Текст книги "Может сейчас"

Автор книги: Колин Гувер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Я всю неделю только об этом и думала. Конечно, он просто готовил завтрак для меня. Но когда симпатичный врач готовит вам завтрак, этот завтрак превращается в обед, а затем в ужин, потом снова в завтрак, затем в совместные поездки по выходным, потом в совместные покупки продуктов, а в конечном итоге этот врач превратился бы в контактное лицо для звонков из больницы в экстренных ситуациях.

Так что да, он просто готовил мне завтрак. Но из-за того, как сильно он мне нравится, этим бы все не ограничилось. И мысль о том, что он был бы вынужден заботиться обо мне, огорчает меня.

Но, с другой стороны, я не могу перестать думать о нем. И когда я думаю о нем, у меня возникает пустота в животе, которая отвлекает меня и заставляет всему, что я хочу от жизни, меркнуть в сравнении с мыслью, чтобы провести с ним время. Но сама идея позволить себе эмоциональную привязанность с ним, просто печалит меня, потому что я знаю, что ничем хорошим это не кончится. И что же делать? Что выбрать? Избегать его и страдать? Или обнять его и страдать?

В любом случае, я буду страдать.

И вот... я здесь. Притворяюсь в необходимости консультации кардиолога, чтобы дать ему понять, что я слишком остро отреагировала. А также объяснить, что прыгать с тарзанки в одиночку просто скучно.

Я вижу удивление на лице Джейка, но он хорошо его скрывает. Он снова смотрит в мою карту.

– Судя по всему, вы здесь потому, что жалуетесь на учащенное сердцебиение.

Я вижу усмешку, которую он подавляет, прежде чем снова посмотреть на меня.

Я киваю.

– Что-то вроде того.

Джейк внимательно оглядывает меня с головы до ног, потом кладет карту на стол и подносит стетоскоп к ушам. Он садится на кресло и поворачивается ко мне.

– Давайте послушаем.

Боже. На самом деле у меня нет учащенного сердцебиения. Он знает, что это был всего лишь предлог встретиться с ним. А теперь он собирается слушать мое сердце из чистого упрямства, потому что знает, что я сейчас жуть как нервничаю. И оно будет колыхаться очень быстро, потому что сегодня в своем белом халате со стетоскопом, восседая на кресле на колесиках, он выглядит потрясающе. Если он прямо сейчас реально послушает мое сердцебиение, то может смело бежать за дефибриллятором.

Он подкатывается на кресле прямо к смотровому столу. Так близко ко мне. Теперь мы смотрим друг другу в глаза, когда он поднимает стетоскоп и прикладывает его к моему сердцу. Он закрывает глаза и опускает голову, как будто на самом деле сосредотачивается на моем сердцебиении.

Я тоже закрываю глаза, потому что мне нужно успокоиться. Он слушает мое сердцебиение, теперь цель моего визита совершенно очевидна. Я не открываю глаз, даже когда он отводит от меня стетоскоп. Он выдерживает паузу, а затем тихо спрашивает:

– Что ты здесь делаешь, Мэгги?

Я смотрю на него снизу вверх, и его глаза изучают мои. Я делаю глубокий вдох, а затем медленно выдыхаю, прежде чем сказать:

– Пытаюсь жить настоящим моментом.

Он вздыхает, и сейчас он такой невозмутимый, что я не могу распознать, вздох облегчения ли это. Но потом я чувствую его руку на своем колене, его большой палец скользит по ноге. Он изучает мое лицо, а затем протягивает руку и заправляет прядь волос мне за ухо.

– Это все, что мне нужно, – говорит он. – Несколько мгновений. Я не прошу провести со мной всю жизнь.

Я смотрю на него, совершенно очарованная его губами, голубыми глазами и словами, которые он только что произнес. Я слегка киваю, но на самом деле мне нечего сказать. Я просто хочу, чтобы он меня поцеловал. И он так и поступает.

