Текст книги "Может сейчас"

Автор книги: Колин Гувер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

– Не могу поверить, что делаю тебе сэндвич. Я сейчас разочаровываю каждую женщину, которая когда-либо боролась за равенство полов.

– Преступлением против феминизма считается, только если ты делаешь сэндвич своему парню. Не считается, если это для друга.

– Ну, мы не станем друзьями, если ты думаешь, что можешь просить меня готовить для тебя каждый раз, когда ты навещаешь своего брата.

Бреннан улыбается и поворачивается к своей гитаре. Он начинает наигрывать мелодию, которую я раньше не слышала. Затем начинает петь.

Чеддер, швейцарский, проволоне.

Тут я чувствую себя как дома.

Шлепни этот сыр на хлеб.

Мне нравится, что он засел в моей голове.

Сэндвич с сыром,

Сэндвич с сыром,

Сэндвич с сыром от Сидни.

Блейк. Сидни – это не в Австралии.

Я смеюсь над его впечатляющими импровизационными способностями, хотя это была ужасная песня. Очевидно, он так же талантлив, как и Ридж. Он просто по какой-то причине не использует свой талант.

Он кладет гитару на стол и идет к бару. Хватает бумажное полотенце и кладет его перед собой. Я думаю, что это его предел сервировки для сэндвича.

– У тебя вообще есть проблемы с написанием текстов? Или ты притворяешься, что не можешь писать из-за своего чувства вины?

– За что мне чувствовать себя виноватым? – спрашивает Бреннан, усаживаясь за стойку бара.

– Просто предположение, но я думаю, тебя бесит, что ты родился со способностью слышать, а Ридж – нет, поэтому ты притворяешься, что нуждаешься в нем больше, чем на самом деле. Потому что ты его любишь.

Я переворачиваю жареный сыр. Бреннан отвечает не сразу, так что я знаю, что попала в точку.

– Ридж тоже так думает?

Я смотрю ему прямо в лицо.

– Вряд ли. Я думаю, ему нравится писать для тебя стихи. Я не говорю тебе перестать притворяться, что ты не умеешь писать тексты так же хорошо, как он. Я просто говорю, что понимаю, почему ты это делаешь.

Бреннан облегченно улыбается.

– А ты умная, Сидни. Тебе стоит подумать о том, чтобы заняться чем-то серьезным в жизни, чем просто готовить сэндвичи голодным мужчинам.

Я смеюсь, подхватываю сэндвич лопаткой и выкладываю на бумажное полотенце перед ним.

– Ты совершенно прав. Я увольняюсь.

Он откусывает кусочек как раз, когда открывается входная дверь. Хмурая Бриджит, одетая в униформу «Хутерс», входит с пакетом в руках. Увидев нас на кухне, она кивает, идет в свою комнату и хлопает дверью.

– Она только что кивнула головой тебе? – спрашивает Бреннан. – Удивительно милый жест без среднего пальца. Она что больше не ненавидит тебя?

– Нет. Мы теперь практически лучшие подруги.

Я начинаю убирать на кухне, но Бриджит из ванной выкрикивает мое имя. Бреннан поднимает бровь, беспокоясь за меня. Я иду к ванной и слышу шуршание. Когда открываю дверь, она хватает меня за запястье, затаскивает внутрь и захлопывает дверь. Она поворачивается к стойке и начинает вываливать содержимое сумки в раковину.

Мои глаза расширяются, когда я вижу пять нераспечатанных коробок с тестами на беременность. Бриджит начинает лихорадочно рвать одну и протягивает мне другую.

– Поторопись, – говорит она. – Я должна покончить с этим, пока не сошла с ума!

Она вытаскивает палочку из коробки, а затем хватает другую, чтобы открыть.

– Я думаю, одного достаточно, чтобы понять, беременна ли ты.

Она отрицательно качает головой:

– Я должна быть уверена, что не беременна, иначе год не смогу спать.

Я вскрываю два теста, а она вскрывает третий, затем берет стаканчик для полоскания рта с раковины и ополаскивает его. Она стягивает шорты и садится на унитаз.

– Ты хотя бы прочитала инструкцию? Ты что, должна мочиться в грязный нестерильный стакан?

