Текст книги "Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Она не договорила.

Пацан рванул с новой силой – дико, по-звериному. Мужик, что держал за ноги, пошатнулся, выпустил. Второй не удержал, мальчишка выскользнул, вскочил, метнулся прочь.

Люди шарахнулись, кто-то вскрикнул. Пацан пробежал несколько шагов, споткнулся о камень, и рухнул лицом вниз. Ударился головой о землю, дёрнулся раз, другой – и замер.

Тишина.

Я подошёл первым. Осторожно, медленно. Присел на корточки, перевернул его на спину. Глаза открыты, смотрят в небо. Зрачки расширены, но не двигаются. Пены больше нет, губы побелели.

Приложил пальцы к шее. Ничего. Кожа ещё тёплая, но пульса нет.

– Он мёртв, – сказал я.

Аня подошла, присела рядом. Проверила пульс, послушала дыхание. Потом закрыла мальчишке глаза.

– Мёртв, – повторила она.

Я поднялся. Люди стояли вокруг, смотрели. Кто-то крестился, кто-то просто молчал. Я знал, что будет дальше. Если всё пойдёт так же, как с тем немцем, парень очнётся, и всё повторится сначала. Бешеный, рычащий, с пеной у рта. И его снова придётся ловить, держать, убивать.

Подошли мужики. Те, что держали пацана. Один вытирал кровь с лица, второй зажимал след от укуса.

– Куда его? – спросил тот, что был постарше.

Аня посмотрела на меня.

– Везите на кладбище, – сказала она.

Мужики переглянулись. Один шагнул к телу, нагнулся.

– Сам отвезу. – сказал я.

Он выпрямился, посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но не стал. Только кивнул.

Подхватив пацана под мышки, я отнёс к пикапу, уложил в кузов. Аня стояла в дверях, смотрела.

Я сел за руль, завёл мотор. Дорога до коровника знакомая, ехал на автомате. В голове пусто.

Затормозил у ворот, заглушил мотор. Вылез, открыл борт, перекинул тело через плечо. Пошёл к двери, проволоку раскрутил с третьей попытки – пальцы не слушались.

Внутри так же темно и сыро. Я затащил тело в угол, бросил на пол. Пошёл к стене, где стоял топор. Нашарил в темноте, сжал в ладони.

Вернулся. Пацан лежал лицом вверх, глаза открыты, смотрят в потолок. Я занёс топор. Руки не дрожат. Вообще ничего не дрожит. В голове тишина.

И тут он открыл рот. Вдохнул – хрипло, глубоко, будто воздух пробивался сквозь завал. Глаза дёрнулись, зрачки сузились, нашли меня, из-за рта вырвался рык.

Я ударил ногой в грудь, повалил обратно. Он забился, зарычал, вцепился мне в голенище. Я рванулся, выдернул ногу, перехватил топор двумя руками.

Ударил. Раз. Два.

Потом положил топор, сел на пол. Руки в крови. Лицо мокрое от пота. Пацан лежит рядом, голова отдельно. Глаза закрыты.

Надо закопать.

Ноги не слушались, но я заставил себя выйти наружу. Подошёл к пикапу, вытащил из кузова лопату. Вернулся в коровник.

Выбрал место у стены, где земля помягче. Вонзил лопату, надавил ногой. Земля поддалась – сырая, тяжёлая. Копал быстро, не останавливаясь. Лопата ходила ходко, комья летели в сторону. Яма вышла неглубокая – метр, может, чуть больше. Хватит.

Вернулся к телу. Пацан лежал на спине, руки раскинуты. Я взял его за плечи, перетащил к яме, столкнул внутрь. Тело упало с глухим стуком. Поправил, чтобы лежало ровно. Потом подобрал голову, отнёс в угол, к другой стене. Выкопал там ещё яму, поменьше. Опустил, засыпал.

Вернулся к первой яме. Начал закапывать. Земля шуршала, падала на тело. Я работал молча, ровно. Когда яма сравнялась с полом, прихлопал лопатой, бросил сверху несколько досок, которые валялись у стены.

Лопату прислонил к косяку. Вытер руки о штаны. Вышел на воздух.