Он обхватывает мое лицо обеими большими теплыми руками и прижимает свои губы к моим, когда встает, отталкивая от себя кресло. Я вздыхаю у его губ. Хватаюсь за воротник его белого халата и впускаю его язык, когда он раздвигает мои колени и скользит ко мне. Как же я рада, что была вынуждена облачиться в этот халат. Я крепко обхватываю его ногами за талию, когда он опускает меня на смотровой стол и наклоняется ко мне, целуя с чрезвычайной настойчивостью. Но через несколько секунд он прерывает поцелуй с той же настойчивостью, тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз горящими глазами. Он качает головой:

– Только не здесь.

Я киваю. Я вовсе не ожидала, что это произойдет здесь. Мне кажется, что он собирается отступить, но он останавливается, глядя на меня с таким голодом, что я практически вижу, как его врачебная этика тает на глазах. Он снова целует меня, и от скольжения его руки по моему бедру, я напрочь забываю, что он врач, и мы находимся в клинике, а я записана к нему как пациент. Но все это не имеет значения, потому что его руки на мне чувствуют себя так хорошо, а губы еще лучше, и я никогда раньше не получала такого удовольствия от посещения врача.

Он пробирается к моей шее, когда внезапно останавливается и смотрит на дверь. Он немедленно тянет меня вверх, резко натягивая мой больничный халат мне на бедра. Затем поворачивается к раковине и включает воду.

Дверь открывается, и я поворачиваю голову к медсестре, которая сейчас стоит в дверях. Джейк небрежно моет руки, пытаясь притвориться, что они только что не были на полпути к моим бедрам, а его язык – во всей полости моего рта. Я пытаюсь отдышаться, но его руки и поцелуй заставляют мои и без того слабые легкие отчаянно хватать воздух. Я почти задыхаюсь.

Медсестра бросает на меня еще один озабоченный, жалостливый взгляд.

– Вы точно в порядке?

После моего предыдущего приступа кашля, а теперь еще и после этого, она, скорей всего, думает, что я нахожусь на смертном одре. Я быстро киваю.

– Я в полном порядке. Просто... дерьмовые легкие. Побочный эффект лёгочного фиброза.

Я слышу, как Джейк прочищает горло, пытаясь скрыть смех. Все свое внимание он переключает на медсестру.

– Ты им нужен на три часа, – говорит она. – Это срочно.

Джейк кивает ей в ответ:

– Спасибо, Вики. Сейчас буду.

Когда она захлопывает дверь, Джейк закрывает лицо рукой. Когда он смотрит на меня, то улыбается. Он отталкивается от стойки и проходит мимо, но разворачивается лицом ко мне.

– Одевай свою одежду обратно, Мэгги, – говорит он, пятясь к двери. – Я приду сегодня вечером и сниму ее снова.

Я так глупо улыбаюсь, когда он выходит из кабинета. Я спрыгиваю со стола и подхожу к стулу, чтобы собрать одежду. Чувствуя, как снова начинается приступ кашля, я прикрываю рот рукой, все еще не в силах перестать улыбаться. Я так рада, что пришла сюда.

Я прочищаю горло, но это не помогает. Я упираюсь в стойку, чтобы сохранить равновесие, но это не помогает, потому что вот он. Здравствуй, старый друг. Я чувствую, что это случится еще до того, как это происходит на самом деле. Я всегда это чувствую.

Как только комната начинает вращаться, я успеваю согнуть колени, чтобы удар вышел не таким сильным, когда падаю на пол.

Глава 9

Джейк

Мой отец взял меня в Пуэрто-Вальярту, когда мне было десять лет, просто чтобы я смог прыгнуть из самолета.

Я умолял его взять меня с собой для прыжков с парашютом с тех пор, как научился говорить, но в Техасе не так-то просто достать законное разрешение на прыжки с парашютом для ребёнка.

Он был любителем острых ощущений, как и сын, которого он создал. Из-за этого я практически жил в зоне проведения прыжков, где он пропадал все свое свободное время. Большинство пап по воскресенье играют в гольф. Мой отец выпрыгивал из самолетов.

К тому времени, как закончить среднюю школу, я уже выполнил четыреста пятьдесят из пяти сотен прыжков, необходимых, чтобы стать инструктором по тандему. Но в выпускном классе жизнь моя приняла крутой поворот, и мне потребовалось несколько лет, чтобы совершить эти последние пятьдесят прыжков. Я наконец получил сертификат инструктора в тандеме сразу после окончания медицинского университета. И хотя тандемный прыжок с Мэгги был далеко не первым, он стоил трёх таких, что я выполнял в одиночку с десятилетнего возраста.