Она игнорирует меня и начинает писать в стаканчик. Закончив, она ставит его на стойку.

– Окунай их! – требует она.

Я смотрю на ее чашку с мочой и качаю головой:

– Я не хочу этого делать.

Она спускает воду в унитазе, натягивает шорты и отталкивает меня с дороги. Она опускает в чашку все пять палочек сразу и держит их там. Затем она вытаскивает их и кладет на полотенце.

Все это происходит так быстро, что я не уверена, что успела переварить мысль о том, что мы вот-вот узнаем, станет ли Бриджит матерью. Или станет ли Уоррен отцом.

– Кто-нибудь из вас вообще хочет детей? – спрашиваю я.

Бриджит решительно качает головой.

– Ни капельки. Если я беременна, ты можешь взять его себе.

Я этого не хочу. Мое представление об аде – это иметь ребенка, состоящего из частичек Уоррена и Бриджит.

– Бриджит! – кричит Уоррен, как раз перед тем, как захлопывается входная дверь. Бриджит съеживается. Дверь ванной распахивается, и я вдруг чувствую, что не должна здесь больше находиться.

– Ты не можешь написать мне что-то подобное посреди занятий с моей исследовательской группы, а потом игнорировать меня, когда я перезваниваю!

Уоррен... в исследовательской группе? Я смеюсь, и мой смех заставляет их обоих обратить свои взгляды на меня.

– Извините. Я просто не могу представить себе Уоррена в исследовательской группе.

Он закатывает глаза.

– Это обязательный групповой проект. – Он снова переключает свое внимание на Бриджит. – Почему ты думаешь, что беременна? Ты принимаешь таблетки.

– Маринованные огурцы, – говорит она, как будто это все объясняет. – Сегодня вечером я стащила три маринованных огурца с тарелок наших клиентов, а я ненавижу соленые огурцы. Но я могу думать только о соленых огурцах! – она поворачивается к тестам на беременность и берет один из них, но еще недостаточно прошло времени.

– Маринованные огурцы? – ошеломленно говорит Уоррен. – Господи. Я думал, это серьезно. А ты просто жадная до чертовых огурцов.

Уоррен докопался до соленых огурцов, а я – до мысли, что он в исследовательской группе.

– Когда ты выпускаешься? – спрашиваю я его.

– Через два месяца.

– Хорошо, – говорит Бриджит. – Потому что, если я беременна, тебе нужно найти настоящую работу, чтобы растить ребенка.

– Ты не беременна, Бриджит, – говорит Уоррен, закатывая глаза. – Ты всего лишь захотела огурчиков. Ты слишком драматизируешь.

Весь этот разговор заставляет меня удостоверится, что отныне мы с Риджем используем двойную защиту. Я принимаю противозачаточные регулярно, но был раз или два, когда мы не использовали презервативы. Но больше никогда.

Бриджит берет один из тестов на беременность и прижимает руку ко лбу.

– О, черт! – она поворачивается и бросает палочку Уоррену. Она попадает ему в щеку, и он пытается поймать ее на лету.

– Он положительный? – спрашиваю я.

Бриджит кивает, проводя руками по лицу.

– Там есть линия! Черт, черт, черт, там реально длинная, четкая линия! Черт!

Я смотрю на одну из коробок.

– Линия просто означает, что тест корректен. Это не значит, что ты беременна.

Держа палочку двумя пальцами, Уоррен бросает ее обратно на полотенце.

– На нем твоя моча.

Бриджит закатывает глаза:

– Ни хрена себе, Шерлок. Это же тест на беременность.

– Ты бросила это в меня. У меня на лице моча.

Он берет полотенце для рук и мочит его под краном.

– Ты не беременна, – успокаиваю я ее. – Он отрицательный.

Она берет еще один тест и изучает его, прислонившись к стойке.

– Ты так думаешь?

Она берет одну из коробок, читает ее и вздыхает с облегчением. Потом выливает мочу из стаканчика в раковину.

– Почему ты не вылила ее в унитаз? – спрашивает Уоррен с отвращением на лице. И это говорит парень, который съел кусок сыра после того, как Бриджит пыталась им помыться.

– Не знаю, – говорит Бриджит, глядя на раковину. Она включает воду, чтобы смыть все.