Да, можно говорить что угодно. Что это был уже не ребёнок. Что зверь, бешеный, опасный. Что он рычал, кусался, кидался на людей. Всё это правда. Но он был мальчишкой. Худой, светловолосый. В драной рубахе не по размеру.

Перед глазами вставало его лицо. То, каким оно было, когда он лежал на земле. Спокойное, бледное. Глаза закрыты, губы сомкнуты. Обычный пацан, каких много. А потом он открыл рот, вдохнул, и в глазах зажглась бешеная, красная муть.

Я ударил. Не думал. Просто сделал. Потому что знал: если не убью сейчас, он вскочит, и всё повторится. Его снова будут ловить, держать. Кто-то пострадает. Может, серьёзно.

Но сомнение уже сидело внутри. Грызло, не отпускало.

А вдруг он бы потом стал нормальным? Вдруг это временно? Вдруг бешенство проходит, если подождать? Мы не ждали. Я не ждал. Я убил его, как только он открыл глаза. Не дал шанса.

Может, надо было связать? Приковать, как тех. Посмотреть, что будет. Может, через день, через два бешенство прошло бы. Может, он очнулся бы человеком. Спросил бы: «Где я? Что случилось?». Как дядя Саша. Как Димка.

Тот немец – он был ранен в голову. И мальчишка тоже. Осколок в голове. Может, дело в этом? Может, травма головы не даёт воскреснуть правильно? Дядя Саша – у него было истощение, обезвоживание, но голова цела. Димка – умер от ран в грудь, голова тоже не задета. Они встали людьми.

А те, у кого повреждён мозг – становятся зверями. Или овощами. Может, так?

Я еще раз вытер руки, теперь о траву. Кровь уже почти не липла. Пошёл к пикапу, сел за руль. Посмотрел на коровник в зеркало. Тёмный, серый, с пробитой крышей. Внутри – могильник. И вопрос, на который у меня нет ответа.

Глава 10

Собираться мы начали за час до рассвета. Леонид приехал затемно, привез пайки – сухари, тушёнку, несколько банок с кашей. Сложил на стол.

– Это всё? – спросил я.

– Всё, что нашёл, – ответил он. – В госпитале сказали, самим не хватает.

Я кивнул. Разделил на две равные части, сунул в вещмешки.

Дядя Саша вышел из сеней, одетый уже по-зимнему. Короткий тулуп, шапка-ушанка, рукавицы за поясом. Широкий, крепкий – не узнать.

– А ты чего в лёгкой куртке? Замёрзнешь. – Глядя на меня, посетовал он.

– Не замерзну, не переживай. Ты сам-то не рано вырядился? Не сваришься? – усмехнулся я.

Он махнул рукой, вытирая пот со лба. В доме душно, и в этой летней жаре его тулуп выглядел максимально чужеродно.

– На той стороне зима, – сказал он. – Там не сварюсь.

Я проверил автомат, пистолет, нож.

Леонид сидел на лавке, смотрел на часы – старые, позолоченные, «Ракета».

– У тебя сколько? – спросил я.

– Без двадцати четыре, – ответил он.

Я поднял руку, посмотрел на свой «Восток». Стекло царапанное, циферблат пожелтел, но идут точно.

– То же самое.

Дядя Саша достал из кармана хронометр – японский, с большим циферблатом, на потёртом кожаном ремешке. Поднёс к уху, послушал, подкрутил головку, потом снова поднёс.

– Синхронно.

Мы замолчали. Леонид поднялся.

– Значит, каждые восемь часов открываю, – сказал он. – Держу десять минут. Если вас нет – до следующего раза.

– Точно, – сказал я.

Он кивнул. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.

За окном послышался гул мотора. Фары скользнули по стене, по ковру, погасли. Дверь открылась, в сенях затопали, и на пороге появился Твердохлебов.

Он вошёл, и в комнате сразу стало тесно. Широкий, грузный, в простой рубахе с закатанными рукавами.

Огляделся.

– Собираетесь? – спросил он.

– Вроде того, – ответил я.

Он прошёл к столу, сел. Молчал. Потом сказал:

– С воздуха заметили группу немцев. Бегут по направлению к городу.

– Много? – спросил дядя Саша.

