Текст книги "Съешьте сердце кита"

Автор книги: Леонид Пасенюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Теперь Соня стала похожа на девушку со значком Гагарина. Только у Сони был мягче взгляд – всеми помыслами своими она оставалась пока на земле.

Я ВАМ НЕ ПРОТОПЛАЗМА КАКАЯ-НИБУДЬ…

После заседания комитета комсомола, на котором, говоря официально, обсуждались вопросы быта и досуга девушек, мы гурьбой вышли в заводской двор.

– Кстати, не много ли вашего брата уезжает отсюда с каждым рейсовым пароходом? – спросил я, вспомнив битком набитые людьми плашкоуты в то туманное утро. – Ведь путина еще продолжается…

Комитетчица Надя Злобина, девушка серьезная и с математическим складом ума, успокоила меня:

– Если считать среднеарифметически, то пока все нормально. Уезжают не обязательно девушки. Ведь народу разного на острове много. Сейчас отсюда просто ни к чему, ну, просто грех уезжать…

Я попытался уточнить, как это – «если считать среднеарифметически», но Надя вдруг предложила:

– Давайте сходим к директору завода, у него как раз приемные часы. Вот и послушаете тех, кто стремится отсюда уехать. Р1ногда бывает занятно послушать, вроде бы в какой-то пьесе действие происходит, такие типчики – ну, почти кругом со знаком минус…

А что ж, это и впрямь был резон – посидеть там, послушать, какие претензии предъявляют девушки начальству, о чем хлопочут, чего добиваются.

Когда мы рука об руку с Надей протиснулись в кабинет директора, «хлопотали» пока что мужчины – бригада пожилых сезонников. Эти были откровенны в своих претензиях. Приехали они сюда за длинным рублем и не скрывали этого. Работали грузчиками. И жаловались, что зарабатывают мало, что им нет выгоды в такую даль ехать и остаться «при своих интересах», что на подноске ящиков от мойки будто бы не учитываются неудобства подходов, параметры груза и так далее.

Все же оказалось, что параметры и неудобства учитываются, это было подтверждено документами.

– Когда я грузил плашко, я куда больше зарабатывал, – не унимался худой морщинистый грузчик, и рот у него был открыт, даже когда он молчал. – Правда, упирался рогами, как положено быть, это точно, зато и гроши имел.

Терпеливо его выслушав, директор – еще молодой, но лысоватый мужчина со смешливыми глазами, выдержавший за годы руководства сотни, а то и тысячи таких наскоков, – сказал в свою очередь:

– А вам известно, что до вас на переноске ящиков работали ребята-студенты – и справлялись, и зарабатывали побольше вашего? Правда, правда, мы можем поднять наряды, ведомости – сами убедитесь.

– Не знаю, как уж они пахали, – развел руками сезонник, устремив взгляд куда-то поверх головы директора. – Уж я мастер пахать, но так пахать, как эти студенты… Им вообще-то хорошая характеристика нужна для комсомола, вот что им нужно, а нам она для какой надобности?..

– Вот это-то и плохо, что вам она без надобности, – огорченно заметил директор. – А еще хуже, что на работу вы иной раз приходите пьяными. Вот вы, лично вы, – разве не вас я на прошлой неделе прогнал с территории завода?

– Э, товарищ директор, с кем не бывает…

– Ну, это вы бросьте!

Между тем одна из девчонок, чинно рассевшихся на стульях вдоль стены, уже наступала на директора завода с более убедительной, как ей хотелось думать, аргументацией:

– Я должна уехать. У меня кончился срок командировки от Приморского комбината.

– По нашей просьбе вам ее продлят.

– А зачем? Путина к концу, рыбы все равно почти что нет, а если и есть, то вот такая мацапуренькая, и в руки ее не возьмешь.

– Подойдет покрупнее туда, к концу сентября. Тогда девушка выпалила свой последний «аргумент», и неубедительный и нелогичный:

– Мой папка тоже ловит сайру. Но он не ловит такую дохлую. Он вот какую ловит. – Показала что-то чересчур длинную. – Сама видела…

– Вот я и поговорю с твоим папкой, что ты хочешь сбежать. Дезертировать, а?.. Он кто, папка-то твой?..