– Я очень расстроена. Я не думала об этом.

Уоррен проскальзывает передо мной и обнимает Бриджит, поднимая ее голову на один уровень со своим лицом. Он нежно убирает ее волосы назад.

– Я не собираюсь заделать тебе ребенка, Бриджит. После того, как мы испугались этого в первый раз, я всегда адски туго заворачиваю свой Джимми Чу.

Я уже собираюсь выйти из ванной, чтобы оставить их наедине, но замираю, когда слышу, что Уоррен называет свой член Джимми Чу.

Я оборачиваюсь.

– Джимми Чу?

Уоррен смотрит на меня сквозь отражение в зеркале.

– Да, так его зовут. А что Ридж не называет свой хрен в честь крутых вещей?

– Крутых вещей? – говорю я. – Джимми Чу – это дизайнерская обувь.

– Нет, – говорит Уоррен. – Джимми Чу – это редкая кубинская сигара. Верно, Бриджит? – говорит он, глядя на нее. – Ты же дала ему такое имя.

Бриджит пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но у нее срывается смех. Она протискивается мимо меня и несется в гостиную, но Уоррен бежит за ней по пятам.

– Ты сказала, что Джимми Чу – это огромные сигары!

Они оказываются на диване, и Уоррен сверху. Они оба смеются, и это первый раз, когда я вижу их действительно влюбленными.

Тревожно, что страх беременности – это то, что выявляет лучшее в них как в паре.

Уоррен целует ее в щеку и говорит:

– Мы должны отпраздновать это завтра за завтраком, – он садится и смотрит на меня и Бреннана, – все вместе. Завтрак за мой счет.

Бриджит отталкивает Уоррена от себя и встает.

– Буду, если проснусь вовремя.

Уоррен торопится за ней из гостиной в спальню:

– Девочка, ты сегодня вообще не уснёшь.

Их дверь закрывается.

Я смотрю на Бреннана. Он отворачивается от двери и смотрит на меня.

Мы оба только качаем головами.

– Я иду домой, – говорит он, вставая, чтобы забрать гитару. Он хватает ключи и идет к двери.

– Спасибо за сэндвич, Сидни. Прости, что я как несносный ребенок. Это Ридж виноват, что так долго баловал меня.

– Вообще-то приятно это знать. Если Ридж – тот, кто избаловал тебя, то я точно не расстанусь с ним из-за того, что он сидит и ждёт, когда же я сделаю ему сэндвичи.

Бреннан смеется.

– Пожалуйста, не расставайся с ним. Я думаю, ты можешь быть первой, кто когда-либо облегчал жизнь Риджу.

Он закрывает за собой дверь, и я невольно улыбаюсь его прощальным словам. Ему не нужно было этого говорить, но тот факт, что он это произнес, наталкивает меня на мысль, будто Бреннан и Ридж похожи больше, чем я думала вначале. Оба чуткие.

После ухода Бреннана я запираю входную дверь. И слышу за спиной глухой стук, поворачиваюсь и несколько секунд прислушиваюсь, чтобы понять, откуда он доносится.

Спальня Уоррена и Бриджит.

О, как. Грубо. Грубо, грубо, грубо.

Я бегу в спальню Риджа, закрываю дверь и забираюсь к нему в постель. Я не планировала оставаться здесь на ночь. У меня так и осталось домашнее задание, которое я не закончила за эти выходные, и мне на самом деле нужно немного побыть одной, чтобы все это доделать. Ридж слишком отвлекает.

– Сид, – говорит Ридж, поворачиваясь ко мне. Его глаза закрыты, и похоже, что он все еще спит. – Не... бойся... птичка, – он показывает знаком последнее слово.

Он разговаривает и показывает во сне. Я ухмыляюсь его бессмысленным словам. Говорил ли он во сне, прежде чем начать говорить? Или это что-то новенькое?

Я целую его в щеку, обнимаю за плечи и прижимаюсь к нему. Я жду, заговорит ли он снова, но он молчит.

***

Я проснулась в семь, но Ридж все еще спит. Он проснулся где-то посреди ночи, снял джинсы и ботинки, и тут же снова заснул.

Я готовила кофе, когда Уоррен вышел из своей спальни и сказал мне прекратить это.