– Мотоциклы, пара грузовиков. Пехоты человек триста.

Леонид усмехнулся. Усмешка вышла кривая, но довольная.

– Городским теперь не позавидуешь, – сказал он. – Устроят им фрицы «ордунг».

Твердохлебов посмотрел на него, полез за пазуху, вытащил две пачки. Немецкие, трофейные. Положил на стол.

– Возьмите.

Я взял, протянул одну дяде Саше. Он сунул пачку в карман, кивнул.

– Спасибо, Юрий Михайлович.

Твердохлебов махнул рукой.

– Не за что. – Сдвинув брови в кучу, оглядел нас. – Присядем на дорожку.

Мы сели. Помолчали. Потом я встал, за мной – дядя Саша. Леонид поднялся, поправил костыль.

– Всё, – сказал я. – Пора.

Мы вышли во двор. Пикап стоял у крыльца, в кузове – генератор, прибор, канистра с бензином. Леонид сел за руль, я – рядом, дядя Саша забрался на заднее сиденье, придерживая автомат.

Поехали.

Дорога шла через станицу. Рассвет уже разлился по небу, и в этом сером свете руины выглядели особенно мрачно. Дома стояли с провалившимися крышами, с чёрными провалами окон. Кое-где ещё дымились головешки – вчера разбирали завалы, жгли мусор. Запах гари висел в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой за день пыли.

– Дождика бы… – ни к кому не обращаясь, посетовал Леонид.

– Грязи нам еще только не хватало. – буркнул дядя Саша, напомнив в этот момент себя того, прошлого.

Леонид не ответил, сосредоточившись на дороге. Сворачивал, объезжал ямы, воронки от снарядов. У обочины валялся остов сгоревшего немецкого бронетранспортера, на котором кто-то намалевал белой краской нецензурное слово.

Свернули к башне. Она стояла там же, огромная, кирпичная. Место сейчас глухое, от посторонних глаз далеко. Я проверил днём – сигнал здесь был, слабый, но устойчивый. И в сером мире портал должен открыться подальше от больницы, чтобы наверняка.

Леонид заглушил мотор. Мы вылезли. Вытащили генератор, прибор, поставили у подножия башни. Дядя Саша вылез, осмотрелся. Вынул рукавицы из-за пояса, надел.

– Здесь? – спросил он.

– Здесь, – ответил я.

Подключил прибор, завёл генератор. Тот затарахтел, прибор загудел, экран засветился.

Чувствуя на себе взгляд Леонида, я покосился на него. Он стоял в двух шагах, опирался на костыль, смотрел не на портал – на мои руки. Следил за каждым движением.

Я выбрал координаты, нажал «Set».

– Запомнил? – спросил я, не оборачиваясь.

– А то, – ответил он.

Я сомневался. Достаточно ли объяснил? Показал, как включать, как крутить, какую кнопку жать. Всё ли запомнил? А если перепутает? Если забудет?

Потом отмахнулся. Три действия – включить, выбрать, нажать. Леонид мужик смышлёный, не вчера родился. Справится.

Портал открылся не сразу. Сначала лёгкая рябь, потом дрожащий воздух, будто над раскалённым асфальтом. За ним – серый свет, снег, холод.

– Удачи, – сказал Леонид.

Я кивнул.

Переход привычный – холод обжигает лёгкие, снег скрипит под ногами. Рассвет здесь ещё не наступил, но небо уже светлеет, и в этом болезненно-сером свете руины выглядят как кладбище с домами-склепами.

Выйдя из портала первым, я присел, осматриваясь. Дядя Саша вывалился следом, уверенно держа автомат на груди.

Вообще, от него просто несёт энергией. Выправка, плечи расправлены, глаза горят. Не старик – кремень. Я смотрю на него и не узнаю.

Он огляделся, дышал глубоко, с наслаждением.

– Холодно, – сказал он. – Хорошо.

Я молчал. Остановился, достал дозиметр. Стрелка прыгнула, замерла на отметке около двух. Меньше, чем я ожидал. Гораздо меньше. В прошлый раз здесь было под четыре, сейчас едва два. Другой район, другие показания.

– Чисто? – спросил дядя Саша.

– Относительно, – ответил я. – Жить можно.

