Текст книги "Съешьте сердце кита"

Автор книги: Леонид Пасенюк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Потом я познакомился еще с учетчицей Нилой, которая с ходу заявила, что любит, когда ей разные интересные рассказы рассказывают. А иначе и с парнями не ходит, если ей рассказов не рассказывают. Говорила она, будто каждое слово выпевала, и слова становились круглыми, мягкими, упитанными, как и она сама. От нее почему-то пахло тмином – и от слов тоже пахло тмином, как от малосольных огурцов.

– Хлопчики, садитесь, я вас картошкой с томатами угощу, – напевала она по-украински мягко. – и грибки у меня есть и сальце, только скажите мне, будь ласка, чи правда, что…

– Неправда, – отодвинув стул, перебил ее старший дружинник. – Некогда нам этим самым заниматься, растабарывать тут.

Нила с легким осуждением покачала головой.

– Знаю, знаю, к Жанке спешите; ну да, Жанка вон она какая, со всех сторон, и гитаристка вроде как с оркестра – все дни с гитарой упражняется. Да с кровати не встает.

– Поднимем!

– Как же! Не такие поднимали…

– Тяжелая? – спросил я у дружинников.

– На подъем – да, тяжеловата. Но красивая, зараза. Вон та форточка, справа, заткнутая полотенцем, – это она в той комнате живет.

Полотенце было добротное, банное, с малиновыми бритоголовыми то ли служителями мифического культа, то ли драконами тысячезубыми. Край с махрами жалко свисал наружу белым флагом, взывающим о милосердии.

Хозяйка была дома. Полулежа в постели, она небрежно переворачивала на сковородке бледные блинчики: электроплитка стояла рядом на табурете. Масло на сковороде не блестело – маслом, как таковым, даже и не пахло. Витал только легкий запах подгорелого теста.

– Что ж ты без масла? – спросил представительный, с силушкой в жилушках дружинник.

– Я же тебя как-то просила: принеси, Яша. Зажал, да?.. Не принес?..

Яшка отмолчался.

– Ничего себе вы живете, – удрученно осмотрелся я; роль постороннего наблюдателя у меня как-то не получилась. – Существуете целиком на подаяния доброхотов, не правда ли?

– Правда ли, – охотно согласилась она. – А что?..

Я посмотрел на нее с внезапным интересом. Я узнал ее – ту самую девушку, что танцевала рок с длинным конопатым парнем, редкозубым и увилистым, как уж… Ту самую Жанну. У нее было смуглое личико, шаловливые глазки, копна каштановых волос и что-то такое во всем вдохновенное, вызывающее, бесстыжее. Если лень может быть вдохновенной, то становилось неоспоримым, что Жанна вдохновенно ленива. И бесстыдство ее было вдохновенным. И черт знает что: от нее трудно было отвести взгляд, и я мог понять, почему Яшка стушевался и приумолк.

Жанна отодвинулась от сковородки, взяла кружку воды, выпила с наслаждением. На запрокинутой ее шее трепетала натянувшаяся кожа.

– Пей воду, наводи тело! – захохотала она.

– Что ж так бедно? – невинно спросил старший дружинник и повертел в руках флакон из-под одеколона, валявшийся на столе.

– Почему же бедно? – хохотала Жанна, беря гитару. – У кого какие потребности. Наш директор Шикотана, – вдруг запела она не без приятности, – объявил сухой закон. Водки нету – ну и что же? – будем пить одеколон. Вот так-то!

– Это ты, пока молодая, такая разухабистая, – сказал Яшка, не глядя на нее. – А потом кому ты будешь нужна – такая.

Внезапно Жанна истерически крикнула:

– Я и сейчас никому не нужна! И вообще скучно, скучно, и катитесь вы… Тут никаких нарушений и никто ничего ни у кого не украл. Не украл, не украл! Может, только выпросил. А это пока законом не воспрещено.

– Просить – не воспрещено, побираться – да, – держался на своем Яшка, и только по красному его лицу можно было догадаться, какого душевного напряжения это ему стоило. – А ты уже как побирушка… а такая красивая… и ничуть не стыдно – вот чего я не могу понять!

