Текст книги "Съешьте сердце кита"
Автор книги: Леонид Пасенюк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)
– Становитесь. Вот вам банки. Дерзайте.
Я попытался изобразить из пальцев некую фигуру, точно так, как это делала Муза: два пальца она прижимала к внутренней стенке баночки, а третий, средний, оттопыривала, он-то и служил для каждой очередной тушки временным зажимом. Вся сайра проходила под этим оттопыренным пальцем! Но у меня, как я ни старался, эта фигура не выполняла своей роли, тушки выскальзывали из-под пальцев, весь их строй в банке перекособочивался, они, юля, расползались по донцу. Хуже всего, если дольки расползались и падали, когда они должны были стоять друг к другу впритирку.
Значит, начинай всю операцию снова.
Муза предложила другой способ укладки, на ее взгляд, менее эффективный: зажать банку так, чтобы внутри у стенки оставался только большой палец, и, держа ее отверстием к себе, пригонять к этому пальцу тушки бочком, одну за другой, вкруговую.
Как ни удивительно, у меня дело пошло сноровистей.
– Это потому, что крупные дольки, – пояснила Муза, – с мелкими вы бы таким манером не управились. Укладывать крупную рыбу – одно удовольствие. Работа становится легкой, как субботний вечер во Владике. – Она сама порадовалась удачно найденному сравнению. – Но вообще-то, говоря между нами, работенка совершенно механическая, тупая. Какое уж тут, с позволения сказать, творчество! Но эта механическая работенка дает ту лишнюю копейку, за которую можно даже в четвертый раз сходить на «Девять дней одного года», посмотреть Смоктуновского. Получается что-то вроде духовной компенсации за чисто физические издержки.
– Вы любите Смоктуновского?
– Мало сказать – люблю. Обожаю! Один его монолог о дураках чего стоит в этом фильме…
Трудно было увязать все это вместе: сдобный носик, пахнущий ванилью, монолог о дураках, пластмассового ребеночка над приемником «Рекорд» и молниеносную укладку сайры в баночки. Я на этот раз не сделал никакого вывода, хотя в общем-то какая-то склонность к анализу и обобщениям у меня есть…
Возвратился к Соне. Соня по крайней мере проще, понятней, но и значительней, пожалуй. В Соне угадывалась цельность.
Кто-то мне сказал не без зависти – кажется, Диана, – что у Сони есть даже орден за работу на заводе «Эльфа» в Вильнюсе. Сама она никогда об этом не говорила, и, может, никакого ордена в действительности не было.
Сейчас я спросил:
– Вам давали красную косынку?
– Да. У нас почти всем девчонкам давали. Их часто вручают за показатели.
– А почему же никто не носит?
– Как-то непривычно. Да и выделяться не хочется.
– Считаете, что неудачное это начинание – вручать такие косынки?
– Не знаю. Может, и удачное. Только заметьте: у нас как-то не принято кичиться заслугами, тем более прошлыми. Вот и мы: смену носили – достаточно. А еще и неудобно: красный цвет.
– Но ведь красный цвет – это цвет нашего…
– Вот потому именно. Может, нет серьезного резона и туда его и сюда. По поводу и без повода…
Вышли с завода вместе.
От Сони после душа веяло почему-то холодом и чуточку все-таки попахивало рыбой.
Была темная, мглистая ночь. У пирса сонно покачивались сейнеры и тральщики, мелодично хлюпала в сваи вода.
– Позавтракаем вместе? – предложил я.
– Если не поленитесь зайти разбудить.
– Зачем будить? Я дождусь, когда вы встанете.
– О нет, я могу долго не встать. Я катастрофически не высыпаюсь. Но меня нужно будить всеми силами – только и всего… Потом я как огурчик.
Утром мы заспешили в столовую.
Мимо проехала машина, груженная картонными коробками с консервами. На выбоине кузов покачнуло, и две коробки грузно плюхнулись в пыль.
Соня сорвалась с места в карьер.
– Шофер! Остановись! – крикнула она. – Коробки упали!
Машина не затормозила, и Соня побежала вдогонку. Здесь, в поселке, ездили очень медленно из-за частых поворотов и ухабов.