– Я угощаю завтраком, помнишь? – потом он пошел будить Риджа, но тот сказал, что ему нужно поспать еще пару часиков.

– Пусть спит, – сказала я. – Давай я переоденусь, и мы пойдем.

На что Уоррен ответил, что это не понадобится, в том месте, где мы собираемся завтракать, на самом деле нужно быть в пижамах.

Я понятия не имею, куда мы идем, но Бриджит не захотела вставать, так что теперь мы с Уорреном идем завтракать в пижамах, чтобы отпраздновать отрицательный тест Бриджит на беременность. Без Бриджит.

Нет. Совсем не странно.

– Этот ресторан открылся недавно? – спрашиваю я Уоррена. – Так вот почему я никогда о нем не слышала?

Чуть раньше он сказал мне, что это называется «Завтрак на скорую руку», но название мне не знакомо.

– Мы идем не в ресторан.

Я смотрю на него с пассажирского сидения, как раз когда он въезжает на подъездную дорожку отеля и объезжает здание сбоку.

– Подожди здесь, – говорит он, выпрыгивая из машины. Ключи он берет с собой.

Я сижу и смотрю, как он стоит у бокового входа в отель. Я начинаю писать Риджу, чтобы спросить его, во что, черт возьми, я только что ввязалась, но, прежде чем я успеваю напечатать текст, какой-то гость отеля выходит из боковой двери и даже не замечает, как Уоррен хватает ручку двери и держит ее открытой. Он машет мне, я выхожу из машины и, качая головой, следую за ним. Теперь понятно, почему он велел мне надеть пижаму. Потому что он хочет, чтобы все выглядело так, будто мы здесь постояльцы.

– Ты что, издеваешься надо мной, Уоррен? Мы прокрадываемся на бесплатный континентальный завтрак?

Он улыбается:

– О, это не просто бесплатный завтрак, Сидни. Здесь есть вафли в форме Техаса.

Я не могу поверить, что это и есть его идея – угощать людей таким завтраком.

– Это воровство, – шепчу я, когда мы входим в столовую. Он тянется к тарелке и протягивает ее мне, затем хватает свою.

– Может и так. Но не бери это на свой счёт, потому что именно я привёз тебя сюда.

Мы наполняем наши тарелки и садимся за столик у окна, который не просматривается со стойки регистрации. В течение первых десяти минут Уоррен говорит о учебе, так как меня очень заинтересовало, что он и в правду состоит в исследовательской группе. Он специализируется на менеджменте, и это тоже меня интригует. Меня это даже сбивает с толку. Я не могу представить его в должности, где нужно отвечать за других людей, хотя считаю, что он довольно хорошо справляется со «Звуками кедра».

Судя по всему, я недооцениваю Уоррена. Он работает, учится в колледже на дневном отделении, управляет популярной местной группой, и ему удается делать Бриджит немного счастливее. Кажется, его пристрастие к порно и неспособность убирать за собой наводят меня на мысль, что ему предстоит еще немного повзрослеть.

Когда мы заканчиваем есть, Уоррен хватает поднос и кладет на него кексы и соки, а затем приносит его обратно к столу.

– Для Риджа и Бриджит, – объясняет он, прикрывая кексы салфеткой.

– Как часто ты здесь бываешь? Похоже, ты опытный в искусстве воровства завтрака.

– Не очень часто. Есть несколько отелей в городе, которые я часто посещаю, но стараюсь время от времени менять их. Не хочу, чтобы портье что-то заподозрил.

Я смеюсь, допивая остатки апельсинового сока.

– Ридж никогда на такое не подписывался. Ты же знаешь, он всегда старается поступать правильно. Правда, Мэгги несколько раз ходила со мной. Ей нравились острые ощущения от того, что ее могут поймать. Именно поэтому я называю это «Завтрак на скорую руку». Однажды нам пришлось сделать перерыв, потому что служащий отеля ходил вокруг столов, записывая номера комнат и сверяя их с фамилиями.

Я опускаю глаза, когда он произносит имя Мэгги, не желая слышать, как крепко он с ней дружит. Не то чтобы меня волновало, дружат ли Уоррен и Мэгги. Я просто не хочу об этом слышать. Особенно в такую рань.