– Скучно слушать эти ваши дешевые слова! – опять крикнула Жанна. – Лидка, скажи им, что скучно. И пусть они убираются отсюда, пусть не мешают тебе заниматься!

Лидка – тихая, незаметная, с тихими незаметными веснушками по длинненькому личику – листала на своей кровати учебник алгебры. Начался учебный год, и Лидка не теряла времени даром. Даже работая сезонно, пошла в вечернюю школу, в восьмой класс. Лидка училась, потому что ничем другим, может статься, она взять свое в жизни не могла. Ничем другим, кроме знаний, кроме рабочего навыка, кроме тоненьких, красных от стирки и варки рук. У нее не было ни каштановых волос, которые у Жанны как волна, ни припухлых, мазанных бордовой помадой губ, ни ямочки на подбородке, такой обольстительной ямочки… Лидка не обольщала и не обольщалась.

Я немного знал ее – она забегала в тринадцатую комнату по разным хозяйственным нуждам и дальше порога обычно не проходила, стеснялась «посторонних».

– Перестань, не кричи, – сказала она Жанне. – Ну чего кричишь? Что от этого изменится? Вот и правда – мешаешь только заниматься!

Уже стемнело. Я включил свет. Такую, как Жанна, мне трудно понять. Потому и спросил, наверное, не о том, о чем нужно было бы:

– Вас что-нибудь увлекало в жизни по-настоящему, Жанна, – ну прямо так, чтобы до слез?

– Еще чего?.. Ха-ха! До слез! А вообще не знаю. Не припомню.

– А что-нибудь удивляло, что-нибудь радовало? Жанна призадумалась. Поправила или только сделала вид, что поправила полу халатика на оголенной ноге.

– Да бросьте вы вашу сковородку с постными блинчиками, – уже злясь, сказал я ей, – и посмотрите на бухту. Посмотрите: огни в ней плавают, как в бездне. И море мерцает сегодня как-то так загадочно, волшебно. Вас это не трогает?

Вот уж действительно – почему ее это должно трогать?!

Никакой ведь там бездны, и море как море. Хо-лоднючее, даже не искупаешься. Но все же как смотреть…

– Я не люблю красивых слов, – отмахнулась Жанна. – Не нужно романтического треску! Я им сыта по горло. Видите, куда приехала за этой самой романтикой… Если хотите знать, вместо романтики я тут недавно вышла замуж за одного парня. Он приезжал сюда, но вообще он сейчас на Кунашире. Я ездила к нему на Кунашир, там продают вино, я брала у здешних ребят денег взаймы, мы их там пропили с мужем, и сейчас я жду, когда он приедет и заберет меня окончательно. Вот моя романтика на сегодняшний день! Он приедет – и мы уедем. Он тоже не любит красивых слов – но в общем, кому задолжали, мы всем отдадим.

Яшка не смотрел на нее. Он упорно смотрел в окно. Хотя, разумеется, ему сейчас было не до огней, которые плавали в бухте, как в бездне. Круто выступили у него скулы – и щеки разом запали.

– Уж полночь близится, а Германа все нет, – сказал он с горьким злорадством, не щадя ее.

– Ну и черт с ним, с Германом! – Жанна стащила с подушки гитару. – Раньше жили – не тужили, так и дальше проживем!

– Шла бы ты лучше работать, – отчаянно предложила девушка-дружинница, – ведь все наши девчонки работают. У всех девчонок есть сливочное масло, а у тебя нет.

– Боже мой! Сливочное масло! У меня бывает все, что я захочу. Это временные затруднения. Перебои с доставкой продуктов. Я жду все-таки мужа…

Старший дружинник хмуро предупредил, стуча ребром ладони по столу:

– Выселят тебя в двадцать четыре часа с острова, ты, я вижу, дождешься. Выселят, как… ну, как морально разложившийся элемент.

Она беспечно отмахнулась, но в глазах мелькнула тревога.

– Да прямо там – выселят! Свистнул дед-мороз – и началась буря! Вы себе запомните, парни: я ничем таким не занимаюсь. У меня муж. Вы не имеете права выселить, пока я сама не уеду.

– Ты не работаешь. А потом – мы ведь за тобой не следим, занимаешься ты чем таким или нет. Если занимаешься, само выплывет.