За ней кинулся и я.
Между тем Соня ловко вспрыгнула на подножку.
– Коробки уронили, подберите! – сказала она, трудно дыша.
Водитель нехотя выглянул из кабины, обернулся.
– Всего две? Ну и пусть полежат, подберу, когда буду назад ехать.
Соня рассердилась.
– Вы дурочку не валяйте! Тут сколько машин – одни лепешки от банок останутся!
Водитель посмотрел на нее с досадой.
– А чего ты вообще-то на горло берешь? Что ты за начальница новая?
У меня что-то соскочило внутри, ну, вот как боек в сердце ударил. Я рванулся к подножке, но Соня заступила мне дорогу, очевидно не полагаясь на мою выдержку.
А машина потихоньку ползла.
– Я ради этих консервов на остров приехала по путевке райкома. Ты меня понял? Я эту сайру укладываю не для того, чтобы она потом в пыли валялась. Ты что-нибудь все-таки понял?
Водитель быстро взглянул на меня и, не желая форсировать событий, пробормотал:
– Понял, понял, слазь заради бога. Подберу. Ничего бы с этими банками не содеялось, полежали бы с полчаса. Сайры на острове хоть заешься.
Шофер дал задний ход, и Соня успокоенно спрыгнула на дорогу, отряхнула руки.
Действительно, сайры на острове хватало. Уж чего-чего… Так бы и лежали коробки в пыли нетронутыми, не мешай они движению. Никто бы на них не польстился. По части сайры на острове достигли полного изобилия.
В столовой я заказал гуляш со свежей картошкой, омлет и два стакана какао.
– Три, – попросила Соня. – Я в основном нажму на какао.
– А остальное?
– Ну, съем еще омлет.
Она жива была преимущественно сладким. Я не сразу учел эту ее особенность – и теперь прихватил еще оладьи с джемом.
– Все-таки сволочь шофер. – Соня не могла еще забыть происшествия на дороге. – О других говорят, особенно о молодежи, что, мол, жизни они не знают. А этот пожилой знает жизнь? Он имеет хоть малейшее представление, как там, на материке, с рыбой? Особенно в деревнях – там селедки не видят, а уж сколько мы ее ловим по всем морям…
– Все он знает, – проговорил я медленно. – Только ему плевать. Есть такая разновидность человеков, которым на все плевать, был бы собственный карман туго набит.
– Да ну его к чертям, – отмахнулась Соня. – Давайте завтракать. Коробки-то он все же подобрал.
Еды мы набрали вдоволь, спешить было некуда, и я неторопливо осматривал зал, гудевший голосами. Он был битком набит работницами, как раз подошло время обеденного перерыва.
Усмешки, шуточки, выкрики… Звон посуды, суета… Топот резиновой обуви… Блеск анодированных часиков почти на каждой руке…
Ох, эти часики «под золото»! Ох, это извечное стремление женщины выглядеть лучше своих товарок!
И как не засмотреться вон хотя бы на ту, сероглазую, на ее набрякшие неперебродившим соком губы! По-восточному зауженное лицо ее почти плакатно оттенял белый плащик с зябко поднятым воротником – на улице дождь, на улице хлынул дождь!
Он никому не страшен сейчас, дождь, в этой теплой, надежно сработанной столовой.
А вон та, с льняными волосами, без выдумок собранными копной на затылке, – а свитер у нее черный, а брючки тоже черные, и в тон льняным волосам желтенькие туфли на полукаблуке (были бы на «шпильке», но «шпилька» тут не годится), – есть в ней что-то змеино-гибкое, что-то от женщин, привыкших повелевать и властвовать. И рядом с ней вульгарно накрашенная толстуха с волосами, забранными в частые овечьи кудерьки, – и обе они, та царица по осанке и эта кустодиевская не то купчиха, не то попадья, – обе они стоят на резке сайры где-то у черта на куличках, не в Москве и не в Казани, нет, у края света, где трясут по ночам землетрясения, бьет в берега злющая волна, сыплются удушливой пылью туманы, льют серые дожди…
Я уже не стеснялся рассматривать девушек, а к тому же они ведь тоже не стеснялись смотреть на меня почти в упор.