– Капитаном сейнера он. Матвеев… Только я не дезертировать, мой срок кончился… А рыба, сами знаете, какая…

Затем пожилая работница попросила в связи с состоянием здоровья перевода на более легкую работу, на перчик.

– А сейчас вы разве не на перчике?

Стоять «на перчике» – значило выполнять самую легкую работу в цехе: посыпать сайру сверху перчиком, крошкой лаврового листа…

– Нет, я на баночке.

– Добро, мы вас переведем. На баночке действительно нужен кто-то помоложе, там успевай только поворачиваться.

Но любопытнее всего было в этом почти сыгранном, спевшемся хоре выступление довольно энергичной, чуточку нахальной девицы, требовавшей расчета, на что она не могла претендовать ни по какой статье: ни по срокам договора, ни по болезни, ни хотя бы по семейным обстоятельствам. Тем не менее девица, потрясая светло-пепельными редкого оттенка кудрями, настойчиво доказывала, что у нее больная мать (справки или заверенного врачом телеграфного вызова у нее, конечно, не было).

– У матери нервная система, понимаете вы или нет, что такое нервная система? – негодующе наскакивала она.

– А раньше, когда заключался договор, вы этого не знали? Насчет этой самой «нервной системы»?

– Нет, я ничего не знала, если бы знала, я бы не поехала. А теперь у нее нервная система, и я прошу расчет.

Директор попытался что-то втолковать ей: вскоре, мол, все разъедутся по домам, путина, так или иначе, к концу, лишний месяц даже на чьей-то нервной системе вряд ли отразится болезненно.

– Это вас, наверное, пустяковое землетрясение напугало – вот что было на днях, – осторожно предположил он.

Девица досадливо отмахнулась.

– Э, какое там землетрясение!..

Конечно, если бы она сама придумала этот резон, то и сыграла бы на нем, а теперь было уже поздно. Немного подумав, она отыскала еще одну причину, лишавшую ее на острове сна и покоя.

– И вообще, чтобы вы знали, жить тут невозможно, уже холода какие, замерзаем мы, печек в общежитии нет. Потом шнырят тут всякие в общежитиях, тапочки у меня стащили!

Директор посочувствовал не без иронии:

– Большая потеря. А кто, собственно, шнырит-то?

– Кто, кто!.. Известно. Мужской род…

– Ну что ж. Отправим пароход со студентами, перевезем вас в другое общежитие, которое получше. Чтобы с печками…

– Не нужно нас перевозить. Мы и пешка́ можем дойти, нам чтоб только печки были… – Но это уже, кажется, вступила в разговор – чтобы дуэтом – девушка с несколько другими мотивами, с несколько отличным от товаркиного темпераментом А то въеду отсюда и расчета мне вашего не нуясно, сяду и въеду. У вас вот ничего не болит, а мне здесь не климат, у меня голова болит и давление…

– «Сяду и въеду», – повторил директор, задумчиво глядя на молодую женщину. – Что ж, это серьезное предупреждение. Это, как пишут в иных дипломатических документах, первое серьезное предупреждение. Полагаю, что мы с вами тянуть резину не станем – извините мне этот недипломатический словарь – и до сотого предупреждения дело не дойдет. Обещаю вам, что вы уедете гораздо раньше.

А та, у матери которой «нервная система», выводила свое:

– Жить холодно, понимаете вы это?.. Понимаете вы, что тут песню поют: «Шикотан не Аргентина и не знойный Уругвай. Здесь такая холодина, хоть ложись и помирай». Это вам как?.. А еще мужской род шнырит…

Директор не имел права рассчитывать людей по таким голословным их заявлениям, иногда наивным, иногда попросту смешным. Путина все-таки еще продолжалась. Сайра поступала. Он трудно искал слова, которые и не обидели бы девушек и в то же время показали всю несостоятельность их притязаний.

Он пробормотал, выигрывая минуты:

– То, видите ли, плохо, что нет мужского рода, а то он прямо уже так и шнырит.

Он был терпелив. Другой на его месте, выслушав с десяток подобных «арий», взъерепенился и начал бы грохотать кулаком по столу. Но директор всякий раз старался кончить дело миром, и хотя не всякий раз, но часто ему это удавалось.

