Текст книги "Съешьте сердце кита"
Автор книги: Леонид Пасенюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
Я искал начальника цеха Дергунова. Путано отрекомендовался ему – ведь, собственно, полномочия мои не были скреплены высокими печатями.
Дергунов, видно, был неплохой дядька. Во всяком случае, он понял, что я не самозванец. Что я действительно «из обкома». Разрешил при случае навещать цехи, знакомиться с производством («Беседуйте себе с молодежью, раз вам это нужно»).
Когда официальная часть разговора была закончена, я неожиданно для самого себя поинтересовался :
– Какие они в общей массе, эти ваши сезонницы?
Еще не старый, быстрый в движениях и словах, Дергунов не сумел скрыть усмешки и отвернулся, стал ко мне вполоборота.
– В общей массе приехали они сюда работать, и работают будь здоров. – Подумав, уточнил и моральный облик «общей массы»: —Разные, конечно, есть. Есть которые заявились время как-то провести, с морячками покуролесить, тары-бары, шуры-муры – и назад. Есть которые чтобы деньгу скопить, как водится в подобных случаях, – и мы ничуть не возражаем, блюдем принцип материальной заинтересованности и насчет плана стараемся, давайте, мол, жмите. Есть которые вроде того, чтобы замуж выйти, если на материке не удается. – Он поманил меня к окну. – Вон, к примеру, прохаживается во дворе экземпляр подобного рода. Но как тут ей найти мужа, если вчера она рыжая, сегодня брюнетка, а завтра придумает третий вид лица… Замечу вам, что мужчины любят в женщине постоянство внешности и привычек.
Я пожал плечами: совсем не обязательно, разные ведь есть мужчины; а как быть, когда женщина стареет?.. Это он узко судит, пожалуй.
– А такие, чтобы оседали на острове, оставались тут жить, – такие встречаются?
– Скоро завод перейдет на круглогодичную работу: кончится сайра, будут камбалу ловить, окуня, палтуса, рыбы много… Думаю, что найдутся и постоянные кадры, – сказал Дергунов. – Уже сейчас есть девушки, приезжающие сюда третий сезон подряд. Хотя, конечно, здесь житье не очень-то… Если по-настоящему завести подсобное хозяйство, чтобы все свое под рукой, тогда другой разговор… А то ведь на всем привозном, на консервах… А ведь можно здесь иметь и молоко свое и овощи. Сейчас-то мы завозим с Кунашира, с Сахалина всю эту продукцию. Потом взять климат: туманы, дожди, – я уж не говорю, что тут зимой делается: света белого не взвидишь. – Дергунов покашлял и усмехнулся. – Не зря же ходит у нас тут присловьице: «Меняю квартиру: предлагаю самые Южные Курилы на самый Северный Кавказ», Я посмеялся для приличия, а затем несколько нерешительно спросил все же:
– Мне что-то говорили, будто бы тут… Ну, даже разврат иногда…
Дергунов стер усмешку, лицо у него стало сухим и плоским.
– Иногда! – хмыкнул он. – Ишь ты! Мало ли что кому сдуру померещится! Социальная основа, дружочек, не та. В общем и целом не та социальная основа – это уже надо соображать, имея за плечами высшее образование.
Чувствуя, что краснею, я пробормотал несвязно :
– Да я и не думал никогда… я даже наоборот… Я и сам не верю! Но бывают ведь частности, исключения!
– Касательно частностей – могу порекомендовать пройтись с дружинниками по нашим общежитиям. Я это распоряжусь. Я председатель поселковой народной дружины. Вот и разберетесь сами – есть частности или нет их…
Поспешно поблагодарив его, я ушел. Действительно, вопрос какой-то дурацкий… гм… разврат!
В общем я понял, что только беглым посещением завода, двумя-тремя беглыми беседами с девушками, ну, например, хотя бы насчет того, как они досуг проводят, мне теперь уже не отделаться.
Мысль эта была категорична, и я от нее теперь не отмахнулся. Но и жить здесь, отныне намеренно стеснив себя рамками условностей, что-то расследуя и выясняя, я не хотел. Ведь обязанности могут проявляться разно. Иногда лучше, если они лишены формального признака, если они естественны и привычны, как рукопожатие.
А МЫ ЧЕМ НЕХОРОШИ?..