– На вас смотрят, – сказала Соня, покраснев. Я почувствовал, что тоже краснею.
– Пусть. В первые дни меня это смущало, а сейчас я привык. Я-то ведь на них тоже смотрю.
– А вы не смотрите, – сказала она не то шутя, не то всерьез.
– Да нет, почему же, – возразил я. – Для того вы и по земле ходите, чтобы вами любовались.
– Мы не только для этого по земле ходим. – Она помолчала. – Вы кого-нибудь из них знаете?
– Почти никого. Вот ту, видите, стройную, с этакой царственной осанкой, ее я встречал не раз, даже разговаривал с ней о чем-то, но имени не знаю.
– Мы зовем ее Ириной Скобцевой – очень похожа, правда? – а имени тоже не знаем. Кажется, она работает на резке.
У этой царицы (или «Ирины Скобцевой») была странная манера вести себя. Однажды она даже зашла в мужскую парикмахерскую и долго там сидела. А и спросила только у меня:
– У вас есть время?
Я ответил ей.
В другой раз покупал в магазине сыр, и она сказала:
– Этот сыр какой-то невкусный.
Сыр был что надо, он перезимовал, перемерз где-то на складе, в нем появилась острота рокфора, а цена снизилась.
– Что поделаешь, – ответил я. – Другого нет. Съедим.
На почте я писал телеграмму и, нечаянно качнув стол, извинился.
Она хмыкнула – это, вероятней всего, должно было означать следующее: скажи ты, какой образованный, еще и извиняется! Нашел где извиняться…
Я тогда решился посмотреть на нее внимательно – и она вдруг вся вспыхнула, взялась огнем, и даже светлые глаза взблеснули тревожно, отраженным пламенем. Наклонившись над бланком, она торопливо дописала малограмотной башкирке денежный перевод.
Мне стало обидно и больно вчуже, что такая чистая и пламенная красота снисходит до того, что задевает без повода случайного прохожего, зачем-то сидит в мужской парикмахерской, говорит незнакомому человеку какие-то необязательные слова. А ведь девушка знала цену своей красоте, иначе не нашла бы ей оправы хотя бы в виде простой, почти спортивного покроя, одежды, иначе не носила бы такой вызывающе немодной прически, такого льняного снопа, небрежно собранного на затылке.
Сейчас она пила маленькими, даже брезгливыми глотками апельсинового цвета кисель, и пальцы ее, сжимающие граненый стакан, были забинтованы: порезы, уколы – случаются на баночках острые закраины, на резке тоже не без этого…
Милая «Ирина Скобцева»!
Терпимость не универсальное снадобье ото всех бед, ото всех печалей, но если у женщины на руках такие бинты, если у женщины пальцы, задубевшие от едучей соли, с пергаментно сморщенной от холодной и горячей воды кожей, – терпимость в самый раз. Такой женщине лично я многое простил бы.
ДЕВУШКА С ЦИКАДОЙ
В предзакатные часы остров освещался иногда поразительно, от елей по сопкам опрокидывались задиристые, как рыболовные крючки, тени, но его облик все равно оставался приветливым, и отовсюду струилось тихое сияние, будто через витражи огромного храма. Только море сгущало синь свою, куталось в дымчато-перистые хлопья…
В предзакатные часы сопки дыбились ржавой жестью, будто брошенные в полыхающий малиновым жаром горн и уже накалившиеся – вот-вот начнут плавиться и течь. Где-то далеко среди моря все зримей к ночи утверждался Тятя этаким усталым владыкой, наконец отряхнувшим звонкую мишуру дневного парада. Теперь обнаружилось, как стар он, и сед, и костист, прорезались глубокие морщины рвов, начиненных ножевыми оползнями снега.
Сегодня было очень тихо вокруг. И из этой тишины внезапно донесся приглушенный стрекот, он все нарастал, будоражил, заставлял недоуменно вертеть головой.