Заметив мою реакцию, он наклоняется вперед и складывает руки на столе. А затем задумчиво наклоняет голову.

– Наша дружба с ней действительно беспокоит тебя, да?

Я отрицательно качаю головой.

– Не так сильно, как ты, наверное, думаешь. Что меня беспокоит, так это то, как сильно Ридж напрягается по этому поводу.

– Да, но представь, как сильно Мэгги переживает из-за этого.

Я закатываю глаза. Я знаю, как сильно Мэгги, вероятно, переживает из-за этого. Но если она нервничает больше, чем я, это не значит, что мне нельзя нервничать.

– Я уже сказала Риджу, что мне нужно немного времени, чтобы привыкнуть к этому.

Уоррен тихонько смеется.

– Ну так поторопись и привыкай к этому, потому что я уже говорил тебе однажды, что он никогда ее не оставит.

Я очень хорошо помню ту ночь. Мне не нужно, чтобы Уоррен снова напоминал об этом. Тогда мы с Риджем обнимались в коридоре. Уоррен вошел в квартиру, и ему не понравилось то, что он увидел, потому что Ридж в это время встречался с Мэгги. Ридж не видел, что Уоррен вернулся домой. Но, прежде чем Уоррен пошел в свою комнату, он убедился, что я знаю, что он думает о нашей сложной ситуации: «Я собираюсь сказать это только один раз, и мне нужно, чтобы ты меня услышала. Он никогда не оставит ее, Сидни».

Я откидываюсь на спинку стула, обороняясь, как всегда, когда Уоррен говорит о Ридже и наших отношениях. Кажется, он всегда заходит слишком далеко, хотя я чувствую, что была более чем уступчива и понимающая, когда речь заходила о дружбе Риджа с Мэгги.

– Ты действительно так сказал, – соглашаюсь я. – Но ты ошибся, потому что на самом деле они расстались.

Уоррен встает и начинает собирать мусор со стола. Он пожимает плечами.

– Конечно, они расстались. Я же не говорил тебе, что они никогда не расстанутся. Я говорил тебе, что он никогда ее не бросит. Поэтому, может быть вместо того, чтобы пытаться убедить себя, будто тебе просто нужно время привыкнуть к мысли о том, что она всегда будет частью его жизни, ты должна напомнить себе, что ты знала об этом. Задолго до того, как согласилась начать с ним отношения.

Я ошеломленно смотрю на него, пока он относит остатки завтрака к ведру для отходов. Он возвращается к столу и занимает свое место. Я забываю, каким редким кретином он может быть по отношению к нам. Я снова вспоминаю его слова, только на этот раз они означают совсем другое.

«Он никогда не оставит ее, Сидни».

Все это время я думала, что Уоррен говорил, что Ридж никогда не расстанется с ней. Когда все это время Уоррен просто имел в виду, что Мэгги всегда будет частью жизни Риджа.

– Знаешь, что может немного облегчить всю эту ситуацию? – спрашивает Уоррен.

Я качаю головой, больше ни в чем не уверенная.

Он многозначительно смотрит на меня.

– Ты.

Что?

– Я? Как я могу облегчить? Если ты не заметил, я очень старалась проявлять терпение как у гребаного святого.

Он кивает в знак согласия.

– Я говорю не о твоем терпении, – отвечает он, наклоняясь вперед. – Ты была терпеливой. Но ты не была извиняющейся. Есть девушка, которую ты серьезно обидела, и она играет огромную роль в жизни Риджа. И хотя она утверждает, что не винит тебя, ты, вероятно, все же должна извиниться перед ней. Извинения не должны происходить из-за реакции человека, который был обижен. Извинения должны происходить из-за неправильного поступка.

Он хлопает ладонями по столу, как будто разговор окончен, и встает, хватая поднос с едой, который приготовил для Риджа и Бриджит.

Меня выворачивает наизнанку при мысли о том, что после всего случившегося я окажусь лицом к лицу с Мэгги. И хотя я не беру на себя никакой ответственности за все обиды, которые она и Ридж накапливали друг к другу на протяжении многих лет, я беру на себя ответственность за то, что я была Тори в течение знойной минуты и ни разу не потянулась к ней, чтобы извиниться.

