Текст книги "Съешьте сердце кита"

Автор книги: Леонид Пасенюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Ксения опустила голову.

– Да, Игорь, – сказала она механически и тотчас перевела разговор на другое. – Вот жевать у нас нечего, душенька-подруженька. Несколько банок консервов – и… и все, пожалуй.

По ее расчетам, отряду должны были вот-вот доставить муку. Но как? Да и забыли, может, о муке в будничной сумятице?! Ведь в партии не знают о бедствии, постигшем отряд. Рации нет. На реке обнажились перекаты, местами она почти пересохла. Связи, по существу, никакой… А работы уйма.

Ксения ломала голову над тем, где можно сесть самолету, если он прилетит. Такого места не находилось. Были, правда, три косы поблизости от лагеря: Тонкая, Звонкая и Прозрачная. Но косы действительно отвечали своим названиям. Прозрачная только местами поднималась над водой, невдалеке от Звонкой нависли глыбы известняков, готовые вот-вот сорваться вниз, а Тонкая… – что ж, она была «тонкая», на ней самолету не развернуться, не сесть и не взлететь. Оставалось одно: сбрасывать муку в мешках!

Так и случилось: самолет прилетел, покружился, сбросил мешки с почтой, а со второго захода полетели мешки с мукой. Один упал в воду. А остальные два взорвались на берегу, как бомбы, захлестнув палатку и людей, стоявших поблизости, облаком удушливой белой пыли.

– Дур-рачье, – сказал, отплевываясь, Мамонов. – Дур-раки, а?.. Ведь вот – их не сеют, не поливают, они сами растут. Ну, кому это взбрело в голову так сбрасывать муку? Надо зашивать мешок в мешок, с амортизирующим слоем, а иначе, понятно, мешок лопнет, и делу конец. – Он деловито расстегнул штаны. – Вот которая мука в воде, та не должна пропасть. Корка намокнет, а внутри будет сухо.

Котеночкин тоже разделся. Они вместе нырнули, стукнувшись плечами, и кое-как приволокли треснувший по шву мешок к берегу. Было неглубоко, им это удалось.

– Тесто, – сказал Котеночкин, отмахиваясь от комаров, льнувших к влажной коже. – Будут лепешки. А все я!

– Ой!.. Уж ты! Хвастун, – с тихой гордостью сказала Жанна.

А Мамонов уточнил:

– Тесто тестом. Но я же говорил, что внутри сухо. Настоящая внутри мука, знали бы вы!

Жуя кислую лепешку, исходившую ароматным щекочущим парком, Ксения долго с тоской смотрела на реку, по которой гулял ветер-сквозняк. Ксения думала о том, что отряд бесполезно потратил уйму времени, так и не добившись какого-то утешительного итога. Ну, не ее вина, что пиропы вылезли на водораздел и спрятались под наносы. Она держала в руке эту пироповую нить, пока в силах была держать. Надо бить шурфы на большую глубину, а отряд сделать это не в состоянии, по крайней мере сейчас: пороха маловато… Следует поискать обходных путей, не сидеть же сложа руки! Но люди устали, им нужен хотя бы кратковременный отдых, хотя бы день, два… А потом еда… Продовольствия, собственно, нет, кроме килограммов двадцати – тридцати муки да кроме нескольких банок осточертевшей свиной тушенки.

Но, несмотря на невзгоды и передряги, в которые то и дело попадал отряд, Ксения испытывала состояние необъяснимого торжества. Как будто она должна была завтра найти месторождение алмазов, как будто алмазы уже лежали на ее ладони… Она, разумеется, понимала, что дело не в алмазах, что до алмазов, наверное, далеко… Но Игорь был рядом… Но от Игоря исходил свет, и этот свет ложился на лицо Ксении и на ее душу. Она стала красивой. Она это чувствовала. Она это знала. Игорь любил ее. И она любила Игоря. За что? За то хотя бы, что он молодой. Что он талантливый – его дарованию просто помешали развернуться обстоятельства. Что он смел и решителен, иначе не рискнул бы податься в тайгу. Что ему тут несладко, но он терпит, не хнычет. На такого человека всегда можно положиться. Это не Мамонов и не Котеночкин.