Однажды я столкнулся на тропе с девушкой – в уголке воротника на ее платье блестел круглый, под целлулоидом, значок – Юрий Гагарин.
Я взглянул девушке в лицо – невзрачное личико, решительно сжатый рот, напряженный взгляд. Горстка ежевики в руке… Было что-то в ней хрупкое, как стекло, но и тугое, как пружина.
Мы разошлись молча – и я, наверное, не посмел бы сказать ей что-либо, даже если бы захотел.
В голове вертелось почему-то, что вот они все здесь, такие в общем разные, иногда неприкаянные, – все они современницы эры спутников и ракет, все они вроде бы в духе эпохи, и она, воинствующая и высокая, неизменно сообщает их душам и помыслам эту свою воинственность, эту свою высоту. Если, конечно, не вдаваться в частности. Если, конечно, судить вообще. Предположим, о тысяче девушек. Предположим, обо всех девушках страны.
Если говорить о тысяче девушек, то здесь, на острове, они особого склада, думалось мне. Они здесь страшно самостоятельны. Конечно, тысячу, а то и больше девушек можно встретить на любом каком-нибудь текстильном комбинате то ли в Минске, то ли в ИваыоЕе. Но у тех поблизости – может быть, в том же Минске или Иванове – есть тысяча мам. И даже возможно, что тысяча пап (их всегда почему-то бывает меньше). А здесь ни пап, ни мам.
Здесь только туманы, как разливанный океан, и океан, непроглядный, как туманы. И захотел бы уйти от этого, так до срока не уйдешь. Живи.
И живут. По доброй воле.
Вот они гурьбой выходят с рыбозавода, и идут, и растекаются по улочкам, в магазины и столовые, от остроты и грубоватости их разговоров в эти часы «пик» в поселке пахнет табаком и перцем – вовсе не духами; весь он, поселок, становится, как театральное ревю, где бесчисленным статистам заданы каждому свой маршрут, реплика и жест.
Одеты эти «статисты» почти сплошь в узко, стесненно облегающие тело синие, с каймой у шеи, так называемые тренировочные костюмы и почти сплошь обуты в резиновые сапоги, уродующие ноги, но в то же время и объединяющие девушек в целостную группу, отмеченную как бы знаком кастовой принадлежности.
Вот они идут – и земля дрожит от топота их шагов.
…Нетрудно догадаться, как я обрадовался, когда после недельной отлучки увидел сверху чашу бухты, испещренную продолговатыми игрушечными коробками судов, и поселок, игрушечно, будто на макете, обступающий вспененную полосу прибоя.
Все это было знакомо и желанно. Все стало своим, как дом родной.
Мне казалось Бременами, что я даже с Машей Ростовцевой знаком. Многих девушек в поселке я уже знал, со многими беседовал и теперь почти мог догадываться, какая она, эта Маша. Потому что черты самых разных, самых непохожих девушек как бы напластовывались на незримый контур, облекали его в плоть и кровь, и с помощью незримых транспарантов краска ложилась к краске. И вот я уже видел Машу будто бы наяву. Крепкие рабочие руки в ссадинах. Дерзковатый взгляд. Полные (обязательно полные, слегка даже чувственно вывернутые, как у актрисы из довоенного фильма о любви) губы. Такая себя в обиду не даст, да такая и себя не побережет. Живет, как говорится, на полном накале.
В отделе кадров когда-то мне сказали, что Маша в больнице на Кунашире.
Решил зайти в общежитие узнать – может, уже приехала…
Но прежде я немного отдохнул на койке в гостинице. Шел от самой Церковной бухты – не близкая здесь дорога!
В общежитии барачного типа, на двери комнаты под номером не то 13, не то 18 (я что-то не разобрал) красовалась нарисованная одним росчерком плотницкого карандаша или даже угля развернутая к зрителю «кормой» кошка. У кошки был оптимистично задран хвост. Я робко постучал.
И первое, что увидел и что меня уже всерьез смутило в самой комнате, были опять те же кошки, кошки разной конфигурации и выполненные на палевых обоях в разной живописной манере, иногда – если на строгий вкус – прямо-таки непотребно.
Потом я заметил коротышку Вику в очках, с которой познакомился еще на Матокутане. Вот так встреча!
– Вы здесь живете? – обрадованно спросил я.