Даже с моим большим опытом, этот пятисотый прыжок казался мне самым страшным прыжком, который я когда-либо совершал. До этого момента я никогда не нервничал, выпрыгивая из самолета. Я никогда не беспокоился, что мой парашют не раскроется. Я никогда не волновался за свою жизнь. До этого момента. Потому что, если бы конкретно этот прыжок закончился катастрофой, это означало, что ужин с Мэгги не состоялся бы. А мне очень хотелось пригласить ее на ужин. Я планировал пригласить ее на свидание с того самого момента, как увидел ее, входящей в здание в тот день.

Моя собственная реакция на нее удивила меня самого. Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз меня так тянуло к кому-то. Но как только я увидел ее, что-то во мне проснулось. Что-то, что всегда таилось во мне, но не было востребовано до этого момента. Я так давно не смотрел на девушку и не испытывал ничего подобного, что забыл, насколько ошеломляющим может быть влечение.

Она стояла у стойки регистрации, оформляя документы у Кори, который по расписанию должен был прыгнуть вместе с ней. Как только я понял, что она пришла одна, я подождал, пока она присядет заполнять анкету, а затем попросил Кори позволить забрать мне клиента, чтобы прыгнуть вместе с ней.

– Джейк, ты приезжаешь сюда всего лишь раз в месяц. Ты здесь даже не работаешь, – сказал он. – Я же здесь каждый день, потому что мне реально нужны деньги.

– Деньги можешь забрать себе, – сказал я. – Я отдам тебе причитающееся. Просто позволь мне прыгнуть вместо тебя.

Когда я сказал ему, что он может просто забрать деньги ничего не делая, он скорчил такую гримасу, как будто я был идиотом, а затем махнул рукой в сторону Мэгги.

– Она твоя, – сказал он, уходя.

На долю секунды я ощутил себя победителем, но потом снова посмотрел на нее, сидящую в кресле в полном одиночестве. Прыжки с парашютом – это важное событие в жизни большинства людей, решившихся на это. Как правило, новички приходят не одни. С ними почти всегда рядом близкие люди, которые переживают это же важное событие, прыгая вместе, или с ними приходят родные, которые ждут их на земле.

Честно говоря, она была первым новичком, которого я когда-либо видел, в полном одиночестве, и ее независимость одновременно интриговала и пугала меня. С того момента, как я подошел к ней и спросил, нужна ли ей помощь в заполнении форм, и до сегодняшнего дня ничего, что касается моих чувств, не изменилось. Прошло уже несколько дней, а я все так же взволнован. Я все еще заинтригован. Все еще напуган.

И я понятия не имею, как двигаться дальше.

Вот почему я застрял в этом коридоре, прямо перед больничной палатой, куда ее привезли два часа назад.

Я принимал другого пациента, когда Вики нашла Мэгги и справилась со всей ситуацией без моего ведома. Она ничего не сказала мне, пока я не закончил с двумя другими пациентами, а с тех пор прошёл целый час.

Вики сказала, что заметила, что Мэгги слишком долго одевалась и не выходила из кабинета, поэтому она пошла проверить ее. Мэгги лежала на полу, только что оправившись от обморока. Вики немедленно проверила уровень сахара в крови и отправила ее в больницу с другим сотрудником. Клиника, в которой я работаю, примыкает к больнице, так что мы привыкли перевозить пациентов. Непривычным для меня стало то, что экстренная ситуация на этот раз ощущается как личная экстренная ситуация.

С того момента, как Вики сообщила мне о случившемся, я не могу ни на чем сосредоточиться. Наконец, я попросил коллегу подменить меня, чтобы я смог проверить, как там Мэгги. Теперь, когда я стою в коридоре перед ее палатой, и не знаю, как себя чувствовать, что делать и как подойти ко всей этой ситуации. Мы были на одном свидании с потенциалом второго. Но сейчас она находится в больнице и как раз в таком беззащитном состоянии, в каком боялась оказаться, когда дело дойдет до нас.