– А вообще, – вдруг уже в голос заголосила девушка – прямая наследница маминой неблагополучной «нервной системы», – я вам не протоплазма какая-нибудь сырая, Я человек такой: вы ко мне не прикасайтесь, а войдите в мое положение, чтобы я могла…

И впервые директор проговорил резко:

– Не хочу я входить в ваше положение! Нет у меня такого желания. Не тот случай. Договор у вас на руках, сроки в нем указаны, сами вы живы-здоровы – извольте работать. И, кстати, не мешайте работать другим. Все. Разговор с вами окончен. Что там у вас, Петрова?

Но с Петровой разговор не состоялся.

В кабинет стремительно вошла фельдшерица местной больницы и сказала, еще не отдышавшись:

– Филипп Иванович, извините, пожалуйста, но у меня к вам срочное дело: может погибнуть человек. Помогите.

– Какой человек? Какая нужна помощь?

– Нужно отвезти на Кунашир, в райбольницу, Жанну Вертипорох.

– Жанну Вертипорох?.. Какую Жанну Вертипорох?.. Ту самую, злостную прогульщицу?!

Фельдшерица сухо поджала губы.

– Этого я не знаю. Сейчас она больна.

– А что еще с ней?

Фельдшерица наклонилась над столом, шепнула одно только слово.

– Гм… – Директор тоже понизил голос: – Новое дело. Как же это вы напортачили с ней?

– Филипп Иванович! – оскорбленно воскликнула женщина. – Можно все-таки выбирать выражения. – И опять наклонясь: – Она сама…

Директор расстроенно замахал руками, встал» подошел к окну.

– А вы тут сами, на месте, разве не в состоянии привести ее в чувство?

– Нет, уже поздно. Ее нужно в районную больницу.

– «Пассажир» не ходит, машина в ремонте.

– А если на каком-нибудь рыбацком сейнере?

– Над сейнерами я не властен. Им нужно план выполнять, а не… а не таких вот развозит по больницам.

– Она умереть может…

Директор вернулся к столу.

– Ладно. Приема сегодня не будет. Завтра, как всегда, от четырех до пяти. Пойдем в диспетчерскую, может, устроим эту Жанну на какое судно, чтобы с заходом в Южно-Курильск.

Уже в дверях, пропуская вперед девушку с «нервной системой», он сказал ей не без раздражения:

– Так вот: насчет того, протоплазма вы или нет, не берусь судить, вам это виднее. А мужчины в общежитиях действительно «шнырят» – это я уже понял.

…На улице Надя спросила:

– Слышали?

– Речи ваших девчонок, что ли?..

– Да нет. Насчет Жанны Вертипорох.

– Краем уха. Вы же все, как сороки, сразу застрекотали в коридоре.

– Вот уж точно на этой Жанне минусов негде ставить. Вся отрицательная.

– Ну уж, – усомнился я не очень активно. – А вы бы немного пораньше к ней присмотрелись,, когда, может, она еще не была сплошь такой отрицательной. Вот и получилось, что минусов накопилась некая критическая масса. Вот вам теперь и трах-бах!

– Не сообразили, – искренне погоревала вместе со мной Надя. – Да и разве обо всех все знаешь, все упомнишь? Мы же тут не какие-нибудь штатные, мы работаем на сайре, как волы. Придешь с работы – земли под собой не чуешь. Да еще плюс ко всему начались занятия в вечерней школе…

Я посмотрел на нее сверху вниз – на маленькую такую и неказистую. И ничего не стал более говорить. Она, эта Надя, и впрямь не семи пядей во лбу. Не разорваться же ей…

– Куда вы сейчас? – спросила она.

– А туда, – махнул я рукой, – наверное, туда… Ладя поняла.

– Ну пойдем, – сказала она покорно. – Раз нужно. Она вообще-то очень такая симпатичная, могла бы стать хоть кем, хоть актрисой. Вы ее видели?..

– Видел.

ДЕВКА СОВСЕМ БЕЗ ПОНЯТИЯ

Я и сам не понимал, каким образом очутился в этой комнате. Кажется, меня попросили помочь вынести Жанну к машине. Но не было пока носилок. Побежали искать санитарные носилки.

А я так и остался стоять здесь, растерянно оглядываясь, ища взглядом Надю, которая куда-то запропала в сутолоке.