Жанна повела плечами? как бы пытаясь отодвинуться от забот и попреков, свалившихся на нее, опять забренчала на гитаре, подпевая:

 
Рок, рок, чудо века,
Ты испортил человека!
 

Она склонилась над Лидкой, задела ее грифом гитары:

 
Эх! От работы кони дохнут.
От учебы девки сохнут.
Не ходите, девки, в школу,
А танцуйте рокенролу!
 

Не приставай, Жанна, – заткнули уши та. – Очень нужна мне твоя рокенрола! Я уже вижу, до чего она тебя довела.

 
Эх! Не читайте на досуге,
А танцуйте буги-вуги!
 

Лидка закрыла уши подушкой. Я взял у нее учебник.

– У вас что, извлечение корней? Давайте помогу…

Лидка обрадовалась.

– Вот спасибо! Сама бы я не справилась. А Жанна знает, но помогать ей лень.

Старший дружинник нерешительно кашлянул.

– Ну, мы, наверное, пойдем. Чего тут… Ситуация нам давно уже известна.

– Идите, догоню, – кивнул я. Мне все же хотелось еще поговорить с Жанной.

С корнями я управился в рекордно короткое время.

Лидка вытаращила на тетрадку глаза, как на чудотворную икону.

– Вот это у вас голова-а! – протянула она с детским восхищением. – Не голова, а Дом Советов.

Увы, она мне не польстила.

– На кандидатскую диссертацию пока не тянет. Чего уж там про Дом Советов…

Жанна исподтишка следила за мной, и мне почудилось, что она даже чего-то опасается – то ли предстоящего разговора, то ли просто малознакомого человека.

– Итак, – начал я бодро, но как-то сразу скис под пристальным взглядом Жанны. В ее глазах попеременно прошли, как свет и тень, тоска и бесстыдство, бесстыдство и тоска. – Итак…

Я окончательно растерялся, оттого, наверное, что Жанна ни на кого не походила из тех девушек, что были мне знакомы не только здесь, на острове, но и вообще.

– Удивительно, до чего вы все здесь разные, – пробормотал я какие-то случайные слова.

Жанна присела за стол, уткнулась подбородком в скрещенные руки.

– Мы, может, дома разные. А здесь нашей жизни – один сезон. Здесь мы все одинаковые, одного цвета, как в Сочи на пляже.

Она лгала. Ей хотелось думать, что все такие, как она.

Я все же понемногу разговорил Жанну. Она нехотя сообщила, что отец у нее управляющий трестом «Горгаз» в крупном промышленном центре на Урале. Мать всю жизнь работала продавщицей, а в последние пять лет – только дома, только по хозяйству. Попросту, ничем не занималась она в последние годы («Беру с нее пример», – меланхолически заметила Жанна).

А Жанна училась – правда, не очень охотно. Кончила кое-как десятилетку. В институт и не пыталась поступать. Папа подарил мотороллер. Вот – каталась на мотороллере.

Пробовала устроиться на работу – не могла подобрать дела по себе. Как-то ничто не увлекло. Разные курсы, вроде кройки и шитья, тоже бросала – от этого шитья можно сутулой стать.

Хотела выучиться на шофера такси, ей нравилось быть шофером, это все же не кройка и шитье. Работа мужская и вроде чистая, девчонки позавидовали бы. Но эти правила уличного движения… этот двигатель… В общем она не стала шофером такси.

Мне было жаль ее и досадно за нее. Я не мог избавиться от ощущения, что за всей этой ее бравадой и наивным цинизмом – обнаженные нервы, нагая тоска по чему-то, что могло сбыться, но не сбылось.

А на что же она рассчитывала? Что должно было сбыться? И от кого это могло зависеть? Только от нее, пожалуй…

Да. Только от нее. И немножко от мамы. И немножко от папы. И немножко от всех, кто ее до сих пор окружал, от всех скопом или порознь.

Но если можно довольно легко установить вину папы и мамы, то в чем виноват перед ней я – человек в ее жизни случайный, мимолетный, как дождинка, скользнувшая по лицу?