Вечерами, серыми, длинными, наполненными густым стоном гнуса, просиживали у палатки, подживляли костер и говорили кто о чем, но больше о еде… о том, какими деликатесами приходилось каждому когда-то лакомиться. Вспоминали кафе и рестораны. Причмокивая языком, хвалили домашние разносолы.

– Что там говорить о гусях с яблоками да с гречневой кашей!.. – засмеялась однажды Жанна, зябко ссутулившись. – Ксенька, вспомни, как мы с тобой в прошлом году сюда, на базу партии, добирались? По льду, на попутной машине. В последнюю банку сгущенного молока добавили снегу и мороженое сделали, чтобы больше было. А потом раскопали-таки в кузове машины пустую бочку, а в ней, на самом донышке, мерзлые кочаны чьей-то капусты. В партию кому-то шофер из экспедиции захватил. Ух, как мы ее грызли, помнишь?..

Ксения помнила. Она сказала с грустью:

– Да, всякое бывало. В тайге-то всего полтора года, а есть что вспомнить.

Она украдкой посматривала на Игоря, не принимавшего участия в разговоре. Он ковырял прутиком раскаленные уголья и затем размахивал им в воздухе, описывая искрящуюся дугу. Лицо его пылало, лежали на нем красные и синие отблески. Ксении нравилось, что он молчит, когда говорят о еде. Беседа не для мужчин! Он выше этого. Наверное, в душе он посмеивается над голодной фантазией своих товарищей.

Ксении стало стыдно. Она опустила голову. Не так ведь плохо они питаются. Мука есть.

А где-то за костром, почти закрытый снопами огня, шумно взлетающими в сумеречное, без звезд, небо, Мамонов докучливо убеждал каюра:

– И кто тебе такую фамилию придумал, Объедкин? Неприличная фамилия, на разные мысли наводит. Ты ее замени. Вот у меня в детстве знакомая была, в школе вместе учились, – Герка Обжорина. Так она заменила себе фамилию…

– Ага, – хохотнул Котеночкин, сморщив от удовольствия нос. – Стала Неелова, да?..

Все засмеялись. Потом помолчали. Но кто-кто, а Мамонов не такой был человек, чтобы долго молчать. Он обладал поразительной способностью сболтнуть иногда такое, что ни в какие, как говорится, не лезло ворота…

– Почему, – спросил он вдруг, – почему, когда человек поест, у него, скажем, семьдесят килограммов весу, а немного походит, становится семьдесят два?

– А потому… – начал было Котеночкин и запнулся.

Дудкин покривил в усмешке губы, яростней завертел прутиком и ничего не сказал.

Жанна пренебрежительно выпятила губу.

– Пустозвон ты, Сашка!

– Ага! Не знаете? – возликовал Мамонов. – Да потому, что припек у него получается! Ведь вот хлеб пекут – бывает припек. Так же и у человека.

Жанну закусали комары. Чтобы не ходить и в лагере в громоздких влажных резиновых сапогах, она обула легкие полуботинки, хотя чулки едва ли были для комаров преградой.

Она встала и направилась к палатке. За ней поспешил Котеночкин.

Глядя им вслед, Дудкин хмуро сказал:

– Если у женщины кое-как натянуты чулки, меня тошнит. Это уже не женщина. Это чудовище,

Ксения вспыхнула – ей стало обидно за подругу до слез.

– Игорь! Ты несправедлив. Ты забываешь, что она в тайге, а не в театре или где-нибудь на людном проспекте. Тут иногда и не до чулок…

Дудкин решительно мотнул головой, сверкнул глазами.