Ее сковывает болезнь. Я здесь, становлюсь свидетелем этого.

Я отступаю в сторону, когда открывается дверь ее больничной палаты. Выходит медсестра, направляясь к посту. Я следую за ней.

– Прошу прощения, – говорю я, дотрагиваясь до ее плеча. Она останавливается, и я указываю на палату Мэгги. – Вы уже уведомили семью этой пациентки?

Медсестра вглядывается на бейджик на моем халате и отвечает:

– Да. Я оставила голосовое сообщение, как только ее привезли, – она опускает взгляд на папку. – Я думала, она была пациенткой доктора Кастнера.

– Так оно и есть. Я ее кардиолог. Она была в моем кабинете, когда ее состояние ухудшилось, так что я просто проверяю.

– Так вы из кардиологического отделения? – спрашивает она, не отрываясь от папки.

Мы в курсе о ее диабетическом фиброзе лёгких, но у нас в документах нет сведений о проблемах с сердцем.

– Это был всего лишь профилактический осмотр, – говорю я, отступая назад, пока она не начала слишком много задавать вопросов по поводу моего любопытства. – Я просто хотел убедиться, что ее семья поставлена в известность.

Медсестра кивает, но при этом строит раздражённую гримасу, будто я сомневаюсь в ее способности выполнять свою работу. Я поворачиваюсь и иду обратно к палате Мэгги, останавливаюсь прямо перед дверью. И снова не могу войти, потому что мало знаю ее, чтоб понять, какой реакции она от меня ожидает. Если я войду и попытаюсь сделать вид, что ее обморок в моем кабинете был не такой уж большой проблемой, она может быть обескуражена моей небрежностью. Если я войду и сделаю вид, что беспокоюсь, она может использовать мою заботу как оружие против нас.

Я думаю, что если бы у нас было больше, чем одно ночное свидание, следующие несколько минут не имели бы такого значения. Но поскольку мы были только на одном свидании, я почти уверен, что она сейчас там за дверью сожалеет, что появилась в моем кабинете, сожалеет, что я увижу ее в таком уязвленном состоянии, и, возможно, даже сожалеет, что она вообще встретила меня во вторник. Я чувствую, что от моих следующих шагов зависит то, чем все это обернется.

Кажется, я никогда так сильно не волновался о том, как вести себя с кем-то. Обычно у меня отношение к этому такое: если я кому-то не нравлюсь, то это не мои проблемы, я всегда просто делал и говорил то, что хотел. Но сейчас, с Мэгги, я бы все отдал за справочник по общению с ней. Мне нужно знать что делать, чтобы она не оттолкнула меня снова.

Я кладу руку на дверь, но мой телефон звонит, как только я начинаю толкать ее. Я быстро отступаю назад, чтобы она не заметила, что я стою прямо за ее дверью. Я прохожу несколько шагов по коридору и достаю из кармана телефон.

Я улыбаюсь, когда вижу пытающегося связаться по видеозвонку Джастиса. Я рад, что у меня есть еще несколько минут, чтобы подготовиться к встрече с Мэгги.

Я принимаю вызов и жду несколько секунд, которые обычно требуются для установки соединения FaceTime. Когда это наконец происходит, я вижу на экране не Джастиса. Его экран прикрыт листом бумаги. Я прищуриваюсь, чтобы разглядеть его, но картинка слишком размыта.

– Слишком близко к телефону, – говорю я ему.

Он отодвигает листок на несколько дюймов, и я вижу цифру восемьдесят пять, обведенную кружком в верхнем правом углу.

– Не так уж плохо после ночи с фильмом ужасов, – говорю я.

Теперь на экране появляется лицо Джастиса. Он смотрит на меня так, словно я ребенок, а он родитель.

– Папа, это моя первая оценка четыре за весь год. Ты должен был накричать на меня, чтобы я больше никогда не смел получать четверку.

Я смеюсь. Он смотрит на меня так серьезно, как будто он больше разочарован тем, что я не злюсь на него, чем тем, что получил свою первую четверку.

