Текст книги "Чёрный сектор (СИ)"

Автор книги: Кристиан Бэд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Чёрный сектор

1. Ничего не предвещало (Дерен)

Рыжие муравьи, похожие на земных Formica rufa, тащили по тропинке мёртвую стрекозу.

Тропинка вела от университета Пенна Айниса, что на экзотианской Асконе, в заросший глеями парк. Там, возле пня, муравьи воздвигли огромную кучу из крошечных сосновых иголок.

Сосны на Асконе были карликовыми, не выше кустов шиповника. А глеи – заменявшие парку деревья – напоминали исполинские грибы вроде бледных поганок.

Экзоты не тяготели к земной флоре и фауне. Адаптировали то, что само росло и бегало в колонизируемых мирах. Попадались такие «парки», что в кошмарном сне не увидишь.

Имперцы никогда не понимали, почему их соседи по галактике так хотят прогнуться под местную природу. На планетах имперского Севера с самых первых лет пытались моделировать Землю. Не всегда удачно, но упорства людям не занимать. Как, впрочем, и муравьям.

Пилот спецоновского крейсера «Персефона» Космической Армады Объединённого Юга капитан Вальтер Дерен – человек обыкновенного возраста, роста и внешности – был чужим на экзотианской планете.

Он сидел на каменной скамье у входа в университет.

Муравьи под его ногами бестолково тянули в разные стороны стрекозу, похожую на ящерку с крыльями. Пять её слюдяных крылышек ещё трепетали, шестое обломилось и разбитым витражом лежало на тропинке.

Красота витражей оказалась слишком тонка для жестокого мира насекомых.

Она обещала полёт, но отступила перед мощными мандибулами муравьёв, как варвары много веков назад отступали перед манипулами римского легиона. Вот только варвары взяли потом реванш, а для стрекозы – всё уже было кончено.

Имей насекомое хоть какой-нибудь шанс, Дерен мог бы явить муравьям неприступную гору в виде грозного ботинка на магнитной подошве. Слабенького поля, не позволявшего грязи задерживаться на псевдокоже, было достаточно, чтобы сделать ботинок проклятием всего муравьиного рода. Вот только спасать стрекозу смысла уже не имело: красота Рима сдалась варварам…

Рим и варвары… Экзотика и Империя…

А теперь уже две империи – Северная и Южная. И всё те же неунывающие экзоты. Прививка у них, что ли, от внутреннего раскола? И в чём она? В ящерицах с крылышками и деревьях-грибах? Но если в земных колониях не останется ничего от Земли, будут ли люди вообще понимать друг друга?

Две тысячи лет утекло с того дня, как первые корабли колонистов отправились к ближним землеподобным экзопланетам. И вот уже освоенный космос разломился на три неровные части, Земля объявлена погибшей и томится в резервации, а земные муравьи – живут себе на экзотианской Асконе.

Жрут местную шестикрылую стрекозу.

А в школах Севера и Юга галактики всё ещё преподают историю земного Древнего Рима…

И очень хорошо, что обитаемый кусок галактики вытянут и изогнут, словно обломок вселенского бублика. И северянам несподручно теперь устраивать войны на Юге. Далековато будет. Особенно после провала провокации с Меркурием и Дайяром.

Меркурий, кажется, был когда-то посланником богов на Земле? А вот посланником боевых кораблей Севера в южный тыл стать не сумел. Не вышла у северян игра в бога.

Означает ли это, что война между Севером и Югом галактики закончилась, наконец?

Дерен вздохнул: о чём ни подумай – везде будут земные смыслы и имена. Земная история продолжает объединять народы галактики, создавая единое культурное пространство. Чем жили бы люди, не имей они общей праматери?

История планет казалась Дерену локальной и разъединяющей, земная – всеобъемлющей и собирающей вокруг себя имперцев, экзотов, алайцев. И даже тех отщепенцев, кто обитал в Чёрном секторе и мирах Загшге.

Про этот кусок галактики Дерен знал удручающе мало. Не было даже единого мнения – разные это территории или одна? Иногда Чёрным сектором называли всё, что южнее Дайяра. Иногда делили эту бандитскую зону на истинно «чёрную» территорию беззакония и планеты торгового союза Загшге.