По-прежнему флагом капитуляции – на этот раз безоговорочной – свисал из выбитой форточки край полотенца с чем там, с дракончиками, что ли?.. По-прежнему висела в изголовье Лидки-ученицы еловая шишечка на резинке – для забавы и отвлечения. Только самой Лидки не было – верно, работала. На старом месте стояли и электроплитка со сковородкой, только не видно было на ней малокровных блинчиков.

Что было не по-прежнему, что резало глаза нестерпимо, так это белое лицо Жанны, слипшиеся от пота пряди волос, искусанные губы с нелепо размазанной помадой. Чтобы не смотреть на нее, я вышел в коридор.

А здесь уже столпились, уже судачили девушки, многоопытные девушки, которым казалось, что они знают все и которые еще решительно ничего не знали, для которых все было тайна, что связано с мужчиной, с рождением ребенка, с муками женщины, с ее горестными слезами и влюбленным смехом.

Откуда-то шла Соня. На ходу она недоуменно пожимала плечами:

– Девка совсем без понятия…

Я тоже пожал плечами.

В комнату и из комнаты сновали какие-то добровольные не то акушерки, не то сестры милосердия, не то просто сочувствующие, жалельщицы, у которых глаза всегда на мокром месте.

Заглядывая через плечи столпившихся в приоткрытую дверь, девушка с погончиками, она же шустренькая, она же шикотаночка, она же Маруся Бондаренко, сказала с тайным удовлетворением:

– Вот, девчонки, вот они – гримасы нашей жизни! – У нее вроде бы негодующе встопорщились крылышки погон.

– Ты, кажется, знаешь, кто он? – спросила Соня у шустренькой, с которой немного успела познакомиться. – Кто он, этот подлец?

– Какое это имеет теперь значение? – как-то слишком устало для своего вида и поведения, как-то даже по-мужски ответила та. – Ветстудент он, но не просто ветврачом будет, а он в цирке дрессировщиком выступать будет. Им, дрессировщикам, нужно разбираться в болезнях зверей… В общем артист он.

Она сказала это как бы даже с ноткой уважения: все-таки артист!

– Артист, – покачала головой Соня. – Пожалуй, это заметно, что артист. Это уже вполне прояснилось.

Я между тем заметил и девушку со значком Гагарина, с почти неразличимо на бледном личике сжатыми губами, но она единственная здесь не интересовалась Жанной, она прошла в соседнюю комнату с полотенцем через плечо, свежеумытая, очень уж хрупкая, и веснушечки у нее обозначились как-то ненадежно, тронь их – посыплются. Только глаза горели серым, холодным огнем, и все здесь представлялось для них мелочью, несущественным, несерьезным…

Появилась откуда-то и девушка с цикадой. У нее все еще стрекотал давнишний кузнечик, а может, уже другой, будто машинка внутри какая. Одета она была теперь посветлее, в цветастое платье, собранное в талии, внизу обручем, и улыбалась непонятно чему, и кузнечик стрекотал очень уместно по отношению к платью, что обручем, и непонятной улыбке. Но и кузнечик и девушка в своем светлом платье были тут совершенно лишними, в этой комнате, около этой смятенной, тихо страдающей, тихо исходящей криком стыда и боли Жанны с боевой фамилией Вертипорох.

Девушка с кузнечиком все улыбалась, но ей можно было простить, потому что улыбка ее была давнишней и ни к чему, что здесь происходило, отношения не имела, никого не задевала.

Вскоре девушка ушла, а в полутемном коридоре как будто остался неуловимый свет – отблеск ее улыбки, как будто все звучал и звучал приглушенно непутевый стрекот цикады. Она ушла, наивно задиристая, чудаковатая и отчужденная.

– С Машей тоже так было, наверно, – грустно сказала Соня.

– Как – было? С какой Машей?

– С Ростовцевой. С той, для которой вы привезли грамоту обкома комсомола. Ее тоже кто-то обманул, девушку легко обмануть. Но она родила. Не знаю, что она испытывала или испытывает сейчас, но она родила. Она такая болезненная, Маша, такая прозрачная… И этот ребенок на руках. Может, даже лучше, что у Жанны… так вот,.. А то какая была бы из нее мать!

