень вас прошу, подымите, пожалуйста, мне голову!
Когда с Сидоркиной такое приключилось впервые, никто не смел к ней подойти, не будучи уверенным, лучше или хуже станет оттого, что ей поднимут голову. Просили почему-то Вику – она была помоложе других.
– Слушай, Вика, ну подними же ей голову! Вика подняла. Вика подняла бы и без просьбы, только она поначалу тоже растерялась.
Всего-то и нужно было поднять и опустить Си-доркиной голову – и наваждение исчезало.
И, вздохнув во сне, с глубоким удовлетворением Сидоркина шептала:
– Спасибо-о. Настя сделала вывод:
– Заучилась, бедная.
Сидоркина спросила в тот первый раз у Вики:
– Я кричала что-то ночью?
Делая круглые глаза, Вика ответила со вздохом:
– Знаешь, уж-жасно.
– Ты подняла мне голову?
– Да. Ты же просила!
– Спасибо тебе. Пожалуйста, ты и дальше так делай.
Однако она ни разу не сказала, что ее мучает, в чем, собственно говоря, причина ее странного поведения, а девушки не спрашивали: соблюдали такт… В конечном счете мало ли какие у человека могут быть тайны. Да и если разобраться, как ведет себя во сне любая из них? Никто же сам себя во сне не видел, наверное, и разговаривают, и сбрасывают на пол одеяла… Есть очень во сне буйные. Ну, а за то, что делает человек во сне, он не отвечает. Спасибо, хоть за это не отвечает.
Ночью ли, днем ли, а у каждого из нас, у каждой из этих девчонок есть своя причуда, свой «сахарок». Хорошо, конечно, если «сахарок», а то попадается и «горчичка».
С «горчичкой», конечно, сложнее. Но ведь и один только сахар – это уже не очень-то вкусно, сплошная будет литься патока.
Терпимость вообще ключ не ко всем хитро закрученным случаям жизни, как это уже было сказано. Но если вы любите сахар, а вам вдруг подсунут в качестве принудительного ассортимента еще и горчицу, нельзя сгоряча забывать, что и она имеет все права на существование. Абсолютно равные с сахаром. Весь вопрос в том, что к чему подходит.
РАБЛЕ, ТЕОРИЯ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ И СОНИН ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
На стадионе кричали:
– Судью на сайру!
Дела обстояли серьезно, если уж дошло до такого «оргвывода».
Но я футболом не «болел» и равнодушно прошел мимо стадиона. Я спешил к киоску, в котором выдавали корреспонденцию «до востребования», а заодно можно было купить газету либо книгу. Тут всем писали до востребования, и в ясную погоду, когда на соседний остров прилетал самолет, стоило ожидать, что оттуда катером доставят почту и сюда.
Я избегал встреч с «просто Галкой», но, когда завязано столько знакомств, волей-неволей с кем-то встречаешься, а там, глядь, вот она и Галка…
Сейчас я увидел ее около магазина – она обстоятельно толковала о чем-то с Адмиралом, любителем «поразмять кости» на танцах.
В ее руках были какие-то пакетики и банки с крабами. Крабы стали дефицитным продуктом даже здесь, на востоке, в районах непосредственного их промысла. И этим продуктом Галку снабжали безвозмездно знакомые матросы и штурманы с краболовов. Вообще она не терялась и жила насыщенно – только не так, как Жанна Вертипорох, только не так. Она ни на чьем не была иждивении, разве что не отказывалась от крабов. Но она была очень красивая, просто замечательно красивая. А много ли на свете замечательно красивых девушек, способных устоять перед соблазном нести свою красоту открыто, да еще пофлиртовать чуть-чуть, поводить простачков за нос?..
Я удачно обошел ее, и у киоска вскоре повстречал Музу в пышном, как бы взбитом платье. И вся Муза была праздничная, как ее платье, и воздушно светящаяся. А рядом стояла Вика в очках – тоже праздничная и светящаяся.
Я спросил, как жизнь, как настроение…
– Как жизнь? Ничего себе жизнь, – ответила Муза. – Вот гудок утром загудит – и встрепенешься, кажется, что это паровоз во Владике. Соскучилась я…
– Кто бы мог подумать, что вы такая мамина?
– Да, она такая, – улыбнулась Вика. – Она мамина. У нее к дому тяготение, к уюту.
Подошли к киоску.
– Вы знаете, у Сони сегодня день рождения, – сообщила Вика. – Она сказала, если мы вас увидим, чтобы пригласили. Нужно купить подарок – какую-нибудь книгу.