А вину свою я знал. Она заключалась в том главным образом, что я не находил такого убедительного поступка, такого всесильного слова, которое помогло бы открыть ее душевные тайники, открыть и пересмотреть их: все лежалое выбросить, все затхлое проветрить. Я не мог, не умел доказать ей, что, если всмотреться, мир так же многокрасочен, как и радуга, только его краски нужно уметь видеть, в мире они рассеяны, тогда как в маленькой радуге дана их концентрация, пучок, фокус. Жизнь может быть такой же многоцветной, как радуга, но она может поблекнуть, съежиться и стать такой же унылой, как промозглый осенний денек. Если идти по ней в грязной обуви…

– Нужно работать, Жанна, – сказал я вместо всего этого. – Нужно, чтобы работа стада потребностью, иначе ни черта у тебя не выйдет. Чтобы она, понимаешь, стала удовольствием…

– Это, наверно, при коммунизме она будет удовольствием, да и то я пока сомневаюсь.

– Моя работа для меня и сейчас удовольствие, – резко ответил я.

– А какая ваша работа? Вы новый воспитатель? Или же лектор из района?..

– Я геолог.

– А-а… Не воспитатель, значит… Ну, может, у геологов другое.

Не имело смысла с ней больше спорить.

Я только взглянул ей в глаза напоследок.

Глаза у Жанны были подрисованы по-модному враскос, над ними испуганно трепетали тяжелые крашеные ресницы. («Уж полночь близится, а Германа все нет»…) В глазах набухал слезою испуг. Из-за «Германа»?.. Из-за чего?..

Уже на улице я невольно обернулся: белый флаг полотенца со скомканными драконами рвался на ветру из форточки, как вопль о пощаде.

НА КРАЙ СВЕТА

Девушки выбежали на дорогу, основательно навьюченные авоськами с хлебом, консервированными баклажанами, сайрой, и, уж конечно, в пакетах у Сони покоилось до поры до времени изобилие сластей.

Я даже оторопел.

– Вы так отоварились, будто и впрямь собрались на край света!

– Мы любим поесть, – без обиняков заявила Муза.

Поход на мыс, именуемый Краем Света, затевался уже давно, хотя только сегодня после ряда перемещений по сменам девушки смогли собраться все вместе: Соня, Муза, Вика и длинноногая Динка.

Я не видел Дины еще с той первой встречи, когда она спрашивала у меня, не увлекаюсь ли я «рыжими лисами». Сегодня она хохотала громче всех, дурашливо подпрыгивала, бежала с кем-то наперегонки, обследовала каждый ручей – есть ли в нем форель, бесстрашно лезла в колючие малинники – есть ли еще ягоды…

Динка оказалась особой суматошной, непоседливой – словом, егозой и попрыгуньей.

Муза выразилась коротко и точно, как это она обычно умела:

– У нее экстерьер хорошей гончей. – Она что-то вспомнила, усмехнулась. – В прошлом году нас послали на уборку картошки в колхоз, там грязища такая, ну и Динка так увязла своими длинными ногами, что еле три мужика ее вытащили. Чуть было за тягачом не послали…

До Края Света через весь остров предстояло пройти километров восемь, поэтому девушки шли налегке, в одних купальниках, радуясь возможности хоть немного загореть и порезвиться.

Я все еще наблюдал за Динкой. Тело у нее было поджарое, сухое – для бега и прыжков. В сущности, и такие маленькие груди годились именно для бега – именно такие груди с шелковистым треском рвут всегда финишные ленточки.

Край Света увидели еще издали с возвышенности. Даль океана взблеснула цельновыпуклой линзой и заискрилась бликами. Над рифами вставали, истончаясь до прозрачности стекла, громадные валы. С размаху одолев невидимое препятствие, они рушились, растревоженно бурля пенной сутолочью. Сверкали брызги. И все это пронизывал свет почти нестерпимый, хотя, казалось бы, и неяркий.

Распахнув руки, Муза проговорила:

– Тишина такая, что хочется замереть и раствориться в ней.

– Нельзя, – отсоветовала Вика, и стекла ее очков строго блеснули. – Страна лишится первосортной укладчицы сайры. И это только на данном этапе. А в будущем – видного метеоролога… Нельзя поддаваться размагничивающим эмоциям.

За полчаса сбежали вниз, к воде, расположились на берегу кто где смог.