Кто его знает! Рождение ребенка – акт не только физиологический, но и психологический, он способен потрясти молодую женщину до самых ее глубинных основ и вызвать дремлющие в ней светлые силы, врожденную доброту. Всякий раз рождение человека можно только приветствовать, бить в литавры, и чтобы пронзительной медью кричали фанфары, если мальчик, и чтобы проникновенно выпевали, задыхаясь и пришепетывая от умиления, флейты, если девочка…

Но Жанна рассудила по-своему. Что ж, ей виднее. Только жаль, что в этот раз не будут пронзительной медью кричать фанфары, не запоют умилительно флейты.

Жанна отняла у мира капельку музыки.

ШУМЯТ ТРОПИЧЕСКИЕ циклоны

Над островом чередой проносились циклоны: кряду несколько дней лил обычно дождь, лил, не останавливаясь ни на минуту, и вдруг иссякал весь до капли. Сияло солнце, воздух, насыщенный влагой, был банно душен, становилось как-то сладостно, разморенно, ничего не хотелось делать, а только бы нежиться в нежданных потоках тепла.

Таков был тропический циклон, за промозглым холодом которого, как исполинский пушистый веник, влачилась духота тех краев, где произрастают кокосовые пальмы и аллигаторовы груши. И казалось, что даже пахло чем-то незнакомым, какой-то вроде бы розовой дынной мякотью.

На острове устанавливались жаркие дни – три, четыре, пять, – и неубедительной, непрочной казалась эта всеблагость стихий после диких тайфунных ливней и унылых, на неделю замешанных туманов.

Но в нынешнем году солнечных деньков осенью все же набиралось немало. Весь сентябрь был прозрачен, светел и тихозвонен, как тонкая поделка из стекла: урони – разобьется.

Недаром искони назывался этот клочок Курил невдалеке от Японии – Лучшим местом. Именно «Лучшее место» и означал Шикотан в переводе с языка айнов. Айнам здесь пришлось, правда, несладко. Завезли их когда-то японцы с Северных Курил насильственно и принудили заниматься посевами, огородами, разведением скота. Было это непривычно «мохнатым курильцам», приспособленным к более суровым условиям бытия, к зверобойному промыслу.

На Шикотане айны зачахли, почти вымерли. А между тем земля шикотанская к пришельцу всегда добра, и уж чем-чем, а скотоводством можно бы здесь заниматься с большим размахом. Во всем в природе сквозят здесь такая откровенность и приятие, и даже вот японский микадо чем-то прельщался некогда на Шикотане.

Вот на этом попадаешься – ищешь ярких красок и выразительных для них определений, а ярких красок нет, все пейзажи острова выполнены в приглушенной, но теплой тональности, в одной цветовой гамме, имеющей множество неопределимых на слух, почти невидимых глазу оттенков-звучаний.

Нужно долго прожить на острове, чтобы уловить, наконец, откуда вся эта прелесть его. Она, вероятно, оттого, что катаклизмы, потрясавшие некогда эту часть земного шара, здесь уже не напоминают о себе жестоко и обнаженно. Рельеф повсеместно сглажен, и камень, эта извечно мрачная материя, укрыт от взоров под бамбуковыми, рододендроновыми и можжевеловыми коврами-заплатами, их умиротворенный блеск отзывается в душе человека вроде бы и минором, но минором торжественным.

Камень в разъятом своем естестве виден только над морем, он громоздится здесь кручами, расступается надежными бухтами, в которых дремлют корабли, увешанные гроздьями зеркальных ламп и ожерельями вяленой сайры.

Он все может, камень, его силы неизмеренны, он клокотал когда-то вулканическим расплавом, и лился, и шипел пузырями, и всплескивался огненной пеной, и дрожью давнего его буйства до сих пор сотрясается временами остров, колебля деревянные дома, пугая людей. В общем-то жив курилка! И камень еще под градусом! Он еще во хмелю, где-то в скрытых своих безднах, где-то бродит там шипучее тесто радиоактивного распада и в подкоровых нервных центрах пухнет, выгибается эпилептически магма… На соседних островах она нет-нет да и вырвется, бешеная, наружу, здесь же утихомирилась, дремлет. Здесь заплеснула и ублажила это сатанинское кипение планетной плоти зеленая хлорофилловая кровь. Здесь зреют-колосятся травы, и под их густой тяжестью никнут сопки, оползают их вершины и уже даже не представишь себе, что и они когда-то корчились в первозданном хаосе, что их склоны дыбились расщепленно, что вместо выположенных долин разверзались у их подошв пропасти, что низвергаясь, громовые камнепады секли зигзагами частую в ночи искру, и потоки серных расплавов, жутко бормоча, извивались в расщелинах, и дымом, дымом вселенского пожарища заволакивало все окрест.