– Вот Рабле, подарочное издание, три рубля… Мы купим ей Рабле, специально подарочное издание, – сказала Муза, меланхолически окидывая взглядом книжные полки.
Вика позволила себе усомниться.
– Рабле – это вещь, конечно, если подарочное « издание. И содержание такое, что на пустой желудок возбуждает аппетит. Но ведь она и без Рабле способна осилить две банки сгущенного молока зараз.
Муза покивала.
– Это верно. Вовремя вспомнили. Ну, тогда вон ту, перевязанную голубой ленточкой, – «Неизбежность странного мира». Это насчет теории относительности? Она обожает насчет теории относительности. И ленточка в хозяйстве сгодится. Как, Павел?..
Мне о таком увлечении Сони ничего не было известно, но и я тоже «проголосовал» за теорию относительности, в конечном счете за неизбежность странного мира. Со своей стороны я купил десять плиток шоколада «Экстра», чтобы про запас, действуя, наверняка: уж что-что, а шоколад Соня обожала, тут сомневаться не приходилось.
Когда я покупал в магазине шоколад, вдруг застрекотала цикада. Я оглянулся, но девушки в красном свитере не было. Цикада стрекотала где-то между банок с компотом из мирабели и корюшкой в масле.
«Уже рефлекс, – подивился я. – А жаль, что нет той девушки. Чего-то не хватает без нее. Чего-то постоянно ждешь, какого-то события».
Темнело, и, никуда более не заходя, я пошел с девушками в общежитие.
Соня выглядела в своей рубашонке из японского тетрона очень свежо и нарядно. Она никогда не носила ни клипсов, ни сережек, а тут вдруг в мочках ушей у нее я увидел маленькую такую как бы ягоду-брусничку, нанизанную на длинные проволочки. И так Соня нынче была хороша, и так была к лицу ей эта алая брусничка, эта белая рубашонка, что у меня сердце захолонуло от нежности и как бы даже приостановилось.
Похоже, что Соня тоже мне обрадовалась.
– Я думала, что увижу вас в эти дни и приглашу. Но хорошо, что вы встретились с девчонками. А то бы я пошла в гостиницу. Что ж, теперь можно и за стол. Извините, но вина нет.
Зато все остальное, что обычно покупалось под вино в качестве закуски, на столе было, включая прославленную баранью колбасу, знаменитую тем, что ее запасы не иссякали на острове в продолжение всего лета. С болгарскими томатами и баклажанной икрой она была весьма недурна.
– Эх, девчонки, скоро будем во Владике, – завела свою песню Муза. – Разве такой стол мы там сообразим!
– Соответственно – на стипендию, – съязвила Вика. – Вот я, рабочий человек, я закачу…
– Почему на стипендию? – возразила Муза.– Втравим мамку в это полезное начинание. Мама моя в буфете работает, она все достанет.
– Что касается меня, то мне и здесь хорошо, – тихо сказала Соня, разглаживая встопорщенные складки ситцевой юбки.
– Куда уж хорошо, – засмеялась Муза, сморщив сдобный носик. – Только дома пониже да асфальт пожиже.
Я и сам не сообразил, почему вдруг очутился между Музой и Сидоркиной. Вовремя не сориентировался, что ли…
Выпили за здоровье именинницы «Сахалинского освежающего» – было известно, что этот напиток, приготовляемый на Сахалине из ягод лимонника китайского, имеет тонизирующие свойства.
Муза без умолку что-то щебетала и постепенно овладела моим вниманием. Она рассказывала о своем доме, о том, как жили они когда-то в Харбине, и как из семьи ушел отец, теперь уже подполковник, и как был у нее отчим, шофер, он избивал мамку и тоже наконец-то ушел, да и лучше, что ушел, чем такая жизнь… А Муза училась себе, была такая рослая, завлекательная; непонятно, как вышло, что «втянули меня в преступный мир», вот откуда все эти «корочки» и «клифты», до сих пор на языке тарабарщина разная воровская, но не успело засосать ее это болото, сумела выкарабкаться, мать очень переживала, даже в больницу слегла из-за нее – в общем вовремя помогли ей, поддержали, выручили из беды… Решила поступить в техникум – в вуз трудно, а в техникум легче со средним образованием, сразу на третий курс. А мать была против, говорит – и зачем тебе эта «гидромуть» нужна, иди, мол, по торговой части, вот как я, мол, тут хоть с голоду не помрешь. А Музе нравилась именно «гидромуть», иначе поискала бы другой техникум. Кроме того, она знала, что если пойдет по торговой части, то с голоду действительно не пропадет, а душой завянет, обрюзгнет, что ли…
Откровенно говоря, в жизни мало случалось хорошего. Даже влюбиться по-настоящему не влюбилась, а ведь не страхолюдина какая-то, могла бы голову хоть кому закружить.