В мирах Загшге договоры по поставкам йилана и кишьяма чаще всего исполнялись. Впрочем, оттуда же шли продажи рабов на Э-лай и самые тяжёлые в освоенной галактике наркотики – «разовая доза», после однократного приёма которой человек несколько дней умирал в блаженстве и радости.

Населяли Чёрный сектор всё те же потомки землян, но впору было уже засылать туда научные экспедиции, чтобы выяснить: что там творится? Если верить дэпам – произвол и беззаконие. А если не верить?

«Настоящий мир – сложен неимоверно, – подумал Дерен, возвращаясь глазами к стрекозе и муравьям. – Его логика в том, что логики в нём – нет».

Муравьи метались туда-сюда. Стрекоза дёргалась, смещаясь то в бок, а то и чуть-чуть назад. Но всё-таки неумолимо приближалась к муравейнику.

Так и в реальном мире каждый миг вспыхивали тысячи адских замыслов, но были и тысячи тех, кто рисковал жизнью для спасения других. Силы добра и зла не были однозначно тёмными или светлыми. Они пестрили вспышками алых страстей, багрового гнева, синего безразличия и зелёной сердечной верности.

Сил было много. Они действовали разнонаправленно. Каждая – со своим умыслом. Но, как тушка стрекозы, которую муравьи тянут, кажется, каждый в свою сторону, мир куда-то да двигался.

Дерен закрыл глаза, переключаясь на наблюдение паутины – разноцветных текучих линий, сплетающихся и расплетающихся, вспыхивающих вдруг и тающих, как лёд на жаре.

«Линии эйи», «паутина реальности», «лабиринт» – так называли в Содружестве эту попытку сознания овеществить связи и силы реального мира.

Не каждое человеческое сознание было способно к такому «зрению». И ещё меньше было тех, кто мог понимать, о чём говорит с ним Вселенная, показывая мириады сияющих нитей, переплетений, узлов, неожиданных вспышек.

Линнервальд сумел заставить Дерена увидеть это великолепие. А месяцы, проведённые на рейде, обострили чутьё.

Мир паутины становился всё реальнее. И Дерен не понимал, хочет ли сосредоточиться на том, что ему открылось, или нужно выкинуть уже это плетение из головы. Он же не паук?

И уж тем более не тот, кого можно заставить идти туда, куда он не собирался.

Дерен шёл против течения с тех пор, как осознал в себе силу.

Он был воспитан и выучен в общине Союза Борге, где производят элитных шпионов, но шпионом становиться не захотел. Наперекор воспитателям закончил торговый колледж по классу карго-пилот. Ушёл в «свободное плавание».

Однако служить на торговом судне тоже не вышло. Почуял кровь, разлитую во вселенной войной, перевёлся на военный корабль.

Вальтер Дерен, военный пилот с крейсера «Персефона»; наполовину имперец – наполовину экзот; внук Апло Дерена и Валерии Ларга, урождённой Патриции Эйбл из дома Аметиста – не слушал никогда и никого. Он всегда сам выбирал свой путь.

Наступал момент, и он понимал: «Я нужен здесь». И менял себя под новые задачи.

Трудности в освоении ремесла его не пугали. Не выучись Дерен на пилота – он мог бы стать вообще кем угодно: инженером, биотехнологом, кажется, даже птицей в небе, реши он для себя, что это ему и нужно.

Но теперь паутина смущала его разум и душу. Перед ним раскрылась иная вселенная, иной мир, требующий изучения. И что теперь? Бросать «Персефону», друзей?

Раньше интуиция всегда чётко подсказывала Дерену: «Это твоё, никто, кроме тебя». Но теперь она молчала, заворожённая пляской линий.

Что ему делать с этой паутиной? К эйнитам податься? Уйти во внутренний храм? Напроситься в ученики к регенту дома Аметиста Линнервальду? Ведь он спит и видит…

И даже прилетел уже, только на Аскону ещё не спускался. Засел в «Патти», воздушной резиденции. Делает вид, что у него тут свои дела, но вот эта алая линия…

Дерен прикрыл руками глаза, чтобы яснее видеть невидимое. Одна из линий (тех, что он сумел связать с Линнервальдом) так подозрительно мерцала и была подёрнута дымкой цвета аметиста…

Пилот убрал руки, открыл глаза – но это не помогло. Линии продолжали сиять перед ним, переливаясь и изменяясь.