Ели здорово после купания – пошли и баклажаны, и сыр, и хлеб, и конфеты, и компот, в общем все припасы. И, кажется, Диана не насытилась. Ей бы косулю какую-нибудь, чтобы вгрызться в тугое мясо, или, на худой конец, пару рябчиков…

После еды она мотнулась туда-сюда, вправо по берегу, влево по берегу, нашла раковину морского гребешка, большую, как тарелка, притащила несъедобную водоросль, увлекла куда-то и Соню за собой.

– Ну и энергии у тебя, – сказала ей Муза добродушно. – Если бы ее всю да в мирных целях…

Вика стирала в ручье носки.

– Давайте, я и ваши постираю, – предложила она мне. Я было замялся, но Вика настояла: – Давайте, чего там, мне образование позволяет…

Вика не была студенткой. Она казалась проще, добрее своих подруг, хотя, пожалуй, была не меньше их начитанной, развитой. Поступить в техникум или вуз ей помешали семейные обстоятельства, болезнь отца, но она еще не теряла надежды…

Вика чем-то повторяла Соню и внешне и внутренне. Только Соня была ярче, активней, попросту злей. У Сони были убеждения. А Вика, наверное, не подозревала, есть у нее убеждения или нет. Она жила себе и жила: работала, стирала свое барахлишко (могла и чужое), запоем читала книжки, любила порезвиться, побродить в компании…

Муза между тем загорала, лежа на крупном шероховатом песке. Волосы ее разметались на подостланной газете.

– Красивые у вас волосы, Муза, – сказал я. – Цвета золота девяносто шестой пробы.

– Да, – согласилась она. – Наверно. Кстати, меня в прошлом году из-за них из техникума исключили. Точнее, из-за прически. Не понравилась нашей руководительнице моя прическа. Потом, правда, восстановили – и с преподавательницей этой я «по корешам», отлично знаю ее предмет, она, видите ли, этого не предполагала. Чтобы с такой прической – и такое знание какой-то занюханной химии. Да я эту химию в школе как семечки щелкала! Боже мой, мало ли на свете ханжей… Из-за них сколько приходится женщине воевать за свое право оставаться женщиной!

– А ведь правда, – отозвался я сочувственно. – Нам это не так видно, мужчинам…

– Ах, что там вообще вам видно, кроме самих себя! – с видом житейски усталого превосходства сказала Муза.

Нужно было собираться в обратный путь, потому что девушкам с пяти предстояло заступать на смену.

– Ну вот, побывали и на Краю Света, – удовлетворенно подытожила Динка. – Теперь отыскать бы еще резиденцию этого самого микадо – и тайн на острове для меня не останется. Да, правда, еще нужно взобраться на сопку четыреста двенадцать. Вика сморщила гримаску сожаления:

– Ай, не ходите на эту четыреста двенадцатую! – протянула она. – Там никакой романтики, одна только ипритка, что она с нашими бедными девочками сотворила, если бы вы посмотрели!

– А я все равно пойду туда, – упрямо сказала Динка. – Подумаешь, ипритка! Наверно, она не на всех одинаково действует. Это зависит – у.кого какой организм.

Лиана сумах ядовитый, или, как называли ее японцы, ипритная трава, – бич Южных Курил. С иприткой шутить не стоит. Она выделяет эфирные масла, обжигающие даже на расстоянии. Хорошо еще, если страдает только кожа, но иногда ожог вызывает и общее заболевание организма.

Хорошо жить на севере, где воздух чист, свеж и жесток! Он не дает возможности плодиться разного рода нечисти, микробам и ядовитой траве. Да здравствует север!

Но хорошо и на юге, вот хотя бы на таком острове Шикотан, на таком Краю Света, за которым уже только океан и океан, до самой Америки океан! И где воздух свеж, но не жесток. И где уже можно купаться в море, и загорать, и где росла бы, наверное, японская вишня секура, если бы ее посадили, а уж капуста – точно.

Назад не шли, а почти бежали по утоптанным стежкам, по бамбуковой поросли, мимо елей с причесанными вершинами, коренастых и важных… Но в низинах, в сумраке, где струились ледяные ручьи, ели, опутанные бородами сизого мха, были влажны и неприятны. Мох сочился стылой зеленцой, касался разгоряченных плеч, на гнилых корягах осклизались ноги, но дышалось все же хорошо и тут.