Вокруг – руины, снег, пустота. Ничего знакомого. Ни больницы, ни высотки. Как и планировали, вышли мы совсем в другом месте.

– Надо повыше подняться, – сказал я. – Осмотреться.

Дядя Саша кивнул. Я выбрал самую высокую многоэтажку – панельную, шестнадцать этажей, с антеннами на крыше. Пошли к ней, проваливаясь в сугробы.

Подъезд завален. Обогнули, полезли через пролом в стене. Внутри темно, толком не видно, но лестница цела, хоть ступени кое-где и проломлены. Я пошёл первым, дядя Саша за мной, держась за перила.

На десятом этаже я остановился, прислушался. Тишина. Поднялись выше. Лестница кончилась, последний пролёт упирался в железную дверь. Я толкнул – она поддалась в натяжку, и мы вышли на крышу.

Ветер ударил в лицо, рванул полы куртки. Здесь было пусто и холодно. Вокруг – обломки антенн, погнутые, без тросов. В углу валялась ржавая бочка, на боку, занесённая снегом. У парапета – горка консервных банок, почерневших от времени.

Я достал бинокль, прильнул к окулярам.

Вокруг, сколько хватало глаз, расстилался город. Дома, улицы, заводские трубы, пустыри. Везде снег, везде тишина. Ни огонька, ни дыма, ни движения.

Слева, у горизонта, торчал строительный кран – стрела обломана, кабина съехала набок, висит на тросах. Дальше, за ним, наполовину обломанная телебашня: верхняя секция согнулась и повисла. Вдали, за домами, угадывалась река – широкая, серая, замёрзшая. На правом берегу, на удивление, уцелело «чертово» колесо. Колесо стояло криво, кабинки повываливались, но ржавая ферма ещё держалась. Рядом с ним – обгоревший остов автодрома, пустой, засыпанный сугробами.

Я медленно вёл биноклем, ища знакомые очертания. Ничего. Район чужой, незнакомый.

– Видишь что? – спросил дядя Саша.

– Пока нет.

Он молчал, не торопил. Я обвёл горизонт, задержался на каждой высотке, на каждой трубе. И наконец заметил. Далеко, на краю города, торчала знакомая двадцатиэтажка, та, с которой я осматривался первый раз. Я узнал её по излому крыши – плита там повисла, как сломанное крыло.

– Вижу, – сказал я. – Туда.

Дядя Саша взял бинокль, посмотрел, кивнул.

– Далековато.

– Километров десять, не меньше.

Он опустил бинокль, спрятал за пазуху.

– Тогда пошли, чего время терять…

Спустились быстрее чем шли наверх, успев прочувствовать разницу температур. Внизу было не так холодно, или, скорее, не так ветрено. Мы шли медленно, держась теней, обходя открытые пространства. Я впереди, дядя Саша за мной. Он шёл уверенно, легко – не старик, а охотник. Останавливался, прислушивался, снова шёл.

Руины тянулись бесконечно. Дома с пустыми окнами, обгоревшие остовы машин, покосившиеся столбы. В одном месте дорогу перегородил еще один кран, на этот раз упавший – стрела воткнулась в землю, кабина оторвалась и лежала рядом. Обогнули, держась подальше.

В одном месте я остановился, поднял руку, замер. Дядя Саша шепнул:

– Что?

Краем глаза я уловил движение – тень мелькнула за разбитым окном соседнего дома. Вроде как чья-то фигура, пригнувшись, скользнула в глубину комнаты. Я вгляделся, прищурился. Ничего. Только ветер колыхал обрывок занавески.

– Показалось.

Пошли дальше. В одном месте дорога была почти полностью разворочена – воронка от какой-то огромной бомбы. Кое-как обогнули по краю, держась за обломки стены.

Через час остановились. Дядя Саша достал термос, сделал глоток, передал мне. Горячий кофе заставил вспомнить о доме.

– Сколько прошли? – спросил он.

– Пятая часть, может.

Он кивнул, спрятал термос.

– Идём.

Дальше пошли быстрее. Я так же вёл, он прикрывал. Миновали пустырь, за ним – квартал частных домов. Заборы повалены, крыши провалились, местами из сугробов торчали только печные трубы. В одном дворе – детская площадка, качели перекручены, карусель занесена снегом.