Но навстречу мне и Соне шла только гордая такая девушка в красном с облегающим воротом свитере, в жесткой юбке. Похоже было, что стрекочет у нее что-то внутри, дает о себе знать какая-то хитрая заводная машинка. Но в одной руке она несла хлеб, а в другой… а в другой озорства ради зажала, наверное, цикаду, и стрекотала эта цикада безостановочно, так что просто поражало, откуда столько трескучей, самосотрясающейся энергии в ее тщедушном каркасе из сухожилий, в каркасе, почти лишенном плоти и крови.
Девушка была хороша и серьезна видом, и казалось, что она освобожденно вышла прямо из этого заката, как выходят из парной бани на свежий воздух. Ноздри ее настороженно и радостно трепетали, глаза искали что-то свое, недоступное чуждому и равнодушному взору, а цикада стрекотала и стрекотала. Хотя нужно заметить, что этот ее назойливый стрекот чуточку не подходил к красному свитеру, черной юбке и как бы невидящему взгляду девушки, но, может, это было уже не так важно.
Девушка с цикадой прошла, а мы долго еще стояли, глядя ей вслед, завороженные непривычностью ее вида и отчужденностью глаз.
– Смешная какая-то, – сказала Соня, пожимая плечами.
– Красивая, – сказал я. – Неужели и эта работает у вас на заводе?
– Не знаю. Наверно, Может, в другом цехе.
– Странная. Интересно жить, когда люди странные.
Соня суховато заметила:
– Если они сами не очень упиваются этой своей странностью. А то и работать некому будет.
Но Соня тоже ведь ни на кого не была похожа, тоже выглядела иной раз странной, хотя и не подозревала об этом! Может, и лучше, что не подозревала.
Над бухтой шмелями жужжали растревоженные радиолы. В одном углу какая-то истинно русская душа с потягом, так что сердце обрывалось, вела-выводила: «Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца. Никто не загородит дороги молодца!», а в другом, игриво частя, ей пошловато, но со знанием дела возражали: «Ах, зачем такая страсть? Ах, зачем красотку красть?»
Соня хохотала.
– Это ребята на рефрижераторах чудят. Я их знаю.
– Я их не знаю, но ребята, видно, юмористы, – пришлось мне согласиться. – С таким народом не заскучаешь.
Мы возвращались из клуба, где проходило шумное собрание в связи с тем, что завод в середине сентября уже выполнил годовой план выработки продукции. Директор сказал особо прочувствованные слова о студентах, самоотверженно, не жалея ни времени, ни сил, трудившихся на путине. Поэтому у Сони настроение было приподнятое – приятно, когда хвалят. А к тому же сегодня впервые за всю путину объявили выходной день – точнее даже, выходной вечер. Благо не поступала рыба. В клубе накурили, сгустилась над головами перхучая облачность, протуберанцами разгорался и опадал накал лампочек, волосы вставали дыбом – студенты пели со сцены про бухенвальдский набат… А потом некая фифа из местной самодеятельности почти вслед набату завела скрипучим голоском о том, что «…в высоких стенах общежитья я горе свое изолью». Черное ее платье было оторочено презренным заячьим мехом, и она потела от этого зайца и от этой песни, в которой решила излить свое «горе», и неприятно было видеть на сцене такую упитанную после траурно-трубных слов о Бухенвальде.
– Убежим, – сказала Соня, – хватит, пожалуй. А то я начну свистеть. А потом еще – у нас ведь выходной вечер!
…Под щелястым штакетником сидел пьяный парень, мыча что-то невразумительное.
– Ага! – сказал я мрачно. – Есть все-таки жизнь на Марсе! Нет, здешние ребята и впрямь юмористы… А говорили, что на острове сухой закон, пить нечего.
– Нечего, – заверила меня Соня. – Разве морскую воду. Но свинья всегда лужу найдет.
Вечерняя улица шелестела голосами, этак неторопливо проплывали парочки, парочки, преимущественно девушка с девушкой, и девушка девушке сообщала:
– …Думала-думала я, что сотворить с этим капроновым платьем, уже и на барахолку ходила, и туда, и сюда…
А следом – вкрадчиво-поучающий голос парня:
– …Или ты отдаешь себя, допустим, любви, или ученой степени. Тут все зависит, куда ты поворачиваешь…
И опять девушки – наверное, студентки:
– …Не разделяю твоего беспокойства. Ну, шут с ним в конце концов, с этим Виктором. К подобным историям нужно относиться мудрее. Знаешь, как гласит третья заповедь корана: «Все будет так, как должно быть, даже если будет по-другому».