– Это не имеет значения! – воскликнул он с горячностью. – О своем внешнем виде человек, и в особенности женщина, должен помнить везде. Нельзя ронять своего человеческого достоинства.

– Ронять нельзя, – тихо сказала Ксения, все еще пытаясь защитить подругу. – Но ведь устала она…

Мамонов, к удивлению Ксении, промолчал. Только злее заходили на худом лице желваки. А ведь он не терпел Дудкина. Не пришлись они по душе друг другу с самого начала. Слишком разными были людьми. Тогда, на пожаре, ненадолго сошлись, сблизила их горячая работа, а потом все-таки дала себя знать эта разность – разность характеров, житейских биографий, общего развития… Иными причинами Ксения не могла объяснить их вражду.

Но она больше доверяла Игорю, да и не скрывала этого. Она не стыдилась своих припухших от поцелуев губ.

7

…На рассвете Ксения проснулась: было прохладно. Она высунула нос из мешка. Рядом кто-то ворочался.

– Жанна, ты?

– Да. Вот давлю комаров. Они сейчас примороженные.

Ксения наблюдала за тем, как подруга расправляется с совершенно беззащитными комарами. Они, прихваченные легким морозцем, густо сидели на белых, просвеченных первыми лучами солнца стенках палатки.

Жанна со сладострастным упоением методически уничтожала их, пятная палатку кровавыми следами.

– Сколько нашей кровушки трудовой ими выпито! – вздохнула она сокрушенно.

Вдруг ока насторожилась.

– Ксенька! Что ты там жуешь?

– Ничего. – Ксения повернулась к подруге. – Ты выдумаешь!

Но в палатке в самом деле было слышно сочное похрустывание. Потом оно прекратилось.

– Показалось мне, что ли? – вскинула брови Жанна. – Галлюцинации начинаются. Лягу-ка я, посплю еще… Всех комаров не передавить.

Столкнувшись с Ксенией утром у реки, она сказала:

– Нет, знаешь, все же какая-то сволочь объедалась ночью. И не иначе, как огурцом!

– Ну-у, огурец! Откуда тут взяться огурцу? Была бы еще колбаса, что ли, тогда понятно, копченую колбасу на складе в партии я сама видела, – засомневалась Ксения. – Но огурец… Им-то и сыт не будешь. Гм… Давно я не ела огурцов, даже стала забывать, какие они на вкус.

Жанна шумно вздохнула и сжала кулачки.

– Вот подлец! А еще мужчина! Уличить бы его… Я бы ему…

– Что же ты ему? – усмехнулась Ксения, думая о том, уж не Объедкин ли пользуется какими-то единоличными запасами.

– Я ему… – Щеки Жанны залила краска негодования, но тут же девушка сникла, поскучнела, не найдя, очевидно, подходящего отмщения.– Я бы ему сказала: «Не подавись!»

К обеду Мамонов принес из тайги огромного рыжего глухаря, в котором, наверное, было килограммов семь чистого мяса.

– Молотком убил, – сообщил он, сам не веря своей удаче. – Пошел тут на ручей поблизости шлишок отмыть – просто так, ради спортивного интереса, на авось… В шлишке, понятно, ничего не оказалось, я уже собрался уходить, глядь, а в сушняке глухарь прохаживается. И меня не боится, смотрит, дура этакая… Я и швырнул молоток с досады. Шутя. И прямо по кумполу попал. У него, верно, крыло подшиблено было… У Ксении невольно вырвалось:

– Ты просто золото, Саша! Мамонов пробормотал:

– Какое там золото? Медь, некуда деть! Глухариный бульон с лепешками получился выше всяческих похвал. Пили душистое жирное варево, приберегая мясо для маршрута. Потому что дело оставалось делом и время уходило быстро. Следовало, наверное, обойти тукуланы, прощупать грунты легкой шурфовкой по периферии и пробраться дальше, в тыл пескам. Кто сказал, что кимберлит, если он вообще находится в том районе, обязательно таится под тукуланами? Вряд ли… Ну, пиропы ушли под пески, и только. Никаких иных признаков голубой глины, никаких иных спутников алмазов не было ведь обнаружено.