– Мы оба в курсе, что ты знаешь материал. Я бы разозлился, если бы ты не учил, но ты готовился. Причина, по которой ты получил четверку, заключается в том, что ты слишком поздно лег спать. И я уже наругал тебя за это.

Сегодня я проснулся в три часа ночи и услышал, что в гостиной работает телевизор. Когда я подошел, чтобы выключить его, то застал Джастиса за просмотром «Визита» на диване с миской попкорна. Он помешан на мистере Найте Шьямалане. Его увлечение – это моя вина. Все началось с того, что я разрешил ему посмотреть «Шестое чувство», когда ему было пять лет. Ему уже одиннадцать, а одержимость только усилилась.

Что я могу сказать? Он похож на своего отца. Но как бы много в нем ни было от меня, он также очень похож на свою мать. Она переживала за каждое упражнение, каждое домашнее задание в средней школе и колледже. Однажды мне пришлось утешать ее, плачущую над неидеальной оценкой – над всего лишь девяноста девятью баллами из ста.

Целеустремленность Джастиса постоянно воюет с другой чертой его характера, той что хочет не спать допоздна и смотреть страшные фильмы, когда ему не положено. Когда я привез его сегодня в школу, мне даже пришлось будить его, чтобы высадить из машины.

Я понял, что тест по математике пройдет не слишком хорошо, когда он вытер слюну со своего рта, открыл дверь, чтобы выйти из машины, и сказал:

– Спокойной ночи, папа.

Он думал, что я высажу его у дома матери. Я рассмеялся, когда он вылез из машины и понял, что его ждёт обычный школьный день. Он развернулся к машине и попытался открыть дверцу. Но я заблокировал ее, прежде чем он успел забраться обратно в машину и умолять меня пропустить денек.

Я приоткрыл окно, и он просунул пальцы внутрь и сказал:

– Папа, пожалуйста. Я ничего не скажу маме. Просто дай мне сегодня поспать.

– Все действия имеют последствия, Джастис. Люблю тебя, желаю удачи и не засыпай.

Когда его пальцы выскользнули от окна, и он поверженный отступил назад, я уехал.

Я вижу в телефоне, как он комкает листок и бросает его через плечо. Он трет глаза и говорит:

– Я собираюсь просить мистера Бэнкса разрешить мне пересдать тест.

Я смеюсь.

– Или просто смирись с оценкой в восемьдесят пять. Это не ужасная оценка.

Джастис пожимает плечами и почесывает щеку.

– Вчера вечером мама опять гуляла с этим парнем.

Он говорит это так небрежно, как будто его не пугает возможность появления отчима. Наверное, это даже хорошо.

– Ах да? И что он снова назвал тебя наглецом и взъерошил тебе волосы?

Джастис закатывает глаза.

– Нет, на этот раз он был не так уж плох. Я думаю, что у него нет детей, и мама уже сказала ему, что люди не называют одиннадцатилетних парней наглецами. Но в любом случае, она хотела, чтобы я спросил тебя, не занят ли ты сегодня вечером, потому что они снова встречаются.

Все еще немного странно – слышать о свиданиях Крисси от ребенка, которого мы сделали с ней вместе.

Мы начали новую страницу нашей жизни, с которой я пытаюсь свыкнуться, поэтому я делаю все возможное, чтобы это не казалось странным. Решение расстаться с ней исходило от меня, и оно далось мне нелегко. Тем более, что у нас общий ребенок.

Джастис был единственной причиной, по которой мы жили вместе, и это нам казалось не справедливым. Поначалу Крисси тяжело переживала разрыв, но только потому что мы были довольны нашей общей жизнью. Но в этой жизни царила пустота, и Крисси это знала.

Я всегда считал, что в любви должна таиться какая-то степень сумасшествия. Я-хочу-до-безумия-проводить-каждую-минуту-каждого-дня-с-тобой. Но у нас с Крисси никогда не было такой любви. Наши отношения  строились на ответственности и взаимном уважении. А это отнюдь не сводящая с ума, останавливающая сердце любовь.