– Метафизика, – прозвучал суровый ответ. – А тут, Симка, знаешь, – как ножом по живому…
Подобные разговоры в сумерках, когда почти не видно лиц и уже проклевываются желтыми цыплятами первые звезды, сотканы из немыслимых днем откровений и ерунды, из недомолвок и томительных полуслов-полушелестов, они не имеют обычных для них трезвых значений – в них есть что-то от поэзии, от хмельного питья, даже если это про барахолку.
А где-то на горизонте еще дотлевала на корню полоска шафрана. Он был приглушен и мил понимающему сердцу, как шепот любимой.
И где-то стрекотала цикада – суматошный верещал кузнечик. Его трескучая песня становилась все напористей.
Я тронул руку Сони: не у нее ли в кулаке зажато это наваждение? Я бы ничуть не удивился.
Но стрекот донесся уже откуда-то издалека. Где-то стороной возвращалась от моря девушка с цикадой.
ЖИВЕШЬ НА ОСТРОВЕ – ДРУЖИ С МОРЕМ
– И вообще, – вдруг остановилась Соня, – почему бы нам не прогуляться к морю? У нас уйма времени, выходной вечер, выходная ночь, а завтра я заступаю только в третью смену. Давайте пригласим девочек. Заодно уж я что-то накину на плечи, а то зябко.
Я согласился.
Вскоре подошли Муза, Вика, где-то разыскала Соня и Диану Стрелец – словом, подобралась постоянная, уже сдружившаяся в такого рода походах компания. .
К морю бежали наперегонки – разумеется, только Диана и Вика соревновались со мной. Что касается Вики, то она рвалась к спортивным игрищам, будто юноша-спартанец, только, увы, конечными результатами похвастать не могла. Ее показатели никуда не годились.
Она и теперь отстала, уступил из джентльменских соображений я – и Диана праздновала, кричала что-то суматошно и победно.
Сумеречно взблеснуло море. Оно тут было везде, и даже не море, а целый неразменный Тихий океан – пропасть грохочущей, переменчивой своей плотью, мерцающей фосфором, горькой солью воды.
Сегодня океан был спокоен, ничто в нем не грохотало и не содрогалось. В шелесте его волн чудилось что-то убаюкивающее. Выгиб зыби был высок и плавен, как вздох женской груди, шипучая пена прибоя казалась сцеженным молоком, и каменистая почва всасывала его без конца, днем и ночью, жадничая и спеша, и только этой пеной, этим молоком океана была жива и будет жива вечно.
Устав от прыжков с камня на камень, через клыкастые расщелины, мы присели передохнуть.
И притихли, глядя на рейд, на краболовы, усыпанные золотым пшеном огней, – будто город на воде вырос, – и каждая из девчонок думала о своем и каждая по-своему, но в общем-то одинаково, и мысли их, должно быть, текли сумбурно и неприхотливо, как вешняя вода в изменчивых руслах.
Вот живут же люди – наверное, думали они, – как в сказке живут на этом «Чеботнягине», а особенно на «Андрее Захарове», вот где романтика, живут же люди, все там «под орех», всюду блеск и чистота, салончики, на четверых рабочих – уже отдельная каюта, это не скопом в твиндеках, как на старых краболовах; при шести баллах уже не работают, не дай бог сезонная публика укачается, дурно будет себя чувствовать. И справедливо! Лучше отлежаться, чтобы вестибулярный аппарат не барахлил. А как там в космосе с болтанкой?..
Девушки явно завидовали тем, кто на краболовах, но точно так же они завидовали и тем, кто улетает в космос, и точно так же, по-житейски, рассудили бы, что, мол, живут же они там, в ракетах, ну прямо как боги живут – звезды всегда тысячеваттными лампами, никакого тумана, кроме легкой космической пыли, и варить ничего не нужно, высококалорийная кормежка из тюбиков (из тюбиков!), и нечего опасаться монтеров из-за кирпичной плитки, в которой спираль бугрится змеей.