– Задачка не из легких, – сказала Ксения, бросив на карту карандаш. – Кстати, товарищи, в маршрут я не пойду. Мне придется съездить с Объедкиным в партию. Мы возьмем одного оленя, навьючим его шлихами, а оттуда захватим продуктов. Дальше так нельзя. Кроме того, в партии нас могут направить на путь истинный. Кое-что мы все-таки сделали, выяснили. Нужны выводы.

Мамонов недоверчиво взглянул на карту, разгладил сгиб, рассекший надвое желтое пятно тукуланов.

– М-да, – качнул он головой. – Вряд ли в партии нам что скажут, Ксения Иванна. – Он уже не называл девушку строго официально: «Товарищ начальник». – Но в партию идти надо, это вы верно решили. А то мы так долго не протянем.

Ксения опять склонилась над картой.

– Пойдете двумя группами. Котеночкин с Жанной обойдут тукуланы по левому краю, Мамонов с Игорем – справа. Вот здесь, у развилки реки, вы должны встретиться, чтобы вместе возвращаться в лагерь. Старшими в группах будут Жанна и Мамонов.

Жанна согласно кивнула, а Мамонов надул щеки.

– Кружочек дай боже, – протянул он с подозрением. – Как якуты говорят, километров здесь… однако, семьдесят, однако, девяносто!

– Будем считать семьдесят, – жестко сказала Ксения. – Если верить этой карте…

Она подошла к Дудкину.

– Вот, Игорь, – сказала она огорченно и погладила рукав его куртки. – Я ухожу. Что тебе привезти из партии?

– Белку и свисток, – хрипло пошутил Дудкин.

– Ты простыл. Надо потеплее одеваться. Ночи стоят холодные. – Она посмотрела на него умоляюще. – Ты немножко думай обо мне, ладно?

– Ладно.

Она хотела прижаться к нему, но постеснялась. Если бы не смотрел Мамонов…

– Ну, хорошо. Удачи вам! – взмахнула она рукой и ушла в палатку.

Объедкин начал вьючить оленя.

А Ксения еще долго – час или два – ходила по опустевшему лагерю как потерянная. Скучно оставаться в тайге одной без дела. Скучно и страшно. Даже если над головой палатка, и есть спальный мешок, и мука, и огонь…

8

Возвратилась она из партии дней через пять. И, конечно, знала, что отряд вряд ли управится в такой срок с заданием, но все-таки надеялась…

В лагере не было никого. Тускло отсвечивая, валялись в ровике около палатки консервные банки с кроваво-сочными этикетками.

Лил проливной дождь. Тайга до краев пропиталась стылостью и влагой. Ксения неосторожно задела рукой верх палатки, и через несколько минут в этом месте стала просачиваться и капать вода.

Река вышла из берегов. Жилье надо было перемещать повыше. Этим и занялись Ксения с каюром.

– Вот, Анисим Захарович, – тревожно сказала она, вбивая последний колышек для оттяжки. – Мы, можно сказать, обосновались. У нас найдется сухое, чтобы переодеться. Мы запасли хороших щепок, и спички у нас не намокли. А вот как они?.. Игорь, Жанна, Котеночкин?.. Саша Мамонов?..

Объедкин грустно посмотрел на девушку единственным глазом.

– Саша ничего, – только и сказал он. – Саша не пропадет,

Ксения подивилась тому, что каюр как будто не в обиде на Мамонова, а ведь кто не давал покоя старику, кто называл его «одноглазым циклопом», кто потешался над его пристрастием к обильным чаям?.. Этого Ксения не понимала.

В тот же день в лагерь возвратился Дудкин. Он пришел один, заросший, жалкий. Громыхая, волочился по камням приклад его винтовки.