Когда родился Джастис, эту сводящую с ума любовь мы чувствовали к нему, и этого было достаточно, чтобы продержаться до окончания средней школы, колледжа, медицинского университета и ординатуры. Но если говорить о том, что мы чувствовали по отношению друг к другу, то нас связывал слишком тонкий слой любви, чтобы пытаться растянуть его на всю жизнь.

Вот уже год как мы расстались, но собственным жильем я обзавёлся чуть больше полугода назад. Свой дом я купил через две улицы от того, где мы растили Джастиса. Судья разрешил нам совместную опеку, с указанием, кто, в какое время и на сколько получит ребёнка, но мы ни разу не придерживались этого постановления. Джастис остается с каждым из родителей почти равное количество времени, но чаще на его условиях, чем на наших. Раз уж наши дома так близко расположены, то он просто ходит туда-сюда, когда ему вздумается. Вообще-то меня это полностью устраивает. Он очень хорошо адаптировался. Мы старались для него сгладить наш развод, позволив ему самому выбирать время его визитов.

Возможно, слишком сгладили.

Потому что по какой-то странной причине, он думает, будто я хочу знать о личной жизни его матери, когда я, вообще-то, предпочитаю оставаться в неведении. Но ему всего одиннадцать. Он все еще невинен почти во всех смыслах, поэтому мне нравится, что он держит меня в курсе той половины своей жизни, частью которой я больше не являюсь.

– Пап, – говорит Джастис, – ты меня слышишь? Можно мне сегодня остаться у тебя дома?

Я киваю:

– Да. Конечно.

Я сказал Мэгги, что приеду к ней сегодня вечером, но это было еще до... этого. Я почти уверен, что ее оставят под наблюдением в больнице на ночь, так что в пятницу я совершено свободен. Даже если бы это было не так, для Джастиса мой дом всегда открыт настежь. Я много времени уделяю работе и своему хобби, но все это – на втором месте после него . Вообще все – на втором месте после него.

– Где ты сейчас? – Джастис наклоняется вперед, щурясь на телефон. – Место совсем не похоже на твою клинику.

Я поворачиваю телефон лицом к пустому коридору и направляю его на дверь Мэгги.

– Я в больнице навещаю больного друга, – я снова поворачиваюсь лицом к телефону. – Если она захочет меня видеть.

– Почему нет? – спрашивает Джастис.

Я пристально смотрю на него, потом качаю головой. Я не хочу говорить это вслух.

– Это не имеет значения.

– Она на тебя сердится?

Это слишком странно-говорить с ним о девушке, с которой я ходил на свидание, и которая не является его матерью. Как бы небрежно он ни говорил об этом, не уверен, что когда-нибудь я буду чувствовать себя комфортно, рассказывая ему о своей личной жизни. Я подношу телефон ближе к лицу и поднимаю бровь.

– Я не говорю с тобой о своей личной жизни.

Джастис наклоняется вперед и подражает моему выражению лица.

– Я припомню этот разговор, когда начну встречаться.

Я смеюсь. Ему всего одиннадцать, а он уже умнее большинства взрослых.

– Ладно. Если я расскажу тебе о ней, если ты пообещаешь, что расскажешь мне, когда поцелуешь девушку в первый раз?

Джастин кивает.

– Только если ты не скажешь маме.

– По рукам.

– По рукам.

– Ее зовут Мэгги, – говорю я. – Мы ходили на свидание во вторник, и я почти уверен, что нравлюсь ей, но она не хочет встречаться со мной снова, потому что ее жизнь очень суматошна. Но сейчас она в больнице, и я собираюсь навестить ее, но понятия не имею, как себя вести, когда войду в эту дверь.

– Что значит, ты не знаешь, как себя вести? – спрашивает Джастис. – Ты не должен рисоваться или притворяться в присутствии других людей. Ты всегда говоришь мне быть самим собой.

Мне нравится, что мои советы по воспитанию действительно доходят до него. Даже если мой собственный совет не будет мной же воспринят.

– Ты совершенно прав. Я должен просто войти и быть самим собой.

–  Будь самим собой. Только не включай доктора.

Я смеюсь.

– Что это вообще значит?

Джастис наклоняет голову и делает такую гримасу, которая, вероятно, выглядит так же, как выражение лица, которое делаю я.