Потом опять высверкнуло солнце – его много осенью на Шикотане, опять засипела, зашелушилась звуками бамбуковая равнина, и закачались ежастые малинники по краям дороги, и неизъяснимая пролегла окрест необъятность.

Мы бежали по этой необъятности, через весь огромный остров, от Края Света и до его сердцевины – до рыбозавода, вокруг которого, как вокруг вспыхнувшей звезды, зародилась вся жизнь острова, вся его центростремительная сила. Мы бежали налегке, и плечи у девушек забронзовели, и только на Соне беспечно трепыхалась блузочка (будто распашонка). Мы то шли, то бежали, почти не останавливаясь, через весь остров, как через бесконечный пляж, и солнце припекало, и изредка кропило нас рассредоточенным, спотыкающимся дождем, в котором не было злости, а только шалость, ия с Соней оторвались от всех, даже от Дианы, изредка падающей ниц на ягодах.

Диана, если разобраться, была крайним проявлением Сони. У Сони далеко не все чувства проявлялись свободно, в первозданном виде, зачастую она их держала на «стопе». Так вот, Диана не признавала стоп-сигналов, не обращала внимания на тормоза, если увлекалась чем-то, достойным ее завидного любопытства.

Но сейчас мне не было дела до Дианы, я радовался тому, что остался наедине с Соней, что больше никого в мире нет в радиусе хотя бы километра. Иногда на заболоченной тропе я пропускал Соню вперед и видел, как на мускулистых бедрах у нее выпрастываются из-под трусиков полоски ликующей, молочной, еще мамой дарованной белизны, не тронутой солнцем. Да, она была сдержанной, милая Соня, немного даже пуританкой, но эти молочные полоски словно криком кричали, что она цветущая, увлекающаяся девушка, что ей не чужды и обожание и страсть, что с надеждой и опаской она будет ждать первого робкого толчка живого существа в своих нежно-потаенных глубинах под сердцем, того толчка, ради которого и родятся на свет женщины: дурнушки и красавицы, легкомысленные и рассудочные, Клеопатры и пуританки.

Было в Соне что-то поразительно земное, надежное, приспособленное ко всяким условиям бытия. Будто ее, только родившуюся, тепленькую, еще розово-никакую, слегка растрясли, небрежно, а все же с понятием обжали, затем шлепнули по заднему месту, принявшему должные очертания, и велели – живи! И, получив от этого шлепка заряд жесткой энергии, она жила настырно и беспокойно – на радость синему миру.

Я чувствовал, что в мою жизнь входит что-то огромное, тоже еще розово-никакое, еще не получившее завершенной и точной формы. Я помалкивал, терпеливо прислушиваясь к самому себе. Я не хотел вносить в жизнь Сони какую-то сложность, какое-то смятение. А кроме того, молчала и Соня: кто знает, что она там думала обо мне!

Обогнули сопку – и тотчас завиднелись беленные известью бараки общежитий.

Соня пошла медленней.

– Теперь можно не спешить. Успеем даже пообедать на скорую руку. Видите, во-он еще только «баночки» пошли, я Веру Маломеру узнала. У нее росточек дай боже.

– А почему «баночки»?

– Мы так называем тех, кто подносит банки для спуска на поток. Вот они наготовят банок, а потом можно уже и нам идти на работу. Без банок все равно дела не будет.

Она часто дышала, и от нее чуточку пахло грозовым дождем, как бы очень тонкими духами.

– Пойдем к нам, выпьем чаю цейлонского, – предложила она, – разберем у вас в рюкзаке где чьи одежки…

В комнате у девушек оставалась одна только невзрачная Сидоркина – я знал ее почему-то именно по фамилии, – сейчас она гладила «стильные» брючки, от которых пахло рыбой.

– Никак не вытравить этого запаха, – пожаловалась она, – хоть стирай, хоть не стирай.

– А вы на танцы собираетесь?

– Чего это на танцы? Вообще в магазин пройтись – и то дело. А на танцах – с кем я буду там выплясывать, разве с Адмиралом?..