А нынче над островом проносятся тропические циклоны, опаивая его землю приворотень-зодой, дуют тугие приворотень-ветры, дуют-раздувают девушкам юбки (которые бочонками и колоколами), космато ерошат им волосы, которые с укладкой и стриженные прямо, без затей.

Возвращаясь из очередного маршрута, я прямо с рюкзаком и молотком в руке направился по обыкновению проведать девушек: как живут, чем собираются заняться вечером…

Шел я мимо речки, где веселый девчачий народ полоскал свое бельишко разного колера и фасона, и торопился пройти это опасное место, над которым с повизгом летала частушечка:

 
Уберите эту речку,
Чтобы не было воды.
Уберите этих девок,
Чтобы не было беды!
 

«Фольклор, фольклор, – облегченно вздохнул я, – сплошное на острове устное сочинительство. Ну, кажется, пронесло, не задели…»

Но обрадовался преждевременно, потому что сзади тотчас крикнули задорно:

– Дядя, куда торопишься?! Не боись! Нам не нужна твоя сберкнижка!

Поздно! Я был уже далеко, вне досягаемости злых язычков, и весело нашептывал: «Уберите этих девок… Уберите их, потому что они тоже стихия, способная клокотать огненным расплавом и рушить любые берега!»

В конечном счете здорово, что они такие. Что им не нужна ничья сберкнижка.

Шумят над островом тропические циклоны. Будто началась материковая весна, так тепло и так вольно дышится. Раздувает шалым приворотень-ветром юбки, которые бочонками и колоколами, треплет блузки, которые бесхитростны, как сорочки у бравых парней. Сквозь волосы, спелой травой оплетающие лица, липнущие к губам, разбойно взблескивают глаза, и губы дрожат, пухнут от сдерживаемого смеха: «Уберите эту речку…»

Я постучал в комнату номер восемнадцать: здесь жила еще недавно Жанна Вертипорох. За дверью сказали как будто «да». Я вошел.

На кровати лежал кто-то, с головой укрытый бордового цвета одеялом, и никого больше в комнате не было.

– Простите, я хотел узнать, что с Жанной…

– А вы, часом, не ветеринарный студент?

– Нет.

– Жанна уехала.

– Как уехала? Она же была больна. Ее еще в больницу увозили…

Голос, доносившийся из-под одеяла обесцвеченно-монотонно, все же показался мне знакомым.

– Ей Соня Нелюбина дала денег, потому что у той ни гроша, а еще немного местком выделил… Не знаю, за какие трудовые натуги.

– Соня дала денег?

– Дала, а что?..

– Не похоже на Соню, чтобы такая благотворительность…

– Бросьте вы! Какая уж она ни есть, Жанна, но не пропадать же ей на корню, у всех на глазах. Не хочешь работать – катись, мы тебе даже денег дадим на проезд и харчишки. Может, на материке придешь в чувство, там для этого более подходящие условия. Я ей тоже немного дала. Много – такой пожалела, а немножко – пусть пользуется.

Выслушав это, я сказал:

– Откройтесь же вы наконец!

Одеяло шевельнулось, выпростались русые волосы и красный, как бы обожженный солнцем лоб, . почти неразличимыми щелочками сверкнули и потухли глаза.

– Здрасьте, Павел. И не смотрите на меня, пожалуйста. Я то, что раньше называлось Дианой Стрелец.

– Ба, ба, ба! Здорово, Дина! Как вы здесь очутились, вы ведь жили в другой комнате?

– Сменила прописку. Лидка попросила – вот которая в вечернюю школу ходит, чтобы я ей с математикой помогла.

– Да, но что же это с вами приключилось?