А где-то сзади на сейнерах, что стояли в тихой бухте (говорят, в незапамятные времена она была кратером вулкана, но кто может знать это точно, кроме ученых?), крутили пластинки, и радиола чуть слышно доносила сюда будоражащие слова: «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…» И здорово было, что на острове тоже, если разобраться, будто на крошечной планете, все понятно и все неизведанно, и вечер такой проникновенный, и мерцающий океан, от дыхания которого солью спекаются губы, и эта бухта, даже не бухта, оказывается, а кратер древнего вулкана, залитый водою, и рейд в россыпи золотого пшена. Здорово было, что все это получало множество смыслов, разногранность звучания.
– Ну что ж, – сказала Муза, – двинем домой?
– Наверно, пора, – согласилась и Соня, вставая.
Дина по-девчоночьи захныкала:
– Посидим еще, ну, пожалуйста, я очень прошу… Тут черт знает о чем только не мечтается. Это от волн, которые шумят. И от этих громадных краболовов, наверно. Их, наверно, и не качает вовсе.
Ока догнала нас только у поселка. Здесь мы наткнулись на парочку живописных девчонок, но особо выделялась маленькая и гибкая, одетая в тельняшку и брючки, с фотоаппаратом и мотком капронового репшнура на боку. Сзади невозможно было угадать, кто она, а по общим приметам и настрою одежды Соня безошибочно определила хотя бы ее «географическую» принадлежность.
– Шикотаночка. И, видно, довольно симпатичное существо.
Всякое изящество форм у других особ своего пола Муза воспринимала как личное оскорбление. Она ядовито изрекла:
– Прямо уж! Прямо Маруся Бондаренко с наганом на боку!
– А кто такая эта Маруся Бондаренко? – поинтересовалась Диана Стрелец, которую все так или иначе связанное с «наганом на боку» не на шутку интриговало и влекло.
– А была такая песенка, еще мой папа пел когда-то: «Горела степь донская от дыма и огня, казачка молодая садилась на коня. Молоденька девчонка с наганом на боку садилась, говорила седому старику: «Прощай, отец мой родный, прощай, родная мать, я еду за свободу, за счастье воевать». – Муза перевела дыхание. – Вот это и была знаменитая Маруся Бондаренко, какой-то красный атаман. Кроме как в песне, я нигде о ней ничего не слышала. Но раз песню сложили, то, надо думать, неспроста,..
–. Веселое было времечко, – позавидовала Диана. – Нашлось бы где развернуться.
– Куда уж веселей, – снисходительно покивала Муза.
– А ведь я ее узнала, – сказала Вика о «шикотаночке». – Это же Шура – ну, которая ходила в такой рубашке с погонами.
Да, то действительно была шустренькая девушка в очередной романтической одежке. Зачем ей понадобился капроновый шнур на прогулке? Кто мог знать об этом, кроме самой шустрой шикотаночки, она же девушка с погончиками, она же Маруся Бондаренко, она же завтра – вполне может статься – феерически раскрашенный индеец в перьях, вышедший на боевую тропу.
– Скалолазанием занималась, – подсказала Соня, у которой любая веревка, способная выдержать вес человека, сразу же вызывала воспоминания об альпинизме.
– А знаете, девушки, я слышала, что она устраивается на какой-то логгер или даже краболов, – сообщила Вика.
– Нужна она там, – сказала Муза, непримиримая в своем женском естестве. – Темнит она просто.
– Да нет, почему, – не согласилась Вика. – От такой можно ожидать чего угодно.
– А я бы пошла на логгер, – вдруг воодушевляясь, сказала Соня. – И даже не раздумывала бы. И кстати, меня ребята с «Мойвы» уже приглашали – правда, только лов сайры посмотреть. Черт знает как хочется посмотреть лов сайры! Вероятно, красота неописуемая. Ночью…
– Тебе все нужно увидеть, – почему-то загорячилась Муза; может, она втайне завидовала подруге. – Без тебя, наверно, и сайры не поймают. Ох, не доведет тебя любопытство до добра! Ты и мужу изменишь из любопытства, чтобы посмотреть, что из этого может получиться…
Девушки захохотали, но Соня ничуть не обиделась.