– Ага. И Соня Нелюбина – альпинистка, помните? – она тоже здесь, только сейчас ее нет.
– И Соня?.. А Маша Ростовцева?
– Маша?.. Вам нужна Маша? Вы ее знаете?
– Да нет, я ее не знаю. Мне поручили ее разыскать. Мне сказали, что она живет здесь, это же тринадцатая?..
Отозвалась еще одна девушка, очень рослая, золотоволосая и можно бы даже сказать красивая, если бы не кукольная, какая-то ненастоящая вылепленность черт лица.
– Сейчас Маша на Кунашире в больнице. Но она действительно жила в этой комнате и будет тут жить, когда возвратится. Она тут постоянно, даже зимой…
– Я знаю, что в больнице. Но думал – уже вернулась.
– Нет.
Тут же Вика заметила пригорюнившись:
– Ох, и трудно ей здесь, бедняжке, приходится.
– Почему?
– Да ведь она с ребенком! Разве вы не знаете? Здесь у нее… произошло это… года два назад – и опять она почему-то сюда возвратилась. – Вика сняла очки, потерла уголки глаз. – Если бы, конечно, к мужу или к родственникам, – правда же, Муза?.. – Муза повела плечом неопределенно. – А то жизнь у нее – одни переживания…
– Да, нелегкая жизнь, – согласился я, не зная, что еще можно говорить в таком случае.
Меня, скажу прямо, стесняла писаная красота Музы. Молчать глупо, а что такой скажешь? Все какие-то банальности в голову лезут. Теряешься. И вид у тебя при этом, должно быть, жалкий. Я хотел было повернуться и уйти, но Вика, водрузив очки на переносицу и испытующе блестя их профессорски-квадратными стеклами, попыталась выведать :
– Ну, Маши нет. А вы, собственно, зачем к ней, если не тайна?
– Я привез ей из обкома комсомола грамоту.
– Ага. Что ж, она женщина работящая и принципиальная, – согласилась Вика, – всем нам нос утрет. А все же ведь и мы не плохи. Вот хотя бы и Соня Нелюбина какую выработку дает. Да и вообще Соня нас всех «самее». У нее красная косынка есть.
Муза вставила справедливости ради:
– Красные косынки в нашей комнате у каждой.
– А что такое красная косынка?
– Их вручают девушкам – передовикам производства.
Разговор все же не вязался, и я подумал, что, может, это из-за отсутствия Сони, которая «всех самее». Нелюбина?.. Так это о ней читал я тогда в молнии: «Рим Бок Хи, Зоя Зезюлько и Соня Нелюбина…»?
У меня появился интерес к этой девушке, в которой, вообще-то говоря, не было ничего примечательного. Ни ростом не вышла, ни точеной талии, как вот у Музы, – а что-то все же привлекало!
Я думал о Соне, когда ходил по острову, и отбивал геологическим молотком образцы, и вскарабкивался за ними на скальные обрывы, и продирался сквозь кустарники и чащобы в малодоступные распадки, где могли выходить верхнемеловые осадочные породы.
На острове наступала заманчивая пора – август, созревание ягод. Небо казалось стеклянным, старательно промытым. Сыто, дремотно дышало море.
Воздух, насыщенный солью, йодом и смолой, был густ и прян.
Я жадно дышал им, и чему-то радовался, и действительно много думал о Соне. Меня это самого удивляло.
ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ТОВАРИЩИ РЫБАКИ!
Я впервые пришел в клуб на танцы. Было пыльно, душно, многолюдно, радиола задавленно хрипела. От дергающихся ритмов «Истамбул-Константинополя» подрагивали стекла.
В центре зала образовался круг, и в этом кругу две пары танцевали что-то среднее между упрощенным роком и чарльстоном, достаточно быстро, достаточно нервно и (черт побери!) одухотворенно. Все смотрели на них без звука.
Я тоже смотрел изумленно. Смотрел на палевый джемперок и тусклое платьице, на личико, приподнятое кверху, мило оробевшее, тронутое полуулыбкой-полугримасой, смотрел и глаз не мог оторвать от чуть сморщенного потешно носа, вздернутых бровей и нарочито взлохмаченных, падающих к плечам волос.