– Чуть было не выбросил свою пушку, – пожаловался он, вытирая со лба и со щек капли воды. – Льет! В тайге болото. По колено…

– Вернулся, – сказала Ксения странно сухим, обеззвученным голосом. – Я так боялась… Ну, как там?.. А где остальные?

Она сунула руку в рюкзак и сразу же ощутила душное ласковое тепло беличьего меха. Она-таки привезла Игорю «белку», роскошный привезла шарф из беличьих хвостов, нанизанных на бечеву.

– Остальные?.. Остальные там, в тайге, – неопределенно махнул рукой Дудкин.

– Они что, подойдут сейчас?

– Не знаю. Котеночкин с Жанной заблудились, наверное. В общем не вышли к условленному месту. Мы ждали их сутки, а потом я… я нашел кимберлит! Голубую глину…

Глаза у Ксении стали круглыми, и кровь прилила к вискам.

– Ты нашел кимберлит? – спросила она сдавленным от волнения голосом. – Где же он? Покажи! Дай пощупать!..

– Нет его, – угрюмо ответил Дудкин. – Я нашел, а Мамонов мне за это морду набил. Его счастье, что ружье мое далеко лежало.

– За что же он… тебя? Дудкин отвернулся.

– Ему виднее. Может, из зависти. Не ему же улыбнулась удача, а мне. Ну, я и ушел. Спасибо, что ты дала мне компас.

Дудкин смотрел на нее хмурыми, но честными глазами, такими красивыми, с такими пушистыми ресницами.

Ксения вынула руку, тихонько подула на пальцы, к которым пристали беличьи волоски.

– Да, да, – сказала она, не зная, что думать и что предположить. – Ты, конечно, не мог… не мог поступить иначе. – После тягостного молчания добавила: – Выпей спирту. Я привезла. Тебя хоть выжми…

И пока он короткими булькающими глотками пил разведенный спирт, Ксения медленно поднялась от рюкзака.

– Ну да, конечно, – почти беззвучно шевельнула она губами, что-то мучительно соображая. –  Ну да…

К утру прояснилось. В просветы между рваными мглистыми облаками брызнула зябкая синева, а верхушки лиственниц заискрились под солнцем льдистой капелью. И хлынули комары – неповоротливые, с прибитыми дождем крылышками, голодные и злые.

Ксения решила, что медлить нельзя, что надо идти навстречу отряду, надо разыскивать заблудившихся. Ах, Жанна, Жанна… Ах, Котеночкин! Но Мамонов – вот фрукт! Назначен старшим – и решил сводить в маршруте личные счеты. Она отвела полог палатки.

Объедкин разводил невдалеке дымокур для оленя.

У реки стоял высокий стройный Игорь. Он делал какие-то энергичные движения, потер себе шею, запрокинул лицо…

– Умывается, что ли, – пробормотала Ксения недоуменно. – Или молится?..

– Не знаю, начальник, – отозвался Объедкин. – Мажется чем-то…

– Мажется? – Ксения проворно выбралась из палатки. – Мажется, вы сказали? Что же у него? «Метаморфоза»? «Молодость»? А у меня лицо обветрело, все в лишаях…

Кошачьими шажками она сбежала к реке.

– Доброе утро, Игорь! Дудкин вздрогнул.

– Да у тебя никак диметилфталат! Где достал?

– Нигде, – покраснев, сказал Дудкин. – Завалялся пузырек в рюкзаке.

– Завалялся, значит. – Лицо Ксении покрывалось матовой бледностью. – Так вот, оказывается, какой у тебя «состав крови», вот почему тебя комары не трогают! Теперь мне все ясно. Ну, черт с ним, с диметилфталатом. Но ты, ты, ты…

Она задохнулась, и губы у нее беспомощно задрожали.

Флакон выпал из рук Дудкина. Светлая, схожая с глицерином, противокомарная жидкость пролилась на обкатанные камни.