Настя слушала в пол-уха эти речи Музы и, морщась, прихлебывала «Сахалинский освежающий». По-видимому, ее он недостаточно тонизировал. Наконец не утерпела, выволокла из-под кровати хозяйственную сумку.
– Что ваш квас? Вот вам косорыловка! – хмуро возвестила она, стукнув донцем бутылки по столу. – Хоть чудок градусов, вроде пива…
То был медок, сваренный здесь же, в поселке,– изредка им приторговывали в столовых. Муза, смеясь, чуть со стула не слетела.
– Ой, держите меня! Косорыловка! – и вытерла платочком слезы. – Первобытный юмор…
Воспользовавшись общим оживлением, я пересел к Соне, налил ей в рюмку шикотанского зелья.
– Нет, нет, Павел, я пить не буду, – замахала Соня руками.
– Ну хорошо. Я и не настаиваю. Я тоже не буду пить.
Мы помолчали, сразу оробев. Потом я сказал:
– Соня…
Она быстро-быстро проговорила:
– Не нужно. Не сейчас, Павел! А, была не была! Давайте-ка выпьем все же этой косорыловки – день рождения у меня сегодня или нет? Имею я право или не имею?..
МИР, В КОТОРОМ ВЫ ЖИВЕТЕ…
– Я провожу вас немного, подышу свежим воздухом, – сказала Соня, надевая свой черный с клиньями джемпер.
Воздух был чуть моросисто влажен. Пахло морской капустой.
На корявом, с гнутыми досками мостке через речку («Уберите эту речку») стояли в кружок девушки – так, что и не обойти их («Уберите этих девок»). Они довольно слаженно, сильными голосами пели о том, что «…денег нет, денег нет в карманах узеньких брюк, а жить так хочется без всяких забот и мук…».
На столе ритмично покачивалась тусклая лампочка.
Одна из певиц неожиданно хлопнула меня по плечу.
– О дядя, свитер у тебя хороший!
Я опешил, пробормотал в ответ что-то наудачу. Сразу почему-то вспомнилась Жанна Вертипорох – и я допустил здравое предположение, что эта, которой понравился свитер, тоже в свое время мечтала стать шофером такси.
Соня глухо, но с силой проговорила:
– Ненавижу!
– Кого?
– Вот этих… которым жить так хочется без всяких забот и мук.
Я растерялся.
– Ненависть – это в конечном счете не лучшее из чувств, – сказал я, помешкав, не сразу подбирая нужные слова. – Следовало бы поискать общий с ними язык. Ну, даже как-то побороться с тем дурным, что в них есть. Даже в дружинники ради этого пойти…
Соня вздохнула.
– Можно и в дружинники. Но это всего лишь полдела. Да и потом, чтобы бороться с безобразиями, с разной такой грязью, вовсе не обязательно быть на это уполномоченным, носить в карманчике удостоверение. Вопрос – как бороться? Это ведь нужно умеючи делать. Ну хорошо, а вы… вы знаете, как можно изменить, перевоспитать… таких вот?
Вздохнул и я.
– Э, я был бы Лев Толстой тогда. Я только убежден, что нельзя создавать искусственных барьеров между такими, предположим, как Жанна Вертипорох, как эти певички на мосту, с одной стороны, и между вами, Музой, Викой, Дианой – с другой… Вы должны быть вместе и заодно.
– А мы и так вместе… в общем. Но разговор у нас о частных случаях.
Я остановился.
– Кстати, мне вспомнился один такой частный случай. Вы дали денег Жанне Вертипорох, когда она уезжала. Это как будто не в ваших правилах…
Остановилась и Соня, но так, будто налетела на невидимую в темноте преграду. Я даже испугался, что она ушиблась.