– Хорошего же вы мнения обо мне. А еще называются подруги!
Вика вполголоса что-то ей сказала.
– Ну?! – сразу взъерошилась Соня. – А где она стоит, «Мойва»?
– У причала. Они сегодня уйдут не скоро, у них ламп недохват и корзин для сайры вовремя не расстарались.
– Бегу! – крикнула Соня. – Впереди пропасть свободного времени, почему не использовать с толком? – Она живо повернулась ко мне: – Бежим? Честное слово, не пожалеете!
Я засомневался:
– А как туда пробраться?
– Я знаю такое местечко, посигналю оттуда и ребята спустят за нами шлюпку. С контрольно-пропускным лучше не связываться. Там могут не пустить. У них есть такая библия – их устав пограничной службы. Бежим, Динка?..
Динка расстроенно отозвалась:
– Не-ет. Мне завтра с утра на работу, я не успею.
– Живешь на острове – дружи с морем! – на бегу выкрикивала Соня. – Сходим, чего там, может, больше не представится такой случай. Скоро ведь нам в техникум уже собираться. В конце сентября – начале октября.
Она действительно подала какие-то знаки своим ребятам («Отличные ребята! Я была у них, они даже ужином меня накормили»), и от борта тральщика, юля между сейнерами, отошла шлюпка.
– Хорошо, что взяла заранее джемпер, – шепнула Соня возбужденно.
Только в одиннадцатом часу вечера логгер «Мойва» вышел на лов. Нужно было успеть добраться в район промысла до рассвета, иначе пиши пропало. А ходу туда набиралось несколько часов.
Я не без любопытства рассматривал такелаж судна, сплошь отягощенный тонкими бамбуковыми стволами. На стволах висели так называемые люстры – многосвечовые синие лампы одна к одной в ряд. Сама сеть – ловушка для сайры – тоже была привязана к бамбуковым стволам – благо что их море выбрасывало бессчетно, рядом все-таки находилась почти субтропическая Япония.
Нас пригласили поужинать. На столе возвышались холмы жареной сайры, был разлит по мискам рисовый суп со свежей картошкой, а чай подали заваренный вкрутую, по-морскому, так что и пить становилось страшно без привычки.
Но Соне особенно понравилось, что соль да и вообще разные сухие приправы стояли в стаканах из того же бамбука!
Капитан занимал нас светской беседой о том, о сем, кстати сообщил, что сайра здесь никогда не переведется, она здесь жирующая, а икру мечет где-то далеко в других широтах, в укромных морях, и нет риска, что ее будут ловить в пору икрометания, а жирующую – ее лови сколько хочешь, потомство уже где-то подрастает, не страшно, вот лососевые – с ними труднее, их становится все меньше, прямо беда, японцы, случается, в обход всех конвенций (частная лавочка!) вылавливают их еще на путях миграции, да и в реках во время нереста ей достается. Вот киты – это тоже проблема, тут есть над чем призадуматься…
Потом крутили приключенческий фильм «Белая пряжка» – только для нас, потому что команда смотрела его уже дважды. Смотрели и мы теперь, но жизнь детективов всерьез нами не воспринималась, я вообще к такого рода произведениям искусства симпатий не питаю.
А потом вахтенный сообщил, что эхолот на глубине тридцати метров под килем «пишет» рыбу, и все повыскакивали на палубу.
Аврал! Торопливо натягиваются робы. Лебедка исправна, трюмы свободны, корзины и лед на подхвате!
На носу траулера струей распыленного газа вспыхнул прожектор; его луч, все более утончаясь, обрел, наконец, фокус, стал острослепящим, как выхваченная для поединка шпага. Вот он вспорол волну, и, как из прохудившегося мешка, из нее начали выбрасываться вверх, трепеща и играя, стрелоподобные рыбки. Море вскипело.
– Пожалуй, подходяще, – сказал юный капитан, поскреб в секундном раздумье бритый до глянца подбородок и поднял мегафон. – Этот косячок мы сейчас сорганизуем. Стоп, машина.