– Как же я тебя целовала?.. Как же я тебя спиртом отпаивала?.. Чтобы не простудился, а?.. Господи, какая же я дура!

Согнувшись, Ксения побрела в гору, к палатке. Споткнулась и чуть не упала. Выпрямилась. Крикнула Объедкину:

– Приведите оленя!

Ей не пришлось отъехать от лагеря дальше нескольких километров. Там, где тропа-зимник упиралась в реку, Ксения повстречалась с отрядом. Впереди брел Мамонов с двумя рюкзаками, торчавшими из-за плеч в разные стороны. Сзади плелись Котеночкин и Жанна. Котеночкин поддерживал девушку – та слегка прихрамывала.

Ксения посмотрела Мамонову в глаза. Они показались ей бездонными – может, потому, что легла под ними густая болезненная синева. Может, потому, что он не прищуривал их, как обычно. Губы у Мамонова запеклись и обветрились, пристали к ним крошки мха-ягеля.

– Вы что, мох ели?

– Пробовали. Невкусно.

– А где олень?

– Сорвался с кручи. У нас уже не было сил спуститься, чтобы освежевать, забрать мясо. Надо провернуть это дело… насчет мяса…

Ксения пропустила Мамонова и подождала Жанну.

– А у тебя что с ногой?

– Пустяки. Пройдет.

– Заблудились?

– Да. Когда работаешь с прибором, начинает барахлить компас, стрелка мечется, как угорелая. Ну вот… Потеряли ориентировку. Еле я определилась по руслу какого-то высохшего ручья. По траве – ее когда-то течением прижало. – Жанна слабо кивнула. – Тут еще… котеночек этот… Говорит, это не течением, а ветром траву пригладило, и надо, мол, в другую сторону податься. В общем начали спорить, а время шло. Спасибо вот Сашке – его костер утром заметили. Уж не знаю, как он его развел.

Жанна трудно дышала, ноздри у нее раздувались, и глаза лихорадочно блестели.

– Я, наверное, заболела, – сказала она виновато. – Все время в воде. Ты не сердись, я немножко… Я поправлюсь. Пройдет.

– Что ты, Жанна? Я не сержусь. Я так рада, что мы снова все вместе. Садись-ка на оленя. Подсоби, Василий…

Она боялась разговора с Мамоновым и с тоской душевной ждала его первого вопроса, первых слов.

Когда между деревьев промелькнуло белое пятно парусины и ноздри пощекотал жирный дымок лагерного костра, Мамонов не утерпел и спросил наконец:

– Вернулся… он?

– Вернулся, – ответила Ксения. – Что у вас там стряслось? Он действительно нашел кимберлит?

– Да, случайно. Столкнул в ручей диабаз, а под ним вдруг голубая глина. – Мамонов помолчал, сплюнул. – А потом мохом притрусил, чтобы я не заметил. Уж не знаю, зачем ему это понадобилось. Чтобы славой не делиться, что ли? Мне его слава как собаке пятая нога. В общем слово за слово, и я его съездил разок по скуле. Для профилактики…

– Подлец он! – сквозь зубы и не поднимая глаз проговорила Ксения. – Так я и подумала.

А Мамонов сжал рот так, что узкие губы побелели, стали неразличимыми на сухом лице.

– Здорово, Объедкин! – только и сказал он, подходя к костру. Расширенными от голода глазами смотрел он, как готовит каюр густую, с длинными волокнами мяса, похлебку.

– Пойдем, – сказала ему Ксения. – Потерпи немного. Вот сготовит он свой рассольник – и будем обедать.

– Не пойду я в палатку, – процедил Мамонов. – Не могу… Видеть его не могу!

– Пойдем! – настойчиво повторила Ксения. – Пойдем, я что-то скажу…

Мамонов опустил голову и побрел за девушкой, тяжело, след в след ставя ноги.

В палатке она мельком взглянула на Дудкина, забившегося в угол и молча посматривавшего оттуда сузившимися глазами.