– Пошли, – говорит Уоррен, вытаскивая меня из ступора. – В жизни есть вещи и похуже, чем иметь бойфренда с сердцем размером со слона.

···

По дороге домой я абсолютно молчу. Уоррен даже не пытается меня разговорить. Когда мы возвращаемся в квартиру Риджа, он все еще спит. Я пишу ему записку и оставляю ее рядом с ним на кровати.

«Не хотела будить тебя, потому что ты заслужил того, чтобы поспать. У меня сегодня много домашней работы, так что, может быть, я смогу приехать завтра вечером после работы.

Я люблю тебя.

Сидни».

Мне стыдно лгать ему, потому что я не поеду домой делать уроки. Я еду домой переодеться.

Эта поездка в Сан-Антонио назрела давно.

Глава 18

Мэгги

Моя мать была драматичной женщиной. Все вращалось вокруг нее, даже когда речь шла не о ней. Она принадлежала к тому типу людей, которые, когда кто-то рядом с ней испытывал что-то плохое в своей жизни, каким-то образом связывали это со своей собственной жизнью, так что трагедия этих людей могла быть и ее трагедией тоже. Представьте, каково ей было иметь дочь с муковисцидозом. Это был ее звездный час: впитать сочувствие, заставить всех проявить жалость к ней и к тому, каким оказался ее ребенок. Моя болезнь стала большей проблемой для нее, чем для меня.

Но это продолжалось недолго, потому что она временно устроилась в компанию в Париже во Франции, когда мне было три года. Она оставила меня с бабушкой и дедушкой, потому что там было «слишком холодно» для меня, и было бы «слишком трудно» учиться ориентироваться в новой стране с больным ребенком, как с хомутом на шее. Отца никогда не было в моей жизни, так что это был не вариант. Но мама всегда обещала, что когда-нибудь заберет меня к себе в Париж.

Бабушка и дедушка родили мою мать в очень позднем возрасте, а у своей матери я появилась на свет, когда ей было около тридцати лет. Дело шло к тому, что мои бабушка и дедушка едва ли могли позаботиться о себе, не говоря уже о ребенке. Но временный переезд моей матери стал постоянным, и каждый год, когда она приезжала домой навестить меня, то обещала, что заберёт меня с собой, когда придет время. Но ее рождественские визиты всегда заканчивались тем, что под Новый год она уезжала в Париж без меня.

Может быть, она и собиралась взять меня с собой, но, проведя со мной две недели на Рождество у моих бабушки и дедушки, она вспоминала, какую огромную тягость я привношу в ее жизнь. Раньше я думала, что это из-за того, что она меня не любит, но в тот год, когда мне исполнилось девять, я поняла, что моя болезнь – вот то, что она во мне не любит. Не меня саму.

Мне пришла в голову мысль: если только я сумею убедить ее, что могу сама о себе позаботиться и что мне не нужна ее помощь, то она возьмет меня с собой, и мы наконец-то будем вместе. В течение нескольких недель, предшествовавших Рождеству, когда мне исполнилось девять лет, я была крайне осмотрительна. Я принимала все витамины, которые смогла раздобыть, чтобы не простудиться и не заразится от одноклассников. Я пользовалась своим жилетом в два раза чаще, чем требовалось. Я старалась спать по восемь часов каждую ночь. И хотя в ту зиму в Остине выпал впервые за многие годы снег, я отказалась выходить на улицу, чтобы порезвится, потому что боялась простудиться и оказаться в больнице во время визита матери.

Когда она приехала за неделю до Рождества, я была крайне осмотрительна, никогда не кашляла в ее присутствии. И не принимала лекарства при ней. Я делала все, что могла, чтобы казаться живым здоровым ребенком, чтобы ей ничего не оставалось, кроме как видеть во мне ту дочь, какой она всегда хотела меня видеть, и чтобы она забрала меня с собой в Париж. Но этого не случилось, потому что в рождественское утро я подслушала, как они с бабушкой спорили. Моя бабушка говорила маме, что хочет, чтобы она вернулась в Штаты. Она сказала, что беспокоится о том, что будет со мной, когда они умрут от старости.