Соня с ходу занялась чаем, подключила электроплитку прямо к лампочному патрону. Эта плитка заслуживала описания в специальном толстом учебнике, она годилась и для выставки в музее: по просьбе и наущению девушек некий кустарь-одиночка соединил и обрамил жестью два кирпича, а в кирпичах выдолбил замысловатый лабиринт для спирали.

Ввалились Вика и Муза, усталые, запыхавшиеся, но возбужденные.

– Вы как на пожар бежали, – пожаловалась Муза.

– Бежали, – сказала Соня. – А почему было и вам не попробовать?..

Чайник невыразительно сипел. Произошло к тому же замыкание – скипелась уродливая спираль, надсадно возгудел синий глазок сплава, мигая слепящими ресницами.

К плитке подступила Муза – она за эти месяцы поднаторела в электротехнике. Приходилось вести постоянную борьбу с монтерами, по мнению которых девушки грубо попирали правила противопожарной безопасности. Монтеры якобы уличили девушек в том, что они обертывают провода бумагой, тогда как это было злостное измышление: на изоляцию шел добротный лейкопластырь из Сониной аптечки.

Укладывая сведенную спираль на место, Муза поделилась затаенным:

– Хорошо бы на медленном огне этой печки поджаривать в нынешнем модернизированном аду грешников мужчин. Особо вредных изредка с помощью короткого замыкания…

Девушки засмеялись.

– Хоть бы уж портативные атомные реакторы завезли, что ли, – как-то даже не смешно сказала Муза.

Соня поддержала ее:

– Это идея. Для расщепления макарон в кастрюлях на более калорийные продукты.

А Вика уточнила для себя:

– …конечно, жутко способствующие ужиманию наших талий. Иначе я не согласна.

Не дождавшись чаю, Муза занялась туалетом; извлекла из тумбочки флакон со слабым раствором перекиси водорода, обмакнула ватку, вытерла лицо и особенно старательно – красивый, кукольный носик.

Заметив недоумевающий мой взгляд, объяснила:

– Чтобы прыщиков не было. Я здесь, честно говоря, не умываюсь. Здесь вода жирная, и лицо потом жирное.

– Много у вас забот, Муза, – посочувствовал я ей.

– А то, думаете, мало? За собой как приходится следить – не будешь же телепаться неряхой. И стирка и варка…

Я невольно сравнил ее с Соней. Я теперь всех сравнивал с Соней. У Сони было округло-широкое, с азиатчинкой, задорное лицо. Нос ее ни в какое сравнение не шел с уникальным носиком Музы, будто вылепленным из теста пшеничной муки очень тонкого помола, с носиком, будто даже пахнущим ванилью.

И при всем том, казалось бы, очевидная, тщательно оберегаемая и протираемая слабым раствором перекиси водорода красота Музы выглядела какой-то неприятно-стерильной. Правда, Муза могла похвастать вдобавок и отличным сложением.

Ну что ж, кому что нравится, а мне…

Я наклонился к уху Сони, простирывающей в тазу косынку.

– Я приду к вам сегодня на завод, можно?..

– А помогать будете?

– А как вы думаете?

Она посмотрела на меня с недоверием.

– Я шучу, конечно. Но если вас пустят… Ах да, вас пустят! Ну, приходите. – Она поправила плечом прядку. – Только в эти дни идет большая рыба, работаем как проклятые.

– Вот и хорошо, что большая рыба. Я ведь, в сущности, еще толком не посмотрел ваше производство.

– А вам, геологу, это очень нужно?

– Мне нужно это как человеку, интересующемуся здешней жизнью и вами тоже… вашей работой…

Соня засмеялась.

– Ну, если так… если вы такой интересующийся…

Вика глянула на часы и с визгом сорвалась с табуретки.

– Девочки, опаздываем! Кончай чаевать!

ИДЕТ САЙРА

В цехе мне вручили почти стерильной чистоты халат.

Я разыскал Соню у стола, куда лента транспортера выносила лотки с уложенной в баночки сайрой. На каждом таком металлическом лотке вмещалось по пятнадцати банок, и он был тяжел. А если лотки шли сплошь, друг за дружкой, их нужно было подхватывать на лету, иначе они становились и боком, и на попа, и неприкрытые банки летели в разные стороны. А потом эти лотки нужно было укладывать один на один, иногда высоко, пока их не отвозили дальше, в автоклавы, и при этом приходилось еще вести учет, собирать с каждого лотка нумерованные бирочки укладчиц.