– Ты классный папа, но, когда ты переходишь в режим доктора, это так скучно. Если она тебе нравится, не говори ни о работе, ни о медицине.

Режим доктора? Я смеюсь.

– Есть еще какой-нибудь совет, прежде чем я войду туда?

– Принеси ей батончик «Твикс».

– «Твикс»?

Он уверенно кивает.

– Да, если бы кто-то принес мне «Твикс», я бы захотел с ним подружиться.

Я киваю.

– Ладно. Хороший совет. Встретимся с тобой сегодня вечером, и я расскажу, как все прошло.

Джастис машет рукой, а затем заканчивает FaceTime.

Я кладу телефон в карман и иду к двери Мэгги. Просто быть самим собой. Я стою перед дверью и делаю успокаивающий вдох, прежде чем постучать. Я жду, что она скажет: «Войдите», прежде чем открыть дверь. Когда я прохожу в палату, она лежит, свернувшись калачиком на боку. Увидев меня, она улыбается и приподнимается на локте.

Ее улыбка – это все, что мне требовалось.

Я подхожу к ее постели, пока она поправляет ее, слегка приподнимая голову. Я сажусь на пустой стул рядом с кроватью. Она перекатывается на бок, кладет руку под голову и ложится на подушку. Я протягиваю руку и кладу ладонь ей на голову, затем наклоняюсь и нежно чмокаю ее в губы. Когда я отстраняюсь, то понятия не имею, что сказать. Я кладу подбородок на перила кровати и провожу пальцами по ее волосам, пристально глядя на нее.

Мне нравится быть рядом с ней. Я переполнен адреналином, как будто среди ночи в прыжке с парашютом. Но несмотря на адреналин, на то, что я касаюсь ее волос, на то что она улыбается мне, когда я вхожу в дверь, в ее глазах я вижу, что мой парашют вот-вот не сработает, и мне предстоит свободное падение в одиночество, впереди меня не ждёт ничего, кроме страшного удара.

Ее взгляд на мгновение рассеивается. Она подносит кислородную маску ко рту и делает глубокий вдох. Когда она убирает ее, то снова заставляет себя улыбнуться.

– Сколько лет твоему ребенку?

Я прищуриваюсь, удивляясь, откуда она знает это обо мне. Но тишина в комнате подсказывает ответ. Все, что происходит за этой дверью, слышно очень отчетливо.

Я убираю руку с ее волос и опускаю ее на руку, лежащую на подушке. Я мягко провожу круг вокруг того места, где капельница приклеена к ее коже.

– Ему уже одиннадцать.

Она снова улыбается:

– Я не пыталась подслушивать.

Я качаю головой:

– Все нормально. Я не пытался скрыть, что у меня есть ребенок. Я просто не знал, как заговорить об этом на первом свидании.

Я забочусь о нем, поэтому мне кажется, что я должен ограждать эту часть своей жизни, пока не буду уверен, что захочу этим поделиться.

Мэгги понимающе кивает и переворачивает руку. Она позволяет мне на мгновение провести пальцем по коже на ее запястье. Она наблюдает, как мои пальцы скользят по ее ладони, вниз по запястью, пока не достигают капельницы.

– Как его зовут?

– Джастис.

– Прекрасное имя.

Я улыбаюсь.

– Он замечательный ребенок.

Я продолжаю касаться ее руки, но на какое-то время мы замолкаем. Я не хочу углубляться в этот разговор еще дальше, потому что знаю, что он пойдет не туда, куда мне надо. Но в то же время, если я буду продолжать молчать, она может перехватить инициативу и снова начать рассказывать мне, почему она не хочет отношений.

– Его мать зовут Крисси, – говорю я, заполняя тишину. – Мы начали встречаться, потому что у нас было много общего. Мы оба хотели поступить в медицинскую школу при университете. Мы оба были приняты в Техасский университет. Но потом она забеременела от меня в выпускном классе. Она родила Джастиса за неделю до окончания школы.

Я перестаю гладить ее кожу и провожу пальцами по ее пальцам. Мне нравится, что она мне позволяет это. Мне нравится чувствовать, как ее рука обвивает мою.