За следующим поворотом – школа. Трёхэтажная, с выбитыми окнами, на фасаде ещё висел лозунг, буквы облупились, не разобрать. На крыше – пустой флагшток.

Еще через два часа вышли к промзоне. Ржавые трубы, разбитые цеха, груды металлолома. Снег здесь был серый, местами в масляных пятнах. Дядя Саша остановился, понюхал воздух.

– Чем-то пахнет, – сказал он.

Я тоже почуял. Горелым, химией, чем-то вроде газа. Постояли, прислушались. Тишина.

– Идём, – сказал дядя Саша. – Осторожно.

Двинулись вдоль забора, держась теней. За одним из цехов – следы. Шины, грузовик недавно проезжал. Дядя Саша присел, потрогал колею.

– Не сегодня, – сказал он. – Вчера, может.

Промзона тянулась долго. Мы обходили разбитые корпуса, перелезали через груды шлака, проваливались в ямы, присыпанные снегом. Солнце садилось, воздух становился холоднее. Конец промзоны обозначился ржавым забором с дырами.

Мы вышли к спальному району. Я узнал улицу, двор, ту высотку, где мы были в прошлый раз. Но идти напрямик нельзя – слишком открыто.

Дядя Саша молчал, только иногда останавливался, прислушивался.

Через два квартала я замер. Впереди, за полуразрушенной школой, виднелся пустырь. Тот, откуда в прошлый раз вышли танки. Я узнал его по ржавым цистернам, торчащим из снега, по бетонным блокам, сложенным в штабеля.

Интуиция кричала об опасности.

Я присел за обломком стены, достал бинокль. Дядя Саша замер рядом, не дышал.

В бинокль я разглядел фигуры. Пятеро, нет – семеро. В камуфляже, с автоматами. Они стояли у цистерн, курили, переговаривались. Рядом – два бронетранспортёра с заглушенными моторами. Особо не прятались, да и от кого?

– Засада, – шепнул я.

Дядя Саша взял бинокль, посмотрел.

– Нас ждут? – спросил он.

– Наверняка.

Идти напрямую нельзя, ежу понятно. Оставалось одно – в обход. Да и это не гарантирует что не напоремся на такой же пост или просто наблюдателя в окне. Дроны тоже нельзя исключать, противник технологично подкован, это факт.

Он вернул бинокль, потёр глаза.

– Обходим?

– Ну а что ещё остается?

Мы отползли назад, углубились во дворы, стараясь на открытых местах не светиться. Прошли, встали под козырьком. Осмотрелись – и дальше, до следующего укрытия. В одном месте пришлось лезть через пролом в заборе. Дядя Саша зацепился тулупом за арматуру, порвал и долго матерился по этому поводу.

Солнце уже почти село, и сильно похолодало, когда мы подобрались почти к цели. Идти оставалось совсем недолго, но искать Олега впотьмах не было никакого желания.

– Не успеваем, – сказал дядя Саша. – Надо искать ночлег.

Мы свернули в ближайший двор, решив поискать место в панельной пятиэтажке. В подъезде было темновато, поэтому я включил фонарь, повёл лучом. Стены в трещинах, ступени выщерблены, перила сломаны. На первом этаже – несколько дверей, все сорваны с петель.

– Может, в подвал? – предложил дядя Саша и, не дожидаясь ответа, шагнул на ведущую вниз лестницу.

Я подошёл следом. Спустились. Внизу – длинный коридор, по бокам какие-то кладовки. Дядя Саша толкнул одну дверь – заперто. Вторую – открылась.

Комнатка оказалась небольшой, метра два на три. Бетонные стены, такой же потолок. В углу – старая кушетка, набитая ватой, которая вылезала наружу. На стене – железная труба канализации.

– Подойдёт, – сказал я.

От желания разжечь костёр пришлось отказаться – мы сейчас находились под самым носом у противника, и дым мог легко выдать. Но просто подогреть еду не возбранялось.

Я достал из вещмешка две таблетки сухого спирта, положил их на бетонный пол, чиркнул зажигалкой. Из того же комплекта вытащил подставочки, установил над таблетками. Достал банку с кашей, вскрыл ножом, поставил подогреваться. Дядя Саша молча протянул свою банку с тушёнкой – я поставил на вторую подставку.