Ее партнер был высок, сухощав, длинно– и светловолос, крупные конопатины чешуей покрывали его лицо, а когда улыбался, редко и неприятно блестели зубы… Что-то в нем было от ужа, замораживающего взглядом лягушку. Одет он был обтерханно, незавидно, хотя одежда как-то и не принималась в расчет, – только эта опытно-сочувственная улыбка, только этот обволакивающий взгляд… Я возненавидел этого подержанного красавца тут же, не сходя с места.
А девушка танцевала, будто песню пела, будто вздыхала во сне – на одном порыве – и было восхитительно на нее смотреть, и было ее жаль.
Рядом танцевала другая пара – не вдохновенно, а только старательно, и опять-таки в этой паре весьма примечательной казалась девушка в черной рубашечке, и черные на ней погончики с белым кантом, с перламутровыми «пувичками» и «уда-вочка» с бляшкой на воротнике, и этакий мощный красный пояс, какие носят только девушки и, может быть, маршалы – когда при параде. То была шустрая девушка, шустрая, как десятилетний оголец. Даже обстоятельно поразмыслив и понаблюдав за нею, я не сказал бы ничего более. Разве только, что ноги у нее порядком уже окрепли в фокстротах и чарльстонах и вполне годились бы, чтобы лазать по скалам в маршруте. Такую я взял бы в помощники без раздумий.
Потом танцевали уже все, точнее, топтались на месте в некоей всеединой меланхолии, навеянной скрипучей мелодией, и я заметил вдруг старого знакомого, которого знал еще по прошлому году. То был мичман запаса Ашсудинов – плотный бравый морячок, отслуживший лучшие свои годы на Курилах в близком соседстве с флотским камбузом. То был посему упитанный мичман, и величали его Адмиралом, и он, случалось, тоже носил широкий ремень вроде бы с инкрустацией. Биографией своей он мог гордиться, боевая была биография, – на фронте, если складывалась так обстановка (а она почему-то нередко так складывалась), он брал на себя руководство боевыми действиями, и под его началом анкудиновцы всегда одерживали верх, а противник постыдно всегда бежал. И быть бы мичману при немалых чинах, если бы не осечки разного рода, а в осечках тоже недостатка не ощущалось. Главная из них стряслась в сорок третьем году, когда бравый мичман в пьяном виде въехал на ишаке в батумский ресторан.
– Все еще танцуете? – спросил я его в перерыве.
– Надо, надо кости поразмять, – отвечал важно мичман. – А вы не женились еще на какой-нибудь из этих… из геологов?
– Да нет пока. Пользуясь вашим самоотверженным примером…
– Так ведь у меня есть жена, мой пример ненадежный. Она при квартире дислоцируется, в Очакове, – слышали такой исторический городок на Украине?.. Море там Черное, песок и пляж… стихия… люблю! Н-да-а… А я вот здесь, на Шикотане, кантуюсь. Разобраться, так тут тоже стихия…
– И даже в квадрате, – подтвердил я, потихоньку ретируясь.
Я надеялся встретить здесь Соню Нелюбину, хотя, может, в том себе и не признавался тогда. Но Сони я что-то не заметил, не видно было на танцах ни Вики, ни Музы, ни длинноногой остренькой Дины (может, пошли в ночь на смену), и мне осталось только пройтись в общежитие. Кто-нибудь да окажется же там!
Дома была одна только Муза. Она посоветовала через закрытую дверь:
– Идите-ка, лезьте в окно, девчонки, растяпы, потеряли ключ от двери, приходится пока брать барьер – через подоконник…
– А удобно будет?
– Нам-то удобно!
Я вышел наружу и легко преодолел подоконник.
– Вот видите, у вас это даже сноровистей получается, чем у нас. Что значит – спортсмен!
– Или вор, – засмеялся я.
– Ну уж – вор! Я воров знаю, встречала, у вас не та конституция.
Я спросил как можно равнодушнее:
– Соня на работе?
– Нет, ушла танцевать.
– Ну да! Я только что оттуда, ее в клубе как будто нет.
– Там она. Скоро придет, она не любит задерживаться допоздна. А сегодня ей в ночь на работу, в третью смену. Хотите конфету?
– Спасибо, нет.
– Папироску?..