В общем работы набегало так много, что обычно не всякая девушка тут управлялась, если считать, что иногда и мужчины, грузящие продукцию на многоэтажные тележки, не отказывались от помощи.

Как раз девушка, простоявшая здесь смену накануне, заявила наотрез:

– Что я, дурнее паровоза, такие тяжести ворочать? Я еще рассчитываю детей производить. А заработать – заработаю и на укладке, сколько мне нужно.

– Наверно, придется вам, Соня, стоять пока здесь, – сказала Сонина начальница, технолог цеха. – Вы как будто других покрепче. Вашим будущим детям, надеюсь, это не повредит.

– Ерунда, – засмеялась Соня. – Только боюсь, что с непривычки я тут дров наломаю.

– Можно ей помочь? – попросил я; за полчаса, что я стоял здесь, в общих чертах вырисовался несложный, хотя и напряженный характер предстоящей работы.

Женщина взглянула на меня критически; я как-то встречался с ней в конторе, она меня знала.

– Не пойму, что вам за корысть… А вообще помогать милости просим. Халат у вас есть.

В этот день особенно густо шли лотки, просто потоком. Поступала крупная рыба. Восемь-десять долек – и уже банка. Тогда как мелкой сайры нужно было уложить в банку двадцать, тридцать, а то и больше долек. Естественно, что затормаживался производственный процесс, выработка у девушек падала. Они проклинали дни, когда поступала мелкая сайра. Они ее ненавидели.

Пока Соня разбирала бирки – номерок к номерку – и записывала что-то в учетную ведомость, я подхватывал лотки, складывал их один на один подальше от приемочного стола, помогал их отгружать. В четыре руки у нас как будто стало получаться.

Изредка у меня выкраивалось и совсем свободное время, я наблюдал за цехом, пытался проследить все рабочие циклы. Не знаю, зачем мне это было нужно. Просто интересно…

Над головой, позванивая и мельтеша, скатывались баночки, сливаясь к концу спуска в бронзовеющую тесьму. Внизу их наперебой подхватывали укладчицы, набрасывали в ящики доверху, разносили по своим столам. Не запасешься лотками – будешь стоять, не достанешь вовремя банок – тоже простоишь. Укладчице необходимы не только сноровистые, ловкие пальчики, но и практическая хватка, изворотливость, умение в нужный момент оторваться от работы (а она так спорится, что уйти от стола бывает превыше сил!), оторваться и ринуться на розыски свободных лотков!

Грохотали баночки, металлической стружкой отсвечивали тушки сайры, матово мигали забранные проволокой плафоны под потолком, по бетонному полу, шипуче пузырясь, растекались струи воды из брандспойтов уборщиц, смывая грязь, освежая рыбу в желобах транспортеров, бледно-кремово мерцали сосредоточенные лица под белыми шапочками или косынками – все это вместе создавало единую картину ночной смены, одно ее настроение…

Соня была совсем некрасивой в черном замасленном халате, еще не собранная, растерянная, и лицо ее как бы расплылось, и нос огрубел… Она беззвучно шевелила губами, подсчитывая сложенные горочками номера. Нет, нет, она была все-таки очень привлекательна и по-девичьи убедительна даже в этой своей растерянности, и на ней лежали отблески этих единых для всего цеха красок, этой сотрясающейся вверху баночной бронзы, этого радужного свечения сайры.

Выдалась пауза, и я, уже давно заприметив среди прочих укладчиц рослую Музу, решил проведать ее.

– В гости пришли? – усмехнулась она, не отрывая взгляда от баночки. Ее пальцы не то что шевелились, пригоняя дольку к дольке, а как-то неуловимо трепетали, баночка наполнялась сайрой в мгновение ока, будто автоматически, вот осталась еще дырочка посередке, миг – и туда ловко всунут узенький хвостик! Другая, третья, десятая…

– Не только в гости. Могу и помочь, – предложил я, изумленно глядя на эти удивительно трепещущие пальцы со шлифованными, изящно удлиненными ноготками.