– Что будет делать Мэгги, когда мы уйдём из жизни, а тебя не будет рядом, чтобы позаботиться о ней? Тебе нужно вернуться в Штаты и наладить с ней отношения.

Я никогда не забуду слова, которые сказала ей в ответ моя мать:

– Ты беспокоишься о том, что может никогда не случиться, мама. Мэгги скорее всего умрет от своей болезни раньше, чем вы оба от старости.

Я была так потрясена ее реакцией на слова бабушки, что убежала в свою спальню и отказалась разговаривать с ней до конца ее пребывания. На самом деле, это был последний раз, когда я разговаривала с ней. Она, прервав своё путешествие, уехала на следующий день после Рождества.

После этого она как бы исчезла из моей жизни. Она звонила бабушке примерно раз в месяц, но больше не приезжала на Рождество, потому что каждый год я говорила бабушке, что не хочу ее видеть.

Мать умерла, когда мне было четырнадцать. В поезде по дороге из Франции на деловую встречу в Брюссель с ней случился обширный сердечный приступ. Никто в вагоне даже не заметил, что она умерла, пока состав ни проехал три остановки после ее станции.

Узнав о ее смерти, я отправилась к себе в спальню и заплакала. Но я плакала, не потому что она умерла. Я плакала, потому что, какой бы драматичной она ни была, она никогда не делала драматических попыток добиться моего прощения. Я думаю, это потому, что ей было легче жить без меня, когда я злилась на нее, чем когда я скучала по ней.

Через два года после ее смерти умерла моя бабушка. Событие стало самым тяжелым, что я когда-либо переживала. Я думаю, что до сих пор не оправилась после ее ухода. Она любила меня больше, чем кто-либо когда-либо, а когда ее не стало, я почувствовала абсолютную утрату этой любви.

А теперь моего дедушку – последнего из тех, кто меня воспитывал, поместили в хоспис из-за ухудшения здоровья и пневмонии, с которой он слишком слаб, чтобы бороться. Мой дедушка умрет со дня на день, а из-за моего муковисцидоза и характера его болезни мне не разрешают увидеться с ним и попрощаться. Скорее всего, он уйдёт из жизни на этой неделе, и, как и боялась бабушка, они все уйдут, а я останусь совсем одна.

Похоже мама ошибалась, когда говорила, что я погибну раньше их. Я переживу их всех.

Я знаю, что опыт общения с матерью мешает всем остальным моим отношениям. Мне трудно представить, что кто-то еще может полюбить меня, несмотря на мою болезнь, ведь даже моя собственная мать не могла этого сделать.

Но Ридж смог. Он был в этом со мной долгое время. Но, наверное, в этом и была проблема. Мы с Риджем не были бы вместе так долго, если бы не моя болезнь. Мы были слишком разными. Так что, я думаю, на каком бы конце планеты ни находились люди, будь они слишком самовлюблёнными, чтобы заботиться обо мне, или слишком самоотверженными, чтобы остановиться, я буду обижаться на них. Потому что по какой-то причине я, кажется, потеряла часть себя из-за этой болезни.

Я просыпаюсь с мыслью об этой болезни. Я провожу весь день, думая об этом. Я засыпаю, думая об этом. Мне даже снятся кошмары об этом. Как бы я ни утверждала, что я – это не моя болезнь, где-то на моем пути она поглотила меня.

Бывают дни, когда я могу вырваться из этой паутины, но есть и другие дни, когда не могу. Вот почему я никогда не хотела, чтобы Ридж переезжал ко мне. Я могу лгать себе, лгать ему и говорить, что это потому, что я хочу быть независимой, но на самом деле, это потому, что я не хочу, чтобы он видел мою темную сторону. Сторона, которая больше сдается, чем сражается. Сторона, которая больше обижается, чем ценит. Сторона, которая хочет встретить все это с достоинством, когда на самом деле, я едва ли могу принять это даже с пренебрежением.

Я уверена, что каждый, кто ежедневно борется за жизнь, время от времени сдаётся. Но для меня это не просто мгновения. В последнее время они стали для меня нормой.

Жаль, что я не могу вернуться во вторник. Вторник выдался отличным. Во вторник я проснулась с желанием покорить весь мир. И к вечеру вторника я вроде как это сделала.