– Я не курю. Хотя давайте, все равно…
– Тут один парень-гвоздь забыл пачку «Казбека». – Муза дала мне папиросу, зажгла спичку. – А я, извините, прилягу. Ничего?.. Рыба сейчас идет мелкая, а норма почти та же, что и на крупной. Устаешь страшно. Столько стоять приходится – как вы думаете, плоскостопия не будет?
– Думаю, что не будет. Но плоскостопие, – сказал я, стараясь пустить дым колечком, – это не самое страшное, что может случиться с человеком. У меня вот плоскостопие тоже, но в институте я был первым бегуном на длинные дистанции. Да и сейчас без конца хожу и хожу…
– Значит, не страшно?
– Думаю, что нет. Особенно девушке. Вам же в армию не идти.
Муза увидела клопа, опрометчиво выползшего из-под неплотно приклеенных обоев на рекогносцировку местности.
– Ах ты, рысь! – возмущенно вскрикнула она, подхватилась и прижала клопа газетой. – А говорят, что на Курилах клопов нет. Э, все узнается на собственном опыте. Может, на Северных Курилах и нет их, поскольку там климат злее, а здесь… Уж домой бы скорее от этих клопов, от этих туманов! И правда, вспомнишь какой раз захудалый павильончик с газводой и мороженым – прямо сердце защемит.
Я насмешливо качнул головой.
– Не много же нужно, чтобы у вас сердце защемило, Муза… А как же вы будете жить, когда закончите учебу и пошлют вас в глушь на метеостанцию?
– Не знаю. – Муза стала серьезной. – Буду жить. Все живут. Только дома все равно лучше. Там мама, китайская кухня – я люблю китайскую кухню, мы долго жили сразу после войны в Харбине.
Она приподнялась на локте и включила приемник «Рекорд» – был он взят напрокат у студентов-мальчишек, а те купили его в складчину с больших заработков, чтобы увезти к себе в студенческое общежитие.
– Здорово, что мальчишки хоть на время снабдили нас этим музыкальным ящиком. Как говорится, связь с миром…
После шорохов и треска отчетливо донесся простуженный басок:
– Добрый вечер, товарищи рыбаки! Добрый вечер. Прошу доложить обстановочку.
Местная диспетчерская служба открывала вечернюю перекличку с рыболовными судами, уточняла районы промысла, планы и перспективы на будущий день. С этой переклички и начинались этапы прохождения сайры, сегодня еще не пойманной: перекличка, лов, сдача на рыбозавод, резка, и ленты транспортеров, провисающие под навалом тугих долек, и быстрые, сноровистые пальчики какой-нибудь Музы или Вики, и так далее, и так далее.
Но покамест эта перекличка Музы не касалась. Муза, естественно, хотела музыки. Она легко поймала какую-то ближнюю японскую станцию, расположенную на полуострове Немуро, и в комнату ворвалась непотребно синкопированная мелодия как будто бы «Подмосковных вечеров». Но только из знакомой мелодии без сожаления была вынута душа, а остался всего лишь хрусткий дребезжащий костяк ритма.
И вроде бы в такт ему над «Рекордом» принужденно покачивался голый пластмассовый ребеночек на нитке.
– Прелестный малыш, правда ведь? – серьезно спросила Муза, щелкнув по игрушке отшлифованно-лаковым ноготком.
– Ничего себе, – согласился я и глупо Добавил: – Только пластмассовый. Предпочитаю в натуральном виде.
Но Муза легко меня поддержала:
– Откровенно говоря, я тоже. У меня обязательно будет их трое, натуральных. Я росла у матери одна, без брата и сестры, и знаю, как это невесело. Я всегда мечтала о брате или сестричке. У меня будет тройка малышей, это точно.
– Гм… Почему же тройка? – В разговоре с нею я уже совсем освоился. Ничего, оказывается, страшного. Девушка совсем простая, не кривляка.
– Так… Не знаю. Третий, самый маленький, будет любимчик.
Прободнув занавеску, в черном проеме окна показалась чуть кудлатая, мальчишечья голова Сони, и округлое ее лицо расплылось в улыбке.
– Салют, доньи Ба́рбары! – Она заметила меня. – Ох, тут даже дон! Вас тут всего двое, оказывается. Я не помешала вашей уединенной беседе?
– Нет, нет, – поспешно сказал я.
– Ну, а ключа-то так и не нашли?