– Нет, нет, – сказала Соня, – это просто от неожиданности… это вы уличили меня в предосудительном поступке. – Она немного успокоилась.– Да, я на самом деле дала ей денег. Но по-иному я с ней никак не сумела бы разговаривать. Я сказала ей: «Ты накрашенная дура». Я так и сказала ей: «ты дура», а что ей можно еще сказать?.. Ты дура, говорю, весь твой прелестный цвет лица при таком образе жизни – с натяжкой до двадцати двух лет, а тебе уже девятнадцать. А потом уже тебе мальчики не станут таскать масло, чтобы ты жарила свои несчастные блинчики. А она говорит: ладно. Все мы, мол, теряем цвет лица так или иначе. Я говорю: да, с той только разницей, что я рассчитываю на хороший цвет лица в худшем случае хотя бы до тридцати пяти лет, а ты на этот срок рассчитывать не можешь. Да и вообще – на что ты можешь рассчитывать?.. Вот я даю тебе деньги, но это чистая случайность, на меня что-то нашло, я презираю таких, как ты, но я даю тебе деньги, которые мне самой вот как нужны, – даю, потому что у тебя действительно безвыходное положение, и уезжай ради бога отсюда, и не связывайся больше ради бога с такими подонками, как этот твой артист-ветеринар. Неужели ты такое, говорю, ничтожество, что даже на муку и масло для себя не заработаешь?.. Вот так мы поговорили славно. Я думала, правда, что после этого разговора она денег у меня не возьмет, но она взяла. Ей еще в завкоме от излишней сентиментальности какую-то сумму отчислили – и подалась она на материк.
Соня говорила напористо, с искренней досадой на Жанну. Я слушал ее и думал, что все-таки у нее задатки воспитательницы, она ведь выложила Жанне все, что и положено было выложить в подобных обстоятельствах, другие слова, более тонкие интонации тут заведомо были бы ни к чему.
Это Жанна, а есть и другие, которые вовсе не так воспитывались, без персональных мотороллеров, то ли сплошь безотцовщина, то ли без матерей. Вот даже Муза. И у Сони с родителями что-то неладно… Нужно все-таки постараться понять этих девчонок. Но и девчонкам… Уважения к самим себе – вот чего им остается иногда пожелать, больше уважения к самим себе.
Я мог бы добавить, что этого самоуважения зачастую недостает и парням, но разговор-то сейчас шёл не о парнях, нам проще, мы неуязвимей…
В мире много противоречий. Но тем интереснее жить в нем – бороться, работать, горюя от поражений и шумно празднуя победы. Здесь, на острове, маленькое звено этого бесконечного мира, полного противоречий. Маленькая его ячейка, вокруг которой плещется безграничная вода – лужица, если разобраться. Океан, если говорить всерьез. Для человека – океан.
В сущности, многое зависит еще и от проекции, милые девушки: крохотный Шикотан может стать огромным, как вселенная. В зависимости от того, светит ли солнце, брызжет ли дождь, цвет юпитеров, образующих эту проекцию, меняется; тем лучше, что он переменчив, что он непостоянен. Можно отвлечься после нещедрого солнца. Можно обсохнуть после унылого дождя. Распрямив плечи, можно отряхнуть с них докучливые хлопья тумана.
Точнее говоря, все зависит от взгляда на вещи. Глаза должны, быть как юпитеры, цвет которых по ходу действия можно переключить. Черт побери, они для того и дарованы человеку, чтобы использовать их с наибольшей разрешающей способностью, на полную светосилу!
ПОГОВОРИМ, КАК КОММУНИСТ С КОММУНИСТОМ…
Собственно, с острова пришло время уезжать: Соне, Музе, Динке, еще многим и многим – учиться, мне – в отпуск, к маме, в любую сторону Советского Союза… Прежде всего к: маме – я давно не видел мамы, это свинство забыть о ней совсем…
Я мог бы и раньше уехать – так и быть, с заездом в Южно-Сахалинск, чтобы потолковать в обкоме комсомола обо всем, что узнал и увидел. Но без Сони я уже не мог…
Хотелось бы повстречаться и с Машей Ростовцевой, чтобы вручить ей грамоту из рук в руки, для верности, для собственного успокоения.
Мы решили с Соней в последний раз пройтись на Матокутан. Уже начался октябрь, а пятого числа ожидали пароход. Но на острове в узких бухтах вода стала теплей, чем летом.
Соня вышла заспанная и невыспавшаяся. Она постоянно недосыпала – вероятно, из-за боязни пропустить что-нибудь интересное и значительное, что могло бы произойти в мире, пока она спит.
Как обычно, мы прошли к самой горловине бухты, куда доносился слабеющий шум океанского прибоя, где вода была позлей, и расположились на давно облюбованном дощатом щите.