Но потом случилось утро среды, когда я слишком остро отреагировала и заставила Джейка уйти. Наступила пятница, когда я наконец наступила на горло своей гордости, но потом оказалась в больнице, утопая в собственной беспомощности. Затем наступил вечер пятницы, когда я просто хотела забыть взлеты и падения последних нескольких дней, но наша ссора стала новым уровнем низости за неделю.

И если вечер пятницы был для меня низом, то утро субботы – просто дном.

А может быть также, как и сегодня. Не знаю. Я бы сказала, что они были равноценны.

Я даже не могу сосредоточиться на учебе. Мне осталось два месяца, и иногда я думаю, что Ридж был прав. Я так много работала над своей дипломной работой, чтобы начать работу над докторской диссертацией, только чтобы почувствовать, что я чего-то достигла. Но, возможно, мне следовало направить всю свою энергию на что-то более стоящее, например, завести друзей и построить настоящую жизнь вне колледжа и моей болезни.

Я работала над тем, чтобы доказать, что я не нуждаюсь ни в ком, кроме в самой себе. В конце концов, у меня не осталось ничего, кроме диплома о высшем образовании, который никого, кроме меня, не волнует.

Жаль, что нет волшебной пилюли, которая могла бы вывести меня из этого состояния. Я уверена, что если бы Уоррен добился своего, то волшебной таблеткой были бы извинения. Сегодня утром он написал мне, что сожалеет о трюке, который он выкинул, когда сказал Риджу, будто я расстроена, но потом он отругал меня за то, что я разместила фотографию спящего в моей постели Риджа, и сказал, что это я должна извиниться.

Я не ответила ему, потому что сегодня утром была не в настроении для Уоррена-Добродетеля. Клянусь, каждый раз, когда в ситуации появляется какая-то морщинка, он вытаскивает свой утюг и пытается все разгладить, одновременно сжигая нас всех. Он похож на леденец. Кислый, а потом сладкий. Или сладкий, а потом кислый. В Уоррене нет золотой середины. Он абсолютно прозрачен, и иногда это не очень хорошо.

Но я никогда не задавалась вопросом, о чем думает Уоррен, и никогда не беспокоилась о том, чтобы задеть его чувства. Он непрошибаем, и именно поэтому, как мне кажется, он предполагает, что все остальные тоже непроницаемы. Как бы я его ни ценила, я не желаю отвечать на его утренние сообщения чем-то еще, кроме следующего: «Я пока не хочу об этом говорить. Напишу тебе завтра».

Я знаю, если не донесу до него, что со мной все в порядке, он появится у моей входной двери, чтобы лично убедиться, что со мной ничего не случилось. Именно поэтому я и написала ему.

Но... похоже это не сработало. Потому что в мою дверь звонят. Хотя шанс, что это Уоррен очень маленький. Держу пари, что это моя домовладелица. С тех пор как несколько месяцев назад я сообщила ей, что скоро перееду в Остин, чтобы получить докторскую степень, она каждое воскресенье приносит мне буханку бананового хлеба. Я думаю, она делает это, чтобы убедиться, что я все еще живу здесь и не разрушила дом, но из доброты это или из любопытства, мне все равно. Это чертовски вкусный банановый хлеб.

Я открываю дверь и заставляю себя улыбнуться, но моя улыбка тут же гаснет. Это не банановый хлеб.

Это Сидни.

Я сбита с толку. Я озираюсь, чтобы посмотреть, с Риджем ли она, но Риджа за ней нет. И его машины на подъездной дорожке тоже нет. Я смотрю на нее.

– Здесь только я, – говорит она.

Почему Сидни появилась в моем доме одна? Я оглядываю ее с ног до головы, рассматривая ее повседневные джинсы, обычную футболку, шлепанцы, ее густые светлые волосы, собранные в хвост. Не знаю, почему она здесь, но если бы какая-нибудь другая девушка появилась в доме бывшей подруги своего парня, то не так непринужденно, даже если бы она зашла просто одолжить стакан сахара. Женщинам нравится заставлять других женщин ревновать. Особенно им нравится заставлять ревновать женщин, переспавших с мужчинами, в которых они влюблены. Большинство женщин появились бы в самом роскошном наряде с безупречным макияжем и идеально уложенными волосами.