Между тем прожектор держал сайру цепко, а она безумствовала, возбужденная светом, и тянулась за лучом неотступно, куда он ее ни вел, – шла вплотную к борту траулера, и тут на нее обрушился из люстр синий ливень. Сайра заюлила у борта, не уходя из добровольного полона, ей незачем было уходить из этого блаженного, размагничивающего, лишающего рыбьей воли и разума странного мира. Сайре не дано было познать его коварства, она это познает разве тогда, когда участь ее будет уже решена. Напротив, в овал синего света сбегались все новые и новые рыбки, они стремились сюда стаями, косяк постепенно уплотнялся и грузнел.
Теперь, когда косяк был «сорганизован», по команде капитана его начали «переводить» за другой борт, к ловушке. Еще команда – и на левом борту поочередно погасли все люстры. Воцарился мрак, но где-то рядом, всего лишь за носом траулера, рассеянно светлел под какой-то лампой желанный оазис, и сайра скопом обогнула форштевень, бурно устремилась туда, где над ловушкой уже прямо-таки синим солнцем лучилась самая мощная люстра.
Опять команда, кто-то невидимый защелкал переключателями – и вдруг вместо синих огней над ловушкой вспыхнули красные, и палуба, и надстройка, и лица людей осветились рубиново, драгоценно.
Эта неожиданная перемена света как бы парализовала сайру, она как бы на время оторопела, тупо сбилась в сглаженный водой ком. В ловушке ворочалось и вскипало живое варево. Но вот уже ребята с помощью лебедки стянули вход в ловушку, вот уже они выбрали на борт излишек сети, «подсушили» ее – ив действие вступил механизированный черпак.
Струисто сочилась из него вода – и затем рыба сжато просыпалась в разверстый зев трюма.
Изредка потрескивали, разлетались цветными осколками лампы: на них падали брызги, и раскаленное стекло не выдерживало.
Тут же ходили галсами японцы – их шхуны выглядели в ночи волшебно, как-то бенгальски мохнато от лучистых солнц земного накала, этих солнц на каждой шхуне было не сосчитать, пронзительно-синих, а то вдруг прорезывались где-то над ловушкой зловеще-красные, кровавой марсианской густоты… Легкая зыбь мотала все эти светила, будто семафорила ими. Весь океан здесь был полон разговоров, полон нервического кода: массовый лов рыбы – дело азартное и зачастую шумное.
Я откровенно любовался рыбаками. Этак расточительно подсвеченные, они не походили на тех разухабистых парней, что постоянно ищут на берегу, чего бы попить (в смысле выпить), – нет, теперь они были совершенны, как боги. Что значили теперь все живописные тряпки, все кузнечики и погончики тех девушек с рыбозавода, вся их мишура и суетность! И, может осознав это, Соня будто съежилась в ливне безжалостного света, ощутила досадную свою потерянность среди этих парней, среди чудовищно раскаленных люстр, среди этого по-мужски молчаливого моря.
Здесь, на лову, только та хрупкая девушка со значком Гагарина пришлась бы, наверное, к месту, – та, у которой бледное личико и вселенской пыльцой веснушек запылена переносица. Ничего, что она выглядела хрупкой, во взоре у нее что-то отсвечивало металлом. Я невольно сжался под единственным, да и то случайным ее взглядом там, в глубине острова, на ягодниках.
– Мне плохо немножко, – сказала Соня, сутулясь. – Это зыбь. Она, говорят, хуже шторма. Это просто смешно, что мне плохо. Ведь я будущий океанолог, мне нужно привыкать. Мне даже придется помногу жить на экспедиционных судах.
– А вы прилягте в кубрике.
– Да нет. Ведь я будущий океанолог. – Соня доверительно шепнула мне – так, чтобы не услышали рыбаки, хотя рыбакам было теперь не до нас: – Я бы здорово укачалась, конечно, если бы не эти огненные виды. Они меня отвлекали. Потрясающе, правда?.. А вы?.. Не жалеете, что я так нахально умыкнула вас с берега?
Я легонько пожал ей руку в запястье, у часиков, показывающих рассвет.
– Нет, конечно. Я тоже поражен, я даже счастлив, что приобщился ко всему этому.
– Вот и я… А девчонки – дуры, что не пошли с нами. Исключая, конечно, Динку. Динка бы пошла.