– Я ходила на сопку четыреста двенадцать. Жила с девчонками, еще в той комнате – они какие-то унылые девчонки! Их ничто не интересует. Сидят себе на кроватях, а то ходят на осточертевшие эти танцы, возвращаются в пылюке и жалуются, что скучно, что скорее бы домой… А какой чудесный остров! Они его не знают… Ну, я и пошла сама.

Диана подтянула одеяло жутко бордового цвета. Осталась видна только полоска лба, отблескивающего червонной медью.

– Там, знаете, как здорово? Там есть такая береза, ее стволы стелются почти над землей и образуют как бы изогнутые рамы, а в те рамы видна бухта наша, и поселок, и сейнера – и так все это весело, все нарядно. И там еще между двух холмов виден клин океана в барашках, будто тельник на груди моряка…

– Смотрите, как у вас получается, – сказал я. – Вроде стихи…

– Да, да, да! А сверху видна вся эта земля, весь Шикотан и Край Света тоже.

– Покажите ваше лицо. Ипритка?..

– Она. Сумах ядовитый… Я там, знаете, поспала немного. И вообще это было давно, с неделю назад. А вчера волдырчики повыступали на теле, зуд ужасный. Ну, я еще в ночь сходила на работу, а сейчас вот лежу. Глаза почти не раскрываются, позапухли. Такая гадость… хуже яда. Яд хоть высосать можно, если змея укусит, а ипритка входит в тело незаметно и таится. А потом – через неделю или две – нате вам, пожалста!

Она шевельнула под одеялом рукой. – Там, на подоконнике, ипритка. Три каких-то вида. Один – точно ипритка, потому что все они лежали у меня за пазухой, а теперь у меня такой образовался пояс из волдырей.

– Каракатица тоже ваш трофей?

– Ага.

– Зачем она вам?

– А так, поймала в прибое. Можно сварить для пробы, их ведь едят, но вот некстати слегла. Нужно Музе сказать, она знает в них толк. Ее конфетами не корми – дай пожевать каракатицу.

Я смотрел на нее, на эту девушку, сознательно привившую себе пренеприятнейшую болезнь, чтобы узнать, как справятся с нею упрямый дух и тренированное тело, и думал, что она так же спокойно, если придется, привьет себе чуму, или холеру, или какую-нибудь новую болезнь, чтобы выведать, как с ней надобно людям бороться. Диана была из племени героических людей.

Рубенс, и Ренуар, и даже пасторальный Буше, писавшие классических Диан, – все они жалкие дилетанты. И Рубенса и Ренуара ослепляла пышная, по-осеннему изобильная натура. Но Диана никогда не была склонной к полноте. Она имела талию на загляденье! Короче, образцовая Диана – это Динка Стрелец. С ее остро удлиненным лицом, с сухими формами прирожденной охотницы и следопыта, с ожогами от ипритки. Вот образцовая Диана, если на то пошло.

Я предложил с усмешкой:

– Теперь вам осталось только поспать на гвоздях.

– Почему же на гвоздях?

– Был такой у Чернышевского чудак Рахметов.

– Ну да, как же, знакома…

– Он закалял свою волю, спал на гвоздях… ел только грубую пищу.

Диана засмеялась.

– Ну да, знаем мы его грубую пищу! Бифштексы из говядины! Это он недурно устроился. Это и я бы так сумела… – Она разом оборвала смех, приумолкла. – Спать на гвоздях – ерунда, конечно. Но в жизни нужно быть готовым ко многому и заранее вырабатывать иммунитет.

Я смотрел на ее обезображенное лицо уважительно. Я думал, что должны же быть какие-то истоки, причины того неистового явления, которое именуется Дианой Стрелец. Должны быть родители, способные сообщить дочери такую неистовость, жадность к познанию жизни в самых разных ее проявлениях.

– Кто ваши родители, Диана?

– О, мои папка с мамкой чудные! Они служили радистами в противовоздушной обороне, это называлось ВНОС, что ли, а может быть, как-то по-другому… Там они и поженились, еще на войне. А сейчас папка – машинист тепловоза, а мамка – мамка работает в овощном совхозе. Вот и все мои родители.

Обыкновенные родители…

Я листал томик Мельникоза-Печерского (что-то о княжне Таракановой), прислушиваясь в то же время к торопливому говорку девушки, поверженной иприткой в постель.