– Я впечатлена, что вы двое родили ребенка в средней школе и все же каким-то образом сумели стать врачами.

Я ценю, что она понимает, насколько тяжело нам далось образование.

– Во время ее беременности был период, когда я перебирал другие профессии. Те, что попроще. Но когда я впервые увидел малыша, то понял, что не хочу, чтобы он считал себя обузой в нашей жизни просто потому, что мы были так молоды. Мы делали все, что могли, чтобы добиться всего, о чем мечтали. Это была непростая задача: два подростка с младенцем пытались одолеть медицинский. Но мама Крисси была и остается нашей спасительницей. Мы бы не справились без нее.

Мэгги слегка сжимает мою руку, когда я заканчиваю говорить. Это нежно и мило, как будто она про себя говорит: «Молодцы».

– А ты хороший отец?

Никто никогда не просил меня оценить мои собственные родительские способности. Я на мгновение задумываюсь, а затем отвечаю на этот вопрос с максимальной откровенностью.

– Скорее неуверенный в себе, – признаюсь я. – В большинстве случаев, когда берёшься за дело, то чувствуешь, выйдет ли толк. Но когда речь заходит о воспитании, ты не знаешь, хорош ли ты в деле, пока ребенок не вырастет. Я все время переживаю, что делаю все неправильно, и нет способа узнать так ли это, пока не станет слишком поздно.

– Думаю, твое беспокойство о том, хороший ли ты отец, говорит, что тебе не о чем беспокоиться.

Я пожимаю плечами.

Может быть и так. Но даже прямо сейчас я беспокоюсь. Так будет всегда.

Когда я упоминаю, как сильно волнуюсь за сына, на ее лице появляется тень сомнения. Я хочу забрать свои слова обратно. Я не хочу, чтобы она думала, что у меня слишком много забот. Я хочу, чтобы она думала о настоящем моменте и только о нем. Ни о завтра, ни о следующей неделе, ни о следующем году. Но это не так. Я вижу это по ее взгляду, она чувствует, что не вписывается во все это. И по тому, как она отворачивается от меня и сосредотачивается на чем угодно, только не на мне, я делаю вывод, что она вообще не видит себе места в моей жизни.

Она уже колебалась, когда думала, будто больше всего вне работы меня беспокоило, хороша ли погода для прыжков с парашютом. И даже несмотря на то, что она появилась сегодня в моем кабинете, готовая дать нам второй шанс, я вижу, что, узнав о Джастисе, она не только переменила свое мнение, но и полна еще большей решимости, чем когда выгоняла меня из своего дома.

Я отпускаю ее руку и снова подношу свою ладонь к ее лицу, проводя большим пальцем по ее щеке, чтобы вернуть ее внимание ко мне. Когда она наконец поднимает на меня глаза, я вижу, что решение уже принято. Я замечаю это во всех осколках разбитой надежды, которые блестят в ее глазах. Удивительно, как кто-то может передать так много лишь одним взглядом.

Я вздыхаю, проводя большим пальцем по ее губам.

– Не проси меня уйти.

Ее брови расходятся в стороны, и она выглядит мечущейся между тем, что она хочет, и тем, что ей нужно.

– Джейк, – говорит она. За моим именем больше ничего не следует. Мое имя повисло в воздухе, тяжелое от томления.

Я не только знаю, что не смогу переубедить ее, но и не уверен, что должен даже пытаться. Как бы мне ни хотелось снова увидеть ее, как бы я ни хотел узнать ее получше, с моей стороны нечестно умолять ее об этом. Она знает свое состояние лучше, чем кто-либо другой. Она знает, на что способна, и знает, какой хочет видеть свою жизнь. Я не могу спорить со всеми причинами, почему она не должна отталкивать меня, потому что почти уверен, что у меня были бы те же перспективы, если бы мы поменялись местами.

Может быть, поэтому мы оба такие молчаливые. Потому что я ее понимаю.

Атмосфера в комнате плотная. Она полна напряжения, притяжения и разочарования. Я пытаюсь представить себе, каково это любить ее. Потому что, если одна ночь с ней может наполнить комнату таким сильным страхом, я могу только представить, на что похоже начало сводящей с ума любви.