– Вроде нет, – сказал я. – Давайте руку, помогу.
Рука у нее была маленькая, крепкая и шероховатая от мозолей и порезов.
– М-м… Кажется, поцарапала палец. Тут битое стекло везде. – Она схватила порез губами. – Видно, стекло в форточку нам так и не вставят. Комендантша сказала, пока котов не сотрем.
– А ну и пусть, – протянула с неудовольствием Муза. – Все равно не сотрем. Вместо стекла я фанеру приспособлю.
Я напряженно прислушивался к тому, как говорит Соня. До сих пор я как-то не обращал на ее голос внимания. А сейчас вслушался: тембр девичий и как бы даже не девичий. В нем что-то, ну, как это говорят, чарующее, но и властное. Серебро и медь.
Я обрадовался, что нашел определение. Серебро и медь!
– Что-то ты поздно. Тебе же на работу, – пожурила подругу Муза.
– Драка была на танцах, – сообщила та, смеясь. – Драка-то диковинная! Объявили дамский вальс. И дамы должны были приглашать кавалеров. Вот одна пригласила, а другая, стоявшая рядом, что-то ей такое оказала по сему случаю не в дугу. И началась потасовка. Ну, парни обрадовались, крику было! «Браво, бис, повторить!» Пришлось разнимать. Не очень это почетная работа – разнимать дерущихся дур.
– А я вас не видел, – огорчился я. – Станцевали бы. Видел две пары, они танцевали что-то вроде рока, у одной пары это так слаженно получалось.
Соня кивнула и пригладила перед зеркальцем волосы.
– Это Жанна из нашего барака. А с ней один там самец-красавец. Танцует он замечательно, слов нет.
– Противный тип, – не утерпел я и тут же неожиданно для самого себя спросил: – Вы завтра днем свободны, девушки?
– Я – да. Муза днем работают. Вика, – не знаю, она сейчас на работе. А что?..
– Сходим на Матокутан – покупаемся, подзагорим немного. Лето ведь уходит. У меня впереди еще какой-нибудь крымский пляж, а у вас, увы… коридоры в техникуме.
– Я с удовольствием, – согласилась Соня и, держась за спинки смежных кроватей, легко вскинулась, поболтала в воздухе ногами. – Я такие прогулки люблю. Вообще люблю смотреть, как живет мир.
– Завидую вам, – вздохнула Муза. – Как-нибудь в другой раз и я увяжусь за вами – понаблюдать, как и чем живет мир.
Втайне я ликовал. Уже не стоило скрывать пе-РвД самим собою, что я скучал без Сони. Правда, я еще не пытался всерьез проанализировать свои чувства – и хорошо делал. Похоже, что тут анализ оказался бы ни к чему. Не тот, наверное, случай…
СОНЯ – ДЕВУШКА БЕЗ ТАЛАНТОВ
День выдался солнечный. Небо окрасилось в блёклые выполосканные тона. Разбросанные по сопкам елочки как бы споткнулись на полушаге, прислушиваясь к сморенному шепоту бамбукового подлеска.
Соня вышла из общежития легкая, как бабочка, даже казалось, что за спиной у нее вот-вот сверкнут и прострекочут прозрачно-перепончатые крылья. А вообще была она плотно сбитой, и впечатление ее как бы невесомости исходило от одежды: от пестро-зеленой ситцевой юбки колоколом, от белой блузки свободного покроя, от легких полукед.
– Девочки не пойдут: спят, устали. Ночью было много сайры, я уложила что-то около тысячи банок.
– Значит, и вы устали?
– Да, чуть-чуть, но это ерунда, я отосплюсь перед работой.
– Вот и хорошо, что мы пойдем одни, – подумал я. – Девочки, конечно, симпатичные, слов нет, но Соня… А что, собственно, Соня?»
В растерянности я отвернулся, чтобы она не видела моего лица.
Море от Матокутана, сколько хватал глаз, натуго было стянуто вроде бы варом, и непостижимым казалось, как из черно-смолистой его массы мог вырасти и вознестись изящный абрис Тяти, сотканный из солнечной пыли и брызг, нематериальный, как намек, впечатляющий, как пирамиды египетские…
Мы остановились у деревянного щита, выброшенного прибоем: на нем можно было удобно расположиться.