Диана, которой порядком наскучило лежать здесь в одиночестве, жаловалась в шутку, что вот только влюбиться ей еще не удалось, нет подходящих парней, не встречаются. Ей по душе парни сильные, спортсмены (точнее, боксеры), с такими не страшно хоть где… Но, с другой стороны, эти боксеры обычно туповаты, то ли дело юноши в очках, эти несравнимо тоньше, с ними интересней дружить, у них такое выражение лица… А что они зачастую слабы физически, так это и не важно, в крайнем случае у нее, у Динки, силенок за двоих…

Я взял с подоконника ее карманное зеркальце и перочинным ножом накрошил на него таблетку стрептоцида.

– Ну, хорошо, сильный вы, героический вы человек. Довольно стесняться. Вообразите, что я доктор. Я даже сам удивляюсь, почему я не доктор – при моих способностях к врачеванию. Покажитесь. Ну, вот так. Я засыплю вам, где можно, ранки стрептоцидом. Вы чем-нибудь вообще мажетесь?

– А мазаться ничем нельзя. Вакцины против ипритки тоже еще не придумали. Нужно горячие угли прикладывать к этим струпьям, что после волдырей образуются, а углей нет. Но можно еще и уксусные примочки. Уксусные примочки я уже делала.

– Вот и прекрасно. А теперь мы сверху стрептоцидом… Если он не поможет, то и не повредит, пожалуй.

На Диану невозможно было долго смотреть. Веки заплыли. Лицо опухло. Мелкие волдырчики полопались, слились кое-где в сплошной ожог. Но температуры, как у других девчонок, пострадавших от ипритки, у нее не было.

– Только зуд, – жаловалась она. – Вчера, до уксусных примочек, прямо нестерпимый был зуд. Теперь легче. Месяц, как некоторые, валяться в постели я не намерена. К вечеру, когда станет потемнее, поднимусь. Сыграть вам на гитаре?.. Вот только что и осталось от Жанки – гитара. Почему-то она не взяла ее с собой.

Я увлекся врачеванием и помотал головой отвлеченно.

– Нет, не нужно. Не нужно играть на гитаре. Старая она прелестница, старый хитрый музыкальный инструмент! Боюсь гитары… А вы знаете, я рассчитывал организовать сегодня культпоход на Матокутан. Заглянул к Соне, а она тоже больна – лежит, съела чуть ли не пару банок сгущенки.

Диана улыбнулась запекшимися губами и опять потащила одеяло к самым глазам,

– Беда ее будущему мужу. Обдерет она его, как липку. Любит сладкое до чертей, ну прямо как медведь. И кто бы мог подумать, такая серьезная девушка…

– Что ж, теперь поход отменяется, – разочарованно сказал я. – Пойду, что ли, в одиночном порядке. Конечно, интересней, если бы со мной пошел от «медведь»… который пострадал от самозабвенной любви к сладкому. Или с вами, Дина… Диана огорченно подшмыгнула.

– Я бы пошла, я и вчера еще днем купалась, уже с волдырчиками. Но сегодня лицо… понимаете, лицо…

При всей героичности натуры она оставалась все-таки девушкой, для которой вовсе не безразлично, уродлива она или нет. Идти с таким лицом, как это бордовое одеяло, ну уж… как бы не так!

– Что ж, оставайтесь. Ничего не попишешь, Я еще проведаю вас. А где, кстати, Лида из этой комнаты?

– Сейчас на работе. Но ее и вечером почти никогда не бывает: учится. Все мы, все мы, боже ты мой, еще только учимся! Когда же дорвемся до дела?

ПРОСТО ГАЛКА

Я пошел к Матокутану не по дороге, а попытался спрямить расстояние. Но вскоре залез в такие дебри ощетиненного и высокого здесь бамбука, что уже не рад был ни своей затее, ни проглянувшему между елей Матокутану. Того и гляди мог влететь в злополучную ипритку. К тому же берега Мато-кутана в этой конечной своей части оказались заболоченными. Наконец я забрался в топкую залипучую грязь и еле выкарабкался из нее.

Решил обойти Матокутан по дуге, чтобы попасть на противоположный берег. Хотя тут во множестве впадали в бухту ручьи и речушки, чуть подальше, на проезжей дороге, через них были сооружены мостки незамысловатых конструкций и незавидной прочности.