Прежде чем банки зашипели, нагреваясь, ждали довольно долго – минут десять, может, больше. Показалось, что даже в комнате стало чуть теплее.

Когда ужин основательно разогрелся, я сдвинул обе таблетки вместе, добавил третью. Достал алюминиевую кружку. Кофе в термосах кончился ещё по дороге – последние глотки мы выпили часа три назад. Оставалась только вода.

Налил из фляги, поставил кружку на огонь.

Закипело быстро. Пузыри побежали со дна, кружка задымилась. Я снял кружку с огня, сыпанул туда растворимого кофе – щедро, не жалея, – и кусочек сахара. Размешал ножом, отдал дяде Саше.

Он взял, отхлебнул осторожно, обжигаясь, прикрыл глаза. Потом вернул.

– Хорош, – сказал он. – Горячий.

Я пил, грея руки об алюминий. Кофе горчил, сахар почти не чувствовался, но на холоде и такой напиток заходил на «ура».

Дядя Саша достал сигареты – те, что дал Твердохлебов. Вытащил одну, прикурил от зажигалки, выпустил дым в потолок. Сидел, смотрел на красный огонёк.

– Как думаешь искать наших? – спросил он.

Я отставил кружку, облизал пересохшие губы.

Стоило рассказать про сон? Сны мне снились вещие – факт. Но этот – странный. Мало того что в нём я убил кучу подготовленного народа голыми руками, так ещё и в виде призрака. Или как назвать того, кто делает что-то реальное во сне? И проснувшись, я был уверен – это было наяву. Чувствовал хруст позвонков, тяжесть тел, которые падают на бетон.

А теперь сомневался. Чем больше проходило времени, тем сильнее сомневался. Может, действительно просто приснилось? Может, мозг сыграл шутку и мы сейчас топаем не пойми куда?

– Не знаю, – сказал я. – Могу только предполагать.

– И?

– Если Олег жив, он будет уходить к центру, там, где домов погуще. Выберет что-то с обзором, отдельно стоящее.

Дядя Саша кивнул, ничего больше не спрашивая. Я передал ему кружку, достал свою пачку сигарет, прикурил, затянулся, задумался о том, что ничего в последнее время не понимаю, ибо мозг мой не рассчитан на такие нагрузки. Я обычный, самый простой человек. В школе математику не с первого раза писал. Русский вообще не давался – эти разборы предложений, падежи, спряжения. Да и сейчас, оно понятно, своих выручать идём, но ведь не только?

Действуя на грани здравого смысла и интуиции, я знал одно: здесь, в этом «походе», должно решиться что-то большее. Что-то, чего я пока не знаю. Но без чего нельзя обойтись. Что это? Где это? – Я не знал. Не было даже предположений.

Забрать Олега и тех, кто выжил? Да, это важно. Ради этого мы пришли. Но ведь не только. Я чувствовал – есть ещё что-то. Какая-то нить, которую нужно ухватить. Какой-то узел, который нужно развязать.

Я никогда не верил в судьбу. Не верил в предначертанное, в то, что кто-то наверху решает за нас.

Но сейчас я верил в одно: надо идти. Надо делать. Не думая, не просчитывая. Просто делать. Потому что если я остановлюсь, если начну сомневаться – всё рухнет.

Как в той притче, где мудреца спросили: «Как ты узнаёшь, куда идти?» Он ответил: «Я делаю шаг и смотрю, куда он меня приведёт».

Вот и я делал шаг. А куда он приведёт – увидим.

Дядя Саша докурил, затушил окурок о стену.

– Спать давай, – сказал он. – Завтра рано вставать.

Я кивнул, с завистью глядя, как он устроился на своей половине, закутавшись поплотнее в тулуп.

Надо было тоже что-то посерьёзнее надеть. Куртка так-то тёплая, но спать комфортней было бы в чём-то посерьёзнее. Жалея о своей непредусмотрительности, я положил под голову вещмешок, поставил автомат у стены, так, чтобы можно быстро взять, выключил фонарь и едва закрыв глаза, уснул.