Уже лежа, Соня сказала с наивной многозначительностью :
– Говорят, сюда японский император когда-то приезжал отдыхать. На дачу. Микадо этот самый. Когда еще японцы здесь хозяйничали…
– Гм… Уж и микадо? – усомнился я. – Вроде он местечка потеплее в Японии не нашел.
– Может, он искал попрохладнее. А чем вам остров не нравится?
– Да мне-то нравится. Но я же не микадо.
Мы немного поплавали среди бурых и скользких камней, в шипящей пене. К низкой температуре можно было все же притерпеться.
Однако вылез я из воды довольно поспешно, сразу же вслед за Соней.
– Вы любите бутерброды со сливовым джемом?
– Люблю. Давайте мажьте.
На самом деле я не очень-то уважал сладкое.
– Я сладкоежка, – призналась Соня. – И ничего другого, никакой иной еды мне не нужно. Побольше джемов, побольше сгущенки.
На ее руке тикали водонепроницаемые часики: время бежало незаметно. Я позавидовал:
– Занятные у вас часики.
– Это подарок. Это когда я уезжала из Вильнюса, с завода «Эльфа» – знаете, магнитофонные приставки, разная такого рода продукция? – мне мои комсомолята подарили.
– Ваши?
– Я была комсоргом цеха. Вот они и подарили на память.
Я лежал рядом с ней, закинув руки за голову. Легкий загар покрывал ее кожу. Маленькими лупами посверкивали на коже прозрачные капли. Волосы были взлохмачены. Они всегда были слегка в беспорядке, и так даже шло ей, когда немного лохмами…
– Далеко же вас занесло от Вильнюса.
– Далеко, – согласилась Соня. – В общем это Целая история. Я ведь во Владивосток приехала без пропуска, сама по себе, как птица. А могла же поступить учиться в Москве, там у меня тетка, было бы, наверно, легче. Ну, а я во Владивосток, куда подальше… Приехала – и сразу в милицию попала, спасибо милиционеру, симпатичный дяденька, он в каком-то звании – ну, разобрался, помог… Назад не выслали. Вот… я и поступила с десятилеткой на третий курс гидрометтехникума.
Я исподтишка любовался ею. Она что-то говорила и говорила, и я впитывал каждое слово как-то бессознательно, улавливая их смысл заторможенно уже задним числом, наслаждаясь больше самой их мелодичностью, серебряно-медным звоном.
Соня щурила глаза. Между губ, чуть тронутых вчера химической помадой (оказывается, ее не так-то легко смыть), солнечно блестели крепкие подковки зубов.
– Отец помогает вам?
– Нет.
– Наверное, думает, вам достаточно?
Живо повернувшись на бок, она с досадой возразила :
– Я извиняюсь, но он должен понимать, что на шестнадцать рублей стипендии не очень-то разгуляешься! А ведь он военврач – там, в Вильнюсе,– зарабатывает, мог бы сколько-то и прислать иной раз.
– Но ведь можно же… ну…
– Попросить, да? Ну, нет, просить я не умею. Проживу и на шестнадцать рублей. Вот здесь, например, я все-таки получу большие деньги.
На обратном пути она охнула и присела.
– Взгляните, пожалуйста, что у меня в пятке. Иногда кольнет, как иголкой.
Я наклонился.
В замозолевшей, белой от воды пятке чернел в обескровленном гнездышке камешек.
Я попытался извлечь его оттуда острием английской булавки. Камешек провертывался свободно, как шарик в подшипнике, и не выступал наружу.
Соня смотрела на меня, сжав губы.
– Знаете, это немножко больно.
– Терпите. Придется потерпеть.
Поняв, что булавкой с камешком не справиться, я крепко сжал кожу гнездышка. Камешек сам собою вышел на поверхность. Подковырнул его ногтем – и операция с блеском была закончена.
Я даже эгоистично пожалел, что так быстро, но и улыбнулся, когда Соня освобожденью выпрямилась. Тотчас же, как бы в уплату за услугу, она придавила у меня на плече комара.
Эти маленькие, пустячные происшествия не то что сблизили нас, а как-то смутили, и мы уже избегали смотреть друг другу в глаза.
– Я хотел вас сфотографировать, но не мог выбрать момента.
Она засмеялась.