– Возьми, Саша, рюкзак этого… несостоявшегося живописца… Возьми и выбрось его к чертовой матери!

Мамонов не заставил просить себя дважды. Он в точности исполнил повеление начальника отряда. Шутки шутками, но дисциплину он все-таки уважал. Перевернувшись два раза, рюкзак Дудкина бесформенно осел на галечнике, из него вывалилась стеклянная банка с маринованными огурчиками и, дребезжа, покатилась к реке. Ксению это уже не удивило. Лишнее звено в одной цепи…

Но у Жанны загорелись глаза.

– Так вот они чьи, огурчики! Ксения сказала сдавленным голосом:

– Можете уходить, Дудкин. Такой вы нам не нужны. Компас, я надеюсь, вы сдадите в партии: это казенное имущество.

Дудкин встал. Ссутулившись, протиснулся в проем палатки и погрозил уже изнутри:

– Вы за это ответите! Кимберлиты нашел все-таки я!

– Игорь! – сказала, не выдержав, Ксения. Жанна удержала подругу.

– Не унижайся. Не стоит. – Подумав, добавила: – А вообще обидно, что голубая глина пристала к таким грязным рукам!

Ксения безмолвно опустилась на вытоптанный желтый мох, устилавший низ палатки.

– Возьми свою оптику! – крикнул где-то там, у реки, Мамонов. – Не бойся, не брошу. Жалко красивую вещь! Ну, а оруженосца теперь у тебя не будет. Не положено. Разжалован ты, приятель.

Видно, Дудкин ответил что-то, и снова донесся голос Мамонова:

– Катись, катись! В случае чего —вали лес, обкладывайся кострами и кричи.

Ксения встрепенулась, потащила к себе рюкзак.

– Вот, вот! Я забыла… Тут ему беличий шарф. Пусть возьмет. Он же охрип. Кашляет!

Жанна взглянула на подругу свысока.

– У тебя никакого самолюбия. Дай шарф! Да ты еще такого парня полюбишь… А этот… Пусть он себе кашляет на здоровье!

В палатку неуклюже, одним боком протиснулся Мамонов. Он пошарил в своем рюкзаке и извлек оттуда кимберлит – обломок алмазоносной породы с вкрапленным в него ограненным камнем.

– Теперь он скажет в партии, что мы его по злобе прогнали. Еще и виноваты будем.

Ксения съежилась.

– Не будем, – сказала она обессиленно. – Нашел он эти кимберлиты – ну и пусть! Хотя без нас он бы их не нашел. Но пусть, пусть! Спорить не станем. А только выгнали его – и правильно сделали. Воздух в тайге… чище будет! А нам тут еще искать да искать. На наш век хватит.

…К вечеру Мамонов занялся приготовлениями к разведению дымокура. Достал бумаги, наковырял мха… Ксении теперь было все равно. Пусть дымокур, пусть комары, пусть что угодно…

Она лежала на спальном мешке, а пальцы Мамонова мельтешили перед ее глазами. Кожа на них была багровой, и кое-где, у ногтей, пальцы кровоточили. Как только он отмывал ими шлихи?

Тогда она робко предложила:

– Лучше же будет, если пальцы тебе забинтовать? Хотя бы на время, а?..

Мамонов нерешительно согласился:

– Можно… Вот я с дымокуром управлюсь. Из палатки пришлось убегать: повалил дым.

Он валил из всех щелей, и даже парусина слегка приподнималась, будто дышала, будто была живая. А в дыму, как мелкие хлопья сажи, кружились сотни полузадушенных комаров.

– Гнус, гнус! Сколько его! – тягостно прошептала Ксения.

– Не так уж много, Ксения Иванна, – возразил Мамонов. – Бывали года, так не продохнешь! Ну, мы его дымком!

И она вынуждена была согласиться, что пока, пожалуй, самое испытанное и надежное средство против гнуса – дым.