Он встряхнул головой, прогоняя картинку и выбрасывая навязчивые мысли, потому что его ожидание кончилось. Юная наследница дома Оникса, Сайко Асмарите – тоненькая, смешливая, рыжеволосая – вышла из здания университета и замерла на высоком крыльце, отыскивая глазами «наставника».

Боль разрезала сердце Дерена и растеклась по груди. Какой он ей «наставник»? Чему можно научить теперь солнце?

Став источником цвета своего Дома, Сайко доверилась свету интуиции, и умела теперь принимать решения так, как их принимает вселенная. Этого достаточно для наследницы.

Дерену нужно бы и в самом деле отправиться к Линнервальду и разобраться хоть чуть-чуть с этой хэдовой паутиной. Ведь регент дома Аметиста явно прибыл на Аскону по душу пилота. А две недели отпуска – так мало. И двое суток уже прошли.

Пилот поднялся со скамейки. Шагнул навстречу наследнице.

Зачем он встречает Сайко? Почему он смотрит на неё и ему больно? Что с ним творится?

Он обернулся и бросил взгляд на тропинку. Как ни бестолковы были движения муравьёв, стрекозу они всё-таки утащили…

А ему что делать, хэдова бездна?

2. Приготовления к побегу (Кирш, Ашшесть и прочие)

Худющий парнишка лет тринадцати задрал рукав больничной пижамы и почесал кожу вокруг прозрачного окошка, уходящего прямо в мясо тощего плеча. Потом ухватился за перекладину, подтянулся и оседлал резной деревянный забор.

– Ашше́сть, ты чего опять палишься! – окликнул его снизу пацан постарше. Он был такой же худой и тоже в полосатой пижаме. – Быстро слез, а то наваляю!

Парнишка, которого назвали Ашшесть, посмотрел вниз, пожал плечами и стал сосредоточенно грызть ноготь на большом пальце.

Здешняя тётка-медицинка запрещала грызть ногти, а что это значит? Значит – отличное это дело! Самое подходящее, когда ты сидишь на заборе и фиг тебя кто достанет.

Тётка вообще по заборам не лазала. И Кирш не полезет посреди бела дня – тут же «везде голография». И потому на высоте в полтора метра Ашшесть чувствовал себя в безопасности.

– А ну, вниз! – рявкнул старший и пнул забор.

– Да ну тебя, Кирш, – отмахнулся Ашшесть. – Мне всего ползабора осталось прошарить. А вдруг тут где-то дыра?

– Бесполезно, – нахмурился Кирш. – Я уже лазил. Везде – невидимая стена. Слезай, пошли пожрём, уже колокольчик звонил. Хватятся тебя – опять в медицинку потащат. Уколов захотел, тюхля?

Ашшесть перестал грызть ноготь, поморщился, словно бы от обиды. А потом размахнулся, ударил кулаком невидимую преграду над забором и… завяз в ней.

– Вот же какая фигня! – выругался он, кое-как высвобождая кулак, и попросил: – Ну Ки-и-рш? Ну давай вдвоём врежем по ней? Ну, разок, а?

– Нет, я сказал! Хватит палиться. Слазь. Надо делать вид, что мы «адаптировались». Тогда и сбежать будет проще.

– А куда сбежать? – Ашшесть с тоской посмотрел на лес за забором.

Лес был ядовито-зелёный и больше походил на вставшее дыбом болото. Бежать в него совсем не хотелось.

– В космос надо бежать. Угоним катер и вернёмся на корабль Волосатого. Он добрый. Пока будет думать, как везти нас обратно, спасём «собак».

– А разве они остались на корабле Волосатого? – удивился Ашшесть.

– А где ещё? – удивился Кирш. – Конечно, там. Ведь Аскона – его планета.

Волосатым подростки называли регента Дома Аметиста Линнервальда. За длинные белые волосы, заплетённые в косички и уложенные в хитрую причёску.

Кирш был почему-то уверен, что хатты-исполнители – разумные машины, похожие на железных собак – остались именно на его корабле. Они ведь дорого стоят, верно? А Волосатый был самым богатым из всех, кого видел когда-нибудь Кирш.

Корабль у Волосатого был просто шикарный. Пол белый-белый, а каюты – все в блестящих тряпках. Наверное, из чистого золота.

Бе́лок – один из стаэров, вырастивших и воспитавших мальчишек – говорил, что золото им очень бы пригодилось для построения кораблей. И Кирш даже упёр у Волосатого пару золотых тряпок, но в приюте всё отобрали.

– А как мы найдём корабль? – спросил Ашшесть и всё-таки спрыгнул с забора.

– Ну ты и тюхля беспамятная! – изумился Кирш. – Ты забыл, что наследник Эберхард – тоже остался на корабле Волосатого? Эберхард будет эрцогом, а это – ого-го какая шишка! А он дал Дизи номер, чтобы она написала ему в здешней Системе. Она у них называется дэп, но такая же тупая, как и наша. Дизи напишет. Эберхард ей ответит, он же – дурак. А мы и увидим, что это за корабль и где он сейчас. Останется только удрать и угнать катер. А дальше всё пойдёт, как в игрушке про мобиков.

Ашшесть задумался. План ему очень нравился, но в нём было слишком много зыбкого и непонятного.

– Так ведь нас не пускают к Системе? – удивился он. – Как тогда Дизи напишет? У неё тоже чип совсем ничего не ловит.

Он хлопнул себя по тому предплечью, где у него было «окошечко». Его он и называл чипом.

– Это из-за тебя! – огрызнулся Кирш. – Это ты везде лезешь! Ты ссоришься с медицинками! Надо их обмануть, что ты адаптировался. И тогда нас пустят.

– И что нам делать, чтобы их обмануть? – растерялся Ашшесть.

– Тебе! – Кирш резко вскинул руку и выписал младшему подзатыльник. – Ты сделаешь всё сам! Начнёшь вести себя тихо, ты понял? Не лезть на забор! Не кидать тарелки с кашей! Не ломать окошко! Не!..

Он задохнулся от возмущения, и Ашшесть вжал голову в плечи, опасаясь, что сейчас ему прилетит ещё один подзатыльник. Думать подзатыльники не помогали, даже наоборот. Стало ещё непонятней, как он сможет «не лезть»? Он что, железный, как хатты?

Ашшестя в пансионате бесило примерно всё. Как он мог это всё не ломать? Оно же злое, чужое, противное! Их же тут заперли всякие медицинские гады!

От злости на мир и себя самого у Ашшестя даже слёзы на глазах выступили. Кирш хоть убить его может, пускай! Но как можно было не ломать это проклятое говорящее окно? Чего оно доколупалось? «На какой градус вы ходите открыть про-вет-ри-ва-ние?»

Бе-бе-бе… Откуда он знает, что такое про-вет-ри-вание?

Кирш посопел грозно, но больше не стал бить приятеля.

– Не ты один мучаешься, – сказал он примирительно. – Девчонки каждый день плачут и просятся к Бе́локу. Чима рвёт от супа, он просит консерву, а ему не дают. Надо потерпеть, понимаешь?

Ашшесть обречённо кивнул, хоть и не понимал, как можно всё это терпеть.

– Ты должен вести себя так, как они хотят, – наставлял его Кирш. – Тогда Дизи разрешат написать Эберхарду письмо в Системе. Мы узнаем, где его корабль и убежим.

– А если не сможем убежать? – засомневался Ашшесть.

Кирш приобнял его и прижался головой к уху.

– Тогда есть запасной план, – сказал он тихо-тихо. – Пусть Дизи попросится в гости к этому Эберхарду. Пусть вызовет его на голо. Скажет, что ей тут скучно. Я ущипну её, и она заревёт, проверено. А мы – попросимся с ней. Он согласится, он же дурак, он в неё, как тюхля, влюбился. А мы с тобой освободим наших «собак». И вот оттуда уже удерём с такими-то крутыми «собаками». Этот же Эберхард – он же не в тюрьме живёт, верно?

– Верно, – оживился Ашшесть и даже заулыбался.

– Тогда прижмись и делай, как надо! – обрадовался Кирш.

Но тут же сердито засопел, сражённый вопросом младшего:

– А как – надо?

– Быть вежливым – раз! – заорал, не в силах больше сдерживаться, Кирш. – Любознательным – два! И главное – делай вид, что всё тебе в этой тюрьме нравится!

– Даже каша? – изумился Ашшесть.

– Да чё ты к ней прикопался? Не ел с голодухи ничё похуже?

– Не-а, – мотнул головой Ашшесть.

– Ты что, убежать не хочешь? – разозлился Кирш. – Жри, я сказал, кашу! И улыбайся!

– А если меня стошнит?

– Значит, тошни вовнутрь! Замаял уже! Вот убежим, а тебя здесь оставим!

И он быстро пошёл по тропинке к длинному зданию пансионата.

Ашшесть весь скривился, словно уже отведал невкусной, но полезной каши, и бросился за приятелем.

Нет уж, в этой тюрьме, которая называется «пансионат для психологически неадаптированных детей», он не останется! Будет плакать и жрать эту кашу! И даже рыбу будет жрать. С пупырками… Бррр….

* * *

Ашшесть, Кирш и ещё три девушки и один мальчик были ценным научным активом пансионата «Ворейн-27». Всё-таки этих подростков привезли на Аскону прямо с Земли.

Работали с ними психотехники исключительно мягкими методами. А вот голонаблюдение велось в круглосуточном режиме, и в специально оборудованном кабинете всегда кто-то дежурил. Впрочем, дежурство – кроме ночного – было обычно забавным и небезынтересным.

Вот и сейчас молоденькая грудастая медсестра слушала спор мальчишек – один из них сидел на заборе, второй стоял рядом – и улыбалась.

Мальчишки рассуждали о побеге, но разве убежишь из пансионата для психов?

– А как же обед? – в приоткрытую дверь дежурки заглянул симпатичный интерн из хирургического отделения.

– Я ещё час на наблюдении, – скосила на него глаза медсестра.

Интерн был редкий нахал и красавчик. И даже пытался уже лезть с поцелуями. А потому она сделала вид, что занята – внимательно наблюдает за подростками на голоэкране.

Интерн, однако, не сдался. Вошёл, встал рядом и тоже уставился на экран.

– И что это они задумали? – спросил он деловито.

– Бежать отсюда, что же ещё? – не сдержала улыбки медсестра. – Я запишу для профессора. Это у них уже третий вселенский заговор.

– Да? – деланно удивился интерн.

Судя по блеску в глазах, медсестра, темноглазая и грудастая, интересовала его гораздо больше условно «земных» подростков.

– Они могут! – Медсестра показала ровные белые зубки. – Они уже устраивали подкоп. А самый маленький хотел убежать через вентиляцию. Еле вытащили его, пришлось всё крыло от озонатора отключать.

Интерн фыркнул, наклонился, чтобы, якобы, заглянуть в журнал наблюдений… И вдруг быстро чмокнул медсестру в щёчку. И получил на этот раз чисто символическую, можно даже сказать, наградную пощёчину.

Дело двигалось! Как хорошо, когда на улице дело к осени, а на душе – весна! И как хорошо, что в пансионате сейчас обед. А значит, ещё полчаса в дежурном кабинете больше никто не появится!

Парень широко улыбнулся и сгрёб грудастую пленительницу в объятья. Она возмущённо пискнула, но уже только для виду.

Вот поэтому тайный план пацанов был, конечно, зафиксирован голокамерами…

Но медсестра не сделала о нём запись в журнале. А значит, встреча Ашшестя и Кирша возле забора была помечена как отсмотренная и неинформативная. И канула где-то в базе…

3. Юбилейный заговор (капитан Пайел)

Когда-то земляне считали, что Рукав Ориона* – их маленькое место для жизни в галактике – простирается всего на пять тысяч световых лет. На деле вышло больше, чем на двадцать. Но всё равно оказалось тесно.

Люди – это такие пауки в банке. Не могут они жить рядом, даже если банка большая.

Но ходу из освоенного куска галактики им пока нет. Прыгнуть-то на крейсере можно. И лет двести назад в Содружестве пытались активно исследовать соседний «рукав». Вот только перемещаться вне зоны обитаемости галактики оказалось слишком опасно, а жить – тем более.

Большая физика… Суровые излучения, ударная галактическая волна… И неизученные аномалии дальнего космоса.

В конце концов экзотам удалось математически вычислить пару-тройку почти безопасных планет. Но с терраформированием не задалось. Экономисты посчитали и решили, что свечей такая игра не стоит.

Планеты были слишком удалены от основных торговых путей. Их жителям пришлось бы прозябать на задворках, не имея даже стабильной связи с метрополией и не рассчитывая на помощь в случае непредвиденных катастроф.

Конечно, имелись среди экзотов и имперцев любители осваивать суровый космос, и туристов в соседний рукав галактики иногда возили. Но на большее открытые вне зоны обитаемости галактики миры не сгодились.

И потому делёж обитаемых планет в освоенной части галактики не был закончен временным поражением Северной Империи. Следовало ждать новых провокаций.

На Юге колониям ещё было куда расти. Можно было, например, поприжать территории того же Чёрного сектора. Только никто даже предположить не мог, во что выльется подобная авантюра.

Так думал капитан «Персефоны» Гордон Пайел, нервно расхаживая по рубке.

Он ждал визита своего непосредственного начальника, генерала спецона Виллима Мериса.

А ещё кэпу сегодня исполнилось 95 лет.

Вернее, сроду не ему, потому что для спецона нормально иметь поддельные документы. Но настроение-то под удар попало именно капитанское.

С самого корабельного утра ему писали и «звонили» по выделенке друзья, приятели и просто знакомые капитаны крыла, поздравляя с юбилеем с такими рожами, что и без пояснений было понятно – новость о «юбилее» развлекала сегодня весь освоенный Юг.

Когда начали приходить сообщения с экзотианских судов, кэп разозлился и отключил связь. Потом вытолкал дежурного по капитанской сержанта Леона и решил отвлечься от идиотских поздравлений. Прикинуть, с чем примерно прилетит генерал Мерис?

Визит генерала, о котором кэпа оповестили ещё вчера, означал новую миссию для крейсера. Но ведь руководство обещало дать «Персефоне» две недели на ремонт и отдых? Что же опять стряслось?

Размышляя, кэп быстро мерил шагами рубку. В «свои» девяносто пять он выглядел удивительно молодым.

Спецон – это ведь даже не крыло южной Армады. Это специальные силы особого космического назначения, сюда абы кого не назначают командовать. А на вид капитану было лет… двадцать пять, да и то если обрядить его в парадный китель со всеми наградными нашивками.

А если он одет как сейчас – в синий пилотский комбинезон…

Поздравляя его, капитаны откровенно давили неуставное веселье, а отключаясь, наверное, ржали как кони.

Как же – 95 лет! А на вид – так все двадцать два. Ну или двадцать пять, если не вглядываться.

Молодость не скроешь, особенно в космосе, где люди стареют быстрее, чем на грунте. И все тут знают, что даже в первые месяцы после реомоложения не бывает такой гладкой кожи и такой мальчишеской гибкости в движениях.

И тем не менее – капитан выглядел именно так. Его выращенное хаттами тело ещё и в школу бы не ходило, если бы не было создано уже зрелым. Только мозг частично остался свой. То, что от него уцелело.

Рост, ширина плеч – всё сделали, вроде, как надо, и всё равно капитан казался теперь мальчишкой. Осталось что-то неуловимое в молодости тканей, глаз, осанки. Интересно, повлияло ли это на мозг?

В крыле к капитану прочно привязалось прозвище «Молодой», друзья по привычке звали Агжеем.

Агжей Верен – с этим именем когда-то родился спецоновский импл-капитан Гордон Пайел, в личном деле которого был указан теперь возраст – 94 года. И по личному делу ему как раз сегодня накапал дополнительный срок. 95…

Кэп остановился и внутренне содрогнулся от мысли, что информация об этом «событии» доступна практически всему экипажу. И его члены, наверное, ломают сейчас головы, отмечать ли этот протокольный дэрэ или ждать настоящего?

Костяк «Персефоны» летал ещё с тем капитаном, которого звали Агжеем. Но 95 – это же юбилей? Конечно, не первый стольник, но всё-таки…

Из «старичков», служивших с капитаном Пайелом с момента его попадания на галактический Юг, на «Персефоне» было сейчас с полсотни бойцов. И пусть экипаж трёхкилометрового крейсера, способного вытянуться и до шести километров, достигал с десантом четырёх тысяч, эти пятьдесят – были самой элитой – пилотами, заместителями капитана, членами офицерского совета.

Их мнение игнорировать было сложно. Если они решат играть «в юбилей»…

Капитан вздохнул и снова зашагал по каюте.

Одно счастье – Дерена он отправил в увольнительную на Аскону. На две недели. Этот керпи был одним из самых предприимчивых…

От Роса подставы с юбилеем можно было, наверное, не ждать, он – мужик серьёзный…

Келли, зампотех… слишком увлёкся ремонтом и модернизацией…

Гарман, замполич… всегда побаивался капитанского гнева…

А вот Неджел… С Ано Неджелом капитан прибыл когда-то на Юг в одной группе новичков, они оба были тогда простыми пилотами.

Неджел дослужился до капитанского звания, входил в офицерский совет «Персефоны», а после условной гибели на алайском испытательном полигоне, откуда его вытянули в квантово-нестабильном состоянии, не боялся вообще ничего. И мог даже позлить кэпа ради его же блага. Мол, поорёт, сбросит «маркеры стресса»…

Не бывает железных людей. При любой крепости нервной системы в мозгу постепенно накапливаются эти самые маркеры, которые всё время орут: «Стресс, стресс, стресс!» Как только маркеры заполнят отведённое для них место – человек и сорвётся. Иногда – на совершеннейшей ерунде.

Так говорил недавно пилотам начмед, доктор Эмери. Он переживал сейчас фазу активной любви к экипажу, и рассказывал парням то, чего им знать вообще не следовало.

Неджел после этого разговора вышел из медотсека какой-то задумчивый и сосредоточенный. Оно и понятно – последняя миссия «Персефоны» была один сплошной «стресс».

А тут – этот фальшивый юбилей… Мда…

Капитан сбился с шага, остановился и упёрся глазами в нишу, в которой уже минут пять свирепо пыхтел чайник.

Он же йилан хотел заварить, бандак длинноносый! Сам убрал автоотключение – йилан положено заливать крутым кипятком. И забыл.

Задумаешься вот так, и без чая останешься!

Глядя на пар, вырывающийся из стеклянной колбы, кэп ощутил вдруг, что тоже закипает. Вспомнил про «маркеры стресса», которые так живо и образно описывал Эмери, и засопел грозно.

Ну что за керпи! Плохой начмед – худо, хороший – ещё страшнее!

Всю башку чем попало забил!

Этак ведь и правда старички из команды устроят любимому начальству незапланированный юбилей! Чтобы стресс, понимаешь, снять!

Некстати вспомнилось, что утром, поздоровавшись с капитаном в общей каюте, пилоты из дежурного состава не разошлись по местам, а так и остались стоять группой, о чём-то тихо переговариваясь.

Это было очень похоже на планирование очередного безобразия. А иных причин для безобразий, кроме капитанского юбилея, сейчас на крейсере просто не было!

К счастью, йилан капитан всё-таки заварил, не вся вода выкипела.

Отхлебнув любимый напиток и поразмыслив ещё немного, он решил вызвать в рубку всех активистов и объявить им прямо в хитрые морды, что никакого «юбилея» не потерпит. И нечего шушукаться за его спиной!

Заводила тут точно Неджел… Кто ещё? Молодняк? Да и без Бо заговорщики, разумеется, тоже не обойдутся. Как же они без него будут везде просачиваться?

Себастиан Бо был хаттом последней, самой новой генерации, созданной Гамбарской группой оцифрованных учёных. Живой машиной.

Тело его состояло из мельчайших частичек теурита (кто бы знал, что это такое). И, похоже, теуритовые гиперкластеры были способны создавать некий информационный «фон», предполагавший гипотетическую возможность появления у машин сознания.

Но это была пока только гипотеза. Фактом же являлось то, что Бо отличался от машин своего поколения и всё тут.

И глава Гамбарской группы хаттов Хаген пылал по этому поводу научным интересом такой силы, что готов был разобрать парнишку на эти самые кластеры. И засадить каждый в свою испытательную камеру.

Вот только Бо не хотел возвращаться к своим создателям, на корабль-матку Хагена. Он вообще не любил эксперименты. Особенно над собой.

Хаген и Бо пообщались на нейтральной территории. И Хаген утёрся, вытребовав у капитана право ежемесячно запрашивать состояние Бо через навигационную машину крейсера. Но это было всё, чего ему удалось достичь.

Бо не хотел, чтобы его изучали. Он хотел летать, развлекаться с приятелями-пилотами и… регулярно устраивать что-нибудь этакое. Вот тот же юбилей, например.

С Неджела станется привлечь к своим планам разумную, но совсем ещё глупую и незрелую машину.

Сколько там Бо натикало годиков? Пять?

Кэп фыркнул. Он никакому врагу не пожелал бы столкнуться в бою с этой маленькой глупой машинкой.

Если Бо попадал в ситуацию, где не мог разобраться, что именно нужно делать, он старался зачистить всё условно опасное в ноль. А выглядел при всём при этом как не очень крупный и совсем не наглый, симпатичный и улыбчивый парень.

Скромняга, умница. Если не знать, что он не из мяса и костей, а из неуничтожимого известным человеку оружием теурита…

Нет, Бо не был абсолютно неуязвимым. Но голову врагам поломать бы пришлось. А в бою на такое обычно времени не выделяют.

Приняв решение, капитан активировал рабочий чат на браслете – специальном устройстве, обвивающем его руку от запястья и до плеча – и велел Леону, дежурному по капитанской, которого выгнал, чтобы не мешал думать, собрать офицерский совет.

Кэп решил, что рыльце в пушку там, примерно, у всех.

И, в общем-то, не ошибся. Когда все члены совета собрались в капитанской, Неджел заговорщицки улыбался, Келли смотрел в пол, словно там установили обзорный экран, молодёжь – Эмор и Итон – выглядели такими бодрыми и радостными, что хоть святых выноси. Прямо сейчас чего-то да учудят.

Последним бочком протиснулся в дверь главный навигатор «Персефоны» Ивэн Млич. За спиной он прятал огромный букет!

– Стоять! – прорычал внезапно рассвирепевший капитан, уже понимая, что его провели. Что он сам собрал в рубке тех, кто с утра искал повод заявиться к нему с поздравлениями! – Никакого юбилея сегодня не будет!

Ему ответили дружным хоровым:

– Поз-драв-ля-ем!

– Да это не мой юбилей! – взревел капитан.

И тут дверь в рубку вздохнула, распахиваясь, и на пороге появился нарядный начмед, доктор медицины Мирой Эмери. В руках он держал огромную, перевязанную алой лентой, коробку.

Следом стюард вкатил тележку с закусками.

За его спиной толпились пилоты, навигаторы, десантники, техники…

Капитану оставалось выругаться про себя, сделать доброжелательное лицо и принимать поздравления. И, судя по количеству членов экипажа, толпившихся в коридоре, на ближайший час это грозило стать его основным занятием.

Когда спустя полчаса Леон доложил, что прибыл генерал Мерис, капитан выдохнул с облегчением. В коридоре оставалось ещё не меньше двух сотен керпи, желавших прочитать поздравление, выученный загодя стих или молча, краснея от удовольствия, пожать руку.

Не успевшие поздравить рассосались почти мгновенно. Генерал Мерис уже поднимался в лифте.

Капитан вышел ему навстречу, готовый услышать уже любые неприятные известия, только бы не надоевшее «поздравляю». И увидел, как генерал бочком выбирается из лифта с огромным букетом белых вонючих кьяснинских гвелий.

* * *

*Рукав Ориона – небольшой спиральный рукав галактики Млечный Путь, в котором находится Солнечная система и Земля. Он расположен между двумя крупными рукавами – Стрельца и Персея. Его же называют иногда Шпорой Ориона, потому что это не основной рукав галактики, а скорее – ответвление или мостик между крупными рукавами.