– И не надо. Знаете, один паренек дружил с девушкой, изредка фотографировал ее, а потом напечатал снимки – и ужаснулся: «С кем я ходил?!» Мои фотографии получаются не очень удачно. Вообще, я слышала, девчонки хвалят ваши снимки, говорят – как в журнале, вы кому-то их показывали, да?.. Это хорошо, когда такие способности.
– Да нет, какие способности, – засмеялся я, – фотографирую как бог на душу положит, иногда случайно получается приличный снимок. А у вас что, какой-нибудь талант у вас есть?..
Наверное, вопрос прозвучал не очень-то тактично.
Она выпятила губу, старательно припоминая.
– Не знаю. Всем понемногу увлекаюсь, но ведь это как раз признак отсутствия таланта. Еще спорт люблю: и плаванье, и альпинизм, и лыжи…
Уже когда мы подходили к поселку, Соня смущенно призналась:
– Мне нравится, что вы стриженый. Вы очень какой-то непоказной. Вот вам нравится быть стриженым – вы и стриженый. Разве не так?
– Святая правда, – сказал я со снисходительной серьезностью, но втайне радуясь ее признанию.
ОЙ, НЕ НУЖНО РОМАНТИЧЕСКОГО ТРЕСКА!
– Кажется, вы собирались побывать в общежитиях? – напомнили мне однажды дружинники; среди них были и девушки. – Нам Дергунов велел контактироваться с вами, и в комитете комсомола сказали… Вы же из обкома? Вам ведь нужно?
Меня порадовало, что ребята сами предложили сходить с ними в общежития.
– Что ж, в принципе действительно нужно, Я давно хотел…
– Ну, тогда пойдем, все законно. Увидите наших принцесс. Познакомим вас с Жанной Вертипорох…
Мы заглянули в одну, другую, третью комнаты, сообщая о своем приходе требовательным, но все ж таки деликатным стуком и энергичным словцом «дружина!», звучавшим всякий раз как пароль. И точно – все двери открывались.
Комнаты в общем были одинаковы, иные аккуратней, иные погрязней. Правда, в последней над окном висели шесть наплавных шаров, забранных в капроновые сетки. Такие шары отрывало штормом от рыбацких снастей. Эта комната не походила на другие. Здесь чуть-чуть уже пахло морем. Тут обитала девчонка с выдумкой, но жаль, что она сейчас была на заводе. Вообще почти все были на работе, и в комнате с шарами лежала только простуженная – по бюллетеню, а на смежной кровати спала девушка из ночной смены.
.– Понимаете, некоторые отлынивают от работы. – Старший дружинник презрительно высморкался в платочек. – Зачем такая роскошь – ехать за десять тысяч километров, чтобы посачковать? Психологически меня это не убеждает. Можно же найти местечко поближе к центру, чтобы не работать. А то дорожные передряги, неудобства – и вот приехали, здрасьте! Приехали барыни на теплые воды, приехали фу-ты ну-ты – ножки гнуты! – Успокоившись, он добавил уже буднично: – Ну, еще бывает, что в комнатах неряшливо, или посторонние живут, или еще мало ли что… Вот мы вам покажем Жанну Вертипорох!
Честное слово, я уже боялся этой Жанны с грозной фамилией Вертипорох.
Я с трудом, почти по складам, разобрал «сентенцию», вытатуированную на свесившейся с кровати руке спящей девушки. Сентенция недвусмысленно утверждала: «Отец, ты спишь, а я страдаю». Странной казалась эта апелляция к отцу. А почему не к матери?.. С другой стороны, почему бы ей страдать в таком цветущем возрасте?
– Она страдает! – не поверила девушка-дружинница. – Я страдала-страданула, с моста в воду сиганула…
Простуженная защитила подругу:
– Вы потише, пусть спит… Ее страдания вас не касаются.
– Нас все касается, – авторитетно заверила та же дружинница. – Стала бы я лично сюда ходить, если бы меня ничего не касалось!
Дружинники гуськом вышли из комнаты, и я пожалел, что не услышал голоса этой «страдающей» девчонки, ее слов, не увидел ни единого жеста, —. какая она?.. Почему эта глупая татуировка? Ведь она теперь наверняка и сама стыдится ее.
Но девушка сладко епала. Ей в ночь на работу. Она приехала сюда работать – наверное, не барыней и вряд ли за